У бабы Нади

Эта газета «У бабы Нади» о людях пенсионного возраста, их жизни. Свою газету я хочу выпускать на безвозмездной основе, то есть всем желающим рассказать о себе, о своих родных, близких и просто знакомых людях не будут выплачиваться гонорары. Нет у меня на то денег. И не знаю, будут ли. Для публикации необходимо отправить свою статью на мою почту, желательно в электронном виде и после ее прочтения и редактирования, затем согласования с автором она будет выпущена. Ответственность за материал представленный к опубликованию несет автор.

Авторами могут быть учащиеся школ и других учебных заведений: училищ, колледжей, институтов, университетов, академий, рабочие и инженеры, учителя и доктора наук, даже журналисты, если они готовы не требовать с меня денег. Всем, всем, всем открыта страница газеты: «У бабы Нади» и не одна, рубрик предостаточно. Есть выбор.

Рубрики газеты «У бабы Нади», таковы, что она в отличие от обычной не должна иметь срока давности, о ней нельзя сказать, что она «свежая», или же «не свежая». Моя газета должна быть интересной и востребованной и сегодня и завтра, через год и через три…, хотя бы потому, что жизнь человека, наполненная многими событиями, и рассказанная умело, хорошим языком способна затронуть любого в любое время. Правда, прежде она должна затронуть меня, главного редактора. Но это вначале, затем я надеюсь, что у меня появятся помощники, которые часть работы возьмут на себя. Уж тогда вы мои корреспонденты должны будете заинтересовать и их.

Рубрики представленные в первом номере газеты: «У бабы Нади»… могут быть несколько изменены, подкорректированы. Я готов внести и новые — это будет зависеть от читателей, а также от материалов, присылаемых вами в газету. Жизнь покажет.

Главный редактор Пётр Сосновский

— Не до того было, чтобы предаваться размышлениям о дне, месяце и годе рождения. Время было тяжелое, — говорила мне мать. Я не раз интересовался, спрашивал:

— Если хочешь, посмотри в паспорте, там все написано.

— Давай!

Мать лезла в комод, доставала и протягивала мне красную книжицу: — На, бери. — Я открывал паспорт, листал его страницы.

Но все это было не то. Война перепутала дни месяцы и года рождения многих людей, знакомая матери Анна Ивановна — она учила в школе меня и моего брата оказалась на много лет младше своего возраста и, дорабатывая до пенсии, с трудом передвигала ноги, — она была попорчена болезнью. Другая женщина — родственница моего отца — наоборот — носилась, как лошадь, хотя и приближалась к столетнему рубежу, ей было далеко за восьмой десяток.

После прихода в 1943 году Красной армии (тогда она так называлась) и освобождения Брянщины от фашистских оккупантов была проведена перепись населения. В день ее проведения мать, тогда еще девочка работала на колхозном поле, и сведения о ней и о двух ее сестрах — их тоже на тот момент не оказалось дома, подала соседка Кичиха. Она долго не думала, ориентировалась на своих детей: Володю и Леню. Отсюда произошла ошибка. Изменить что-либо было не возможно: до начала войны мать, окончив семь классов, отправила в медицинское училище в город Клинцы Брянской области документы (в том числе метрическое свидетельство). После ездила, искала, — не нашла. Они пропали.

Так что моя мать Надежда Кондратьевна Коряка родилась 23 сентября 1925 года в селе Калиновка (раньше она называлась Винокуровщиной) Чуровичского района Брянской области. Правда, ей и сейчас по прошествии многих лет кажется, что она родилась не в сентябре, а в июле месяце. Но уже ничего исправить нельзя.

Моя мать родилась в крестьянской семье Коряко Кондрата Фомича и Дарьи Ивановны. Была вторым ребенком после брата Николая. Рядом находились младшие сестры: Вера и Люба.

Маленькая Надя пошла в школу поздно, «не своим годом» после голодовки 1933 года. Родители отдали свою дочь в начальную школу, которая находилась рядом в поселке Новый Варин. Старший брат Коля тогда учился в районе Чуровичи в вечерней школе, он был старше на пять лет, жил в селе Крапивном у дедушки Ивана.

Начальная школа была построена «новой властью» не только для детей Нового Варина и Калиновки, но и деревень Вознесенск, Дубрава. Ее построили на бывшей земле помещика Жука. В школе работала и жила учительница — попова дочка Мария Александровна. Она с мужем Борисом Яковлевичем — занимала две комнаты. Борис Яковлевич учился на педагога в городе Новозыбкове и по мере возможности помогал жене. После окончания института он и его жена уехали. В школу прислали учителей: Шайдуко Кирилла Яковлевича (жена у него тоже была учительницей, — преподавала) и Григория Константиновича (фамилии мать не помнит).

Мария Александровна учила все четыре класса. В одной классной комнате находилось два класса и в другой. Во время урока учительница ходила из комнаты в комнату. На перерывах дети в коридоре играли в «камушки». На полу рассыпались камушки, затем играющий правой рукой брал один из них и подбрасывал его, в тоже время левой рукой пред тем как поймать брошенный вверх должен был взять с пола другой. Если он собирал все камушки, то после раскладывал их на полу по два и проделывал те же действия только с двумя: два камушка подбрасывал и два брал с пола, затем по три и так далее. Камушки нельзя было ронять, иначе в игру вступал другой человек.

Маленькая Надя играла с азартом и часто успешно.

Однажды рядом с нею на корточки присел Борис Яковлевич — муж Марии Александровны и спросил:

— А ты в кого такая красивая? — Маленькая Надя была занята игрой и за нее ответила подруга: — Она в мать.

Училась Надя Коряко на четверки и пятерки лучше своей сестры Веры. Они были погодками.

Праздник — «Новый год» был самым лучшим из всех, проводимых в школе. Его встречали поздно и гуляния проходили до часу ночи. Дети приходили в школу засветло. Их никто не провожал и не встречал, лишь только до дальней деревни Дубравы находился доброволец — кто-нибудь из учителей или же родителей. Однажды дети из Дубравы, не дождавшись окончания праздника, сами ушли домой. На улице была сильная метель. Один из ребятишек отбился, долго петлял и, найдя стог сена, забрался в него. Его искали несколько дней, нашли замерзшим и после этого случая праздник перенесли на дневное время. Новый год стали встречать первого января.

Отучившись четыре года в «началке» Надя Коряко отправилась учиться в районную среднюю общеобразовательную школу, которая находилась в Чуровичах. Сестра Вера шла на класс ниже и через год должна была составить ей компанию, но она не захотела продолжать образование и ограничилась только начальной. А вот младшая сестра Люба, как и мать, окончила семь классов.

Надя Коряко запомнила, что их в школу водил старшеклассник Тимофей — серьезный парень. Его отец Андрей дружил с ее отцом. Сблизились они, когда мужчин «забирали» на войну — «первую с немцем». Кондрат и Андрей прятались от призыва в картошке. На войну их все-таки отправили. Им посчастливилось, — они вернулись домой. Правда, за отклонение от призыва у них из хозяйств забрали по корове. Дед матери Иван после долго возмущался, — выбрали и увели из сарая самую лучшую животину — его.

— Пять коров, нет бы взяли корову Дарьи — приданное, или же одну из коров сына, так нет же…

Надежда Коряко в Чуровичской общеобразовательной средней школе училась в пятом, шестом и седьмом классах. Могла продолжить обучение, ходить в восьмой, девятый и десятый классы их в то время сделали бесплатными, а до этого необходимо было платить, не гроши — приличные деньги — суммы, составлявшие полтары — две месячные зарплаты учителя. Не продолжила. Надежда решила пойти учиться в медицинское училище на фельдшера и подала документы. Это было в 1941 году.

Учится, Надежде не пришлось. Профессию фельдшера она не получила. Началась «вторая война с немцем». Она началась неожиданно. В сентябре в поселке появилась немецкая разведка — два мотоциклиста. Они покрутились и уехали, после чего мужчины собрались и поделили между собой колхозное добро в зависимости от трудодней. Рожь отдали снопами, картофель грядами. Люди убрали урожай и спрятали его в ожидании немецких войск. Колхозное начальство многих хозяйств не знали, что делать и их добро попало фашистам, — немцы наступали быстро.

Семья Коряко в то время перебралась в поселок Новый Варин, который вначале был организован на бумаге где-то в Чуровичском райкоме, а может быть и в областном — в Брянске, а затем воплощен в жизнь. Калиновка подлежала сносу. Отец Надежды взял ссуду и построил дом на Новом Варине. После войны ссуду взыскали. Выплачивать займ пришлось матери — копеечка в копеечку, денег не хватало, для чего она из хозяйства продала здорового быка. Правда, соседи говорили, что можно было и не платить. Деньги были выданы отцу, а его тогда уже не было: Кондрат Фомич умер от заражения крови: проколол ногу ржавым гвоздем, когда раскрывал старый сарай в колхозе. Умер и старший брат Надежды — Николай. Он пас коров и попал под дождь, промок, заболел пневмонией. Лечения никакого не было. Сестра Вера тоже болела пневмонией, ее тоже не лечили, — это было уже вовремя войны, но она выжила. Дарья Ивановна с дочерями Надеждой, Верой и Любой, годы оккупации провела в страхе, не за себя, за семью. Надежду — мою мать чуть было не забрали в Германию. Она ее «вытащила»: отнесла в Чуровичи старосте трех литровую банку самогона и такую же посудину с медом.

— Я сердечница и в любой момент могу умереть, — сказала мать старосте. — У меня на руках трое детей. Надежда старшая. Если что, на кого я их оставлю… — Староста внял словам Дарьи Ивановны и внес Надежду Коряко в отдельный список. Перед окончательной медицинской проверкой велел ей накуриться «китайского чая», что Надежда и сделала. У нее обнаружилось сильное сердцебиение и девушку отправили домой. Дарья Ивановна не намного пережила своего мужа Кондрата Фомича, умерла в 1943 году, но не от болезни сердца — язвы желудка. Вначале она до неузнаваемости изменилась, сбросила вес, — похудела, затем после освобождения Брянщины от фашистских захватчиков ей неожиданно стало плохо — пошла кровь. Врач из Чурович Мария Ивановна осмотрела Дарью Ивановну и ничего не могла сделать, другой врач из военного передвижного госпиталя тоже был бессилен.

Надежда, Вера и маленькая Люба остались одни. Любу хотели отправить в детский дом, но председатель колхоза сказал матери:

— Сидите дома, иначе потеряетесь. Трудно будет, — отправим вас, кормится по дворам. Не бросим.

Победу встретили на приусадебном участке, — сеяли. Из Чурович пришла девушка и сообщила. Сосед дед Роголь, находившейся недалеко, услышал, тут же упал на колени и принялся молиться, а девушка из Чурович пошла по другим дворам с благой вестью. Обошла всех в поселке.

Колхозники были не выездными. После войны появилась возможность уехать. Из Чуровичского райкома пришла разнарядка мобилизовать молодых девушек на работы в шахтах. Надежда Коряко подобно отцу, чтобы уклониться пряталась на огороде, затем уехала с соседкой на заработки в Москву, оставив маленькую сестру Любу на Веру.

Соседка устроила Надежду Коряко в столовую фабрично-заводского училища (ФЗУ) Люблинского литейно-механического завода, раздатчицей. За работу платили немного, правда, можно было питаться в столовой. Надежда во время своего дежурства Брянским парням всегда приносила лишние порции, вместо двух — три и они радовались, когда была ее смена.

Однажды тетя Оля — главная по залу в столовой попросила Надежду отнести завтрак директору ФЗУ, подождать и после того как он покушает забрать посуду. Она понесла завтрак. Директор принялся девушку расспрашивать: «Кто такая? Откуда родом? Есть ли родители?» — и, узнав, что нет, сказал:

— Я буду тебе и отец и мать! У тебя нет специальности, ты должна ее получить. Я дам тебе пропуск на завод и направлю к Елизавете Петровне. Она отличный специалист, научит тебя. А Ольгу я попрошу, чтобы тебя отпускала.

Надежда Коряка закончила ФЗУ и как лучшая из выпускниц была направлена в инструментальный цех.

Время, было голодное, — жили по карточкам. Ложились спать с урчащими желудками. Надежда была девушкой сообразительной. Однажды был выходной и «народ» бездельничал:

— Девчата, кто не хочет пролеживать кровать? — спросила Надежда, идемте за мной, подработаем и поедим. — Поднялась подруга Ольга. Они, собрав все свои деньги, и взяв в долг у подруг, отправились в коммерческий магазин. Там купили несколько буханок хлеба, но, прежде, отстояв огромную очередь, затем этот хлеб продали на вокзале несколько дороже, оставив себе одну буханку. Она была за работу.

Голодное время вынудило Надежду Коряко уехать из Москвы. Она не дождалась нескольких месяцев, — отменили карточки. Была возможность устроить свою жизнь, — направить по непривычному руслу — хватало смекалки и ума, находились люди готовые помочь девушке без отца и матери. Надежда Коряко была стахановкой, о ней писали в заводской газете, направляли учиться без отрыва от производства в Московский вечерний металлургический институт, его филиал располагался на заводе. Не знаю что и думать я учился в этом институте и окончил его. При этом не догадывался, что его студенткой могла быть и моя мать.

— Лучше работать в колхозе, и есть картошку, чем умереть с голода, — сказала Надежда Коряко своей подруге, та согласилась и они удрали, оставив документы. В колхозе документы были не нужны.

В 1950 году Надежда Коряко на ярмарке в Чуровичах нашла себе мужа.

— Девчата, видите того мордастого волосатого парня? Он мой, — сказала девушка. Слова ее оказались пророческими. Скоро она вышла замуж.

Первое время молодая пара жила в поселке Новый Варин в доме Надежды. Вера сестра Надежды уехала в Москву, там вышла замуж и осталась, младшая сестра Люба завербовалась в город Тулу на работы.

В поселке Новый Варин родились я — Петр и мой брат Александр. Мой брат Василий и сестра Анна родились в Чуровичах. Тогда Чуровичи уже не были районом. Они вошли в состав Климовского района.

На Варине мать работала в магазине, а отец заготовителем. Прожили два года, затем купили в Чуровичах дом, но жить не стали, завербовались и уехали в большой промышленный город Магнитогорск. Хотели там остаться, но мне и моему брату не подходил климат, — мы часто болели, пришлось вернуться и поселиться в своем доме в Чуровичах. Работать матери можно было где угодно, но только не в Чуровичах. Мой отец был из старообрядческой семьи, и у них женам нельзя было работать. Мать занималась детьми и хозяйством: у нас была корова, держали свиньей, кур, уток.

Стаж мать нарабатывала после того, когда я уже был взрослым жил в Москве, учился, работал. Она много лет работала в Чуровичской средней общеобразовательной школе.

В 1980 году мать пошла на пенсию, из школы уволилась. Мой отец тоже после ухода на пенсию ни дня не работал, — занимался хозяйством, и землей — работы хватало. А еще время было сытое.

Однажды я приехал из Москвы в Чуровичи к родителям со своей маленькой дочкой. Мы устроились на диване у телевизора. Мать, вспомнив свое полуголодное детство, и такую же юность вдруг сказала:

— Вот бы поднялись мои родители и взглянули, как мы живем? — помолчала, а затем, взглянув на отца и переведя взгляд на меня, продолжила, — или хотя бы твоя бабушка Вера Борисовна?

— Да, — сказал я, — и взглянул на экран телевизора, — там шла трансляция партийного съезда, выступал новый, очередной генеральный секретарь — человек с «черной отметиной» на голове.

— Ну, если бы она увидела телевизор и вот этого, то, наверняка, закричала бы: — Бес, изыди нечистая, и тут же снова умерла.

Не до того было, мы и подумать не могли, что слова матери окажутся пророческими. Но тогда Надежда Кондратьевна не знала что ветер перемен с приходом нового «царя», правильнее сказать «полуцарка» — не было у него той грамотности, которой были наделены самодержцы российские, — ничего хорошего ей не сулил, да и другим пенсионерам, не следовало ожидать сытой старости, потому что ветром перемен дохнуло с Чернобольской атомной электростанции. Она находилась рядом в восьмидесяти километрах от Чурович. Это было только начало, затем непонятная перестройка — ее в народе назвали «пересройкой» доконала народ. Никакие нововведения генерального секретаря ничего хорошего народу не дали. Ладно, все бы ничего, потерпели, привыкли терпеть, выжили, но разрушилась могучая страна…

Как ни тяжело было жить в Москве, я подобно матери не уехал, чтобы выживать с семьей на картошке, — я нашел способ возить ее из Чурович в город. Удержался до лучших времен.

В 2001 году мать стала вдовой, — отец умер. Он бы пожил, но получил приличную дозу облучения. Наравне с ним получил большую дозу облучения и директор Чуровичской средней школы Третьяков. Он умер задолго до отца.

Сейчас матери более восьмидесяти лет. Она живет одна. Рядом недалеко живет мой брат Александр с женой, а минутах в пятнадцати в центре Чурович другой мой брат, младший со своей семьей.

Записал Пётр Сосновский, Чуровичи, 2009 г.

Старшему поколению известна цитата: «Коммунизм — это Советская власть плюс электрификация всей страны». Электричество в селе Чуровичи Брянской области на нашей улице Пролетарской, а по-местному — Сибировке появилось в шестидесятых годах. Оно было, но только в центре, так как в нем была необходимость: в доме культуры крутили фильмы, правление совхоза потребляло, так же оно использовалось в больнице, в школе, училище и других учреждениях. Газ тогда не во всех городах был. О нем в селе и не знали.

Для отопления и приготовления пищи сельчане применяли русские печи — зимой; летом стряпали на керосинках, керогазах, примусах. Примусы и керогазы были дороги и не поэтому использовались не во всех домах; широкое применение нашли «неторопливые» керосинками. Для приготовления пищи требовались часы. Для домашней скотины, например, свиньи, чтобы сварить чугунок с картошкой, необходимо было затратить целый день. Наверное, поэтому о керосинке поставленной с утра хозяева порой и забывали. Из-за чего случались пожары. Так однажды сгорел соседский дом у Малеевых, да и не только у них.

Газ в селе появился в восьмидесятых годах прошлого века, вначале привозной — в баллонах, затем в девяностых — стали тянуть ветки газопроводов. Причин несколько: первая — после Чернобыльской катастрофы в связи радиоактивным заражением земель Брянской области использование леса для хозяйственных нужд стало не безопасно и еще одна — произошло разъединение республик, и для продажи газа необходимо было искать новые пути для его транспортировки в Европу — через Беларусь. Так что в пору теперь говорить: «Капитализм — это нищета плюс газификация отдельной части страны, например, Брянской области».

Электричество на нашей улице провели быстро — к проводам радио добавили провода электросети. Дядя Федя — электрик ходил по домам и предлагал услуги. Проводка обходилась дешево. Возможно оттого, что была государственная программа. Лампа, ее свет стал для нас очень тусклым. Мы не могли его сравнить с лампой электрической. Появление электричества дало возможность несколько позже приобрести электроплитку, телевизор, холодильник, проигрыватель пластинок и прочие приборы необходимые в быту.

Газ было бы проще и дешевле провести вместе со всеми, но тогда желания ни у матери, ни у отца не было. Отец был участником Великой отечественной войны, и администрация района будто бы даже изъявляла готовность оказать помощь, вернуть часть затраченных денег. Не всем, но вернули. Правда, тогда денег не было, жили очень бедно. Наверное, по этой причине и не провели.

Я приехал с деньгами из Москвы в Чуровичи к матери. Их, денег было недостаточно, но хватало для того, чтобы сделать проект и я отправился в район — Климово, в Горгаз и подал заявку.

До каких пор матери мучиться, — подумал я, — заносить дрова из сарая, забираться по лесенке на печь и открывать трубу, растапливать печь, следить за ней, а затем снова забираться наверх — закрывать трубу. Она уже немолодая — за восемьдесят лет ей. Был жив отец, он помогал, а одной тяжело, хотя недалеко по-соседству живет мой средний брат Александр, подальше другой — младший, Василий. Они помогают, но это от случая к случаю.

Мне бы конечно проект нужно было заказать пораньше, не в мае, а еще зимой — быстрее было бы. А так после подачи заявки дней через пять-десять приехал представитель «Горгаза» сделал лазерной линейкой необходимые замеры помещений, выяснил какие газовые приборы, мы хотим устанавливать — котел для отопления и плиту — показал, где их удобно будет расположить, и уехал. Да, и еще предложил оплатить за проект ему лично или же подъехать в представительство и заплатить через кассу. Не поленился, назвал сумму необходимую для работ по протяжке газовой трубы в дом. Я оплатил ему за проект и день-два на том выиграл, так как договор был оформлен на момент передачи денег.

Медленно потянулись дни. Разработка проекта заняла чуть более двух месяцев. За это время я съездил к себе в Москву, взял еще энную суму денег, захватил с собой сына и вернулся. Конечно, если бы кто подсказал, мог бы заняться установкой системы отопления не дожидаясь окончания проекта, он для этого был не нужен — умельцы-сварщики сами хорошо ориентировались и довольно грамотно протягивали трубы. Администрация «Горгаза» и ее служба занималась лишь только разработкой проекта, подводкой газа к дому, затем внутрь его в нашем случае в коридор, устанавливала счетчик, делала отводы на котел и плиту и все.

Два месяца было потеряно, может быть меньше, так как после вручения проекта работники «Горгаза» не сразу бросились выполнять необходимые работы. Недели две прошло, позвонили и попросили подготовить траншею от дома до ветки с газом, проходящей вдоль улицы.

Я позвал сына, племянника — сына младшего брата и мы, сделав разметку, принялись копать траншею. Вовремя проведения работ, мы не раз звонили в представительство, выясняя каковы должны быть размеры этой самой траншеи — место возле стыка труб было на проекте — здесь вопросов не было.

Намучились мы, разыскивая газовую трубу. Указатели на столбах оказались не точными, возможно, из-за того, что их нанесли значительно позже, когда труба уже была засыпана грунтом. Эти неточные данные имелись в «Горгазе» и на них Климовское представительство ориентировалось, оттого от меня как от заказчика не потребовали согласований не с ГАИ не с дорожной службой. А зачем? До дороги десять метром, должно было быть десять метром. Трубу мы нашли — раскопали у самого края дороги и дороги не простой — трассы. Я попытался обезопасить попадание автомобилей в яму: поставил столбы, натянул сигнальное ограждение, подвесил красные из ткани флажки и сообщил администрации «Горгаза» о том, что траншея выкопана и необходимо как можно быстрее «бросить» трубу — дорога рядом. У них была возможность сообщить мне, что если дорога рядом, то необходимо согласование с ГАИ и дорожной службой — не сообщили. Через день появились дорожники и подняли крик, на другой день приехала машина из ГАИ и мать оштрафовали на полтары тысячи рублей. Я сказал милиционеру, что мы не будем платить.

— Не платите, — ответил он. — Через месяц, после суда, — вам на нем присутствовать ненужно, — будет вынесен приговор. Затем приедет пристав, пройдется по дому и что найдет ценное, то и заберет, например, телевизор, его он оценит в сто рублей, «тарелку» — обычное телевидение в Чуровичах не работает — наверное, по причине того, что рядом граница с Украиной и Белоруссией, — даст за нее тысячу и еще что-нибудь найдет. Так что решайте? Да — это не у нас в Москве — здесь законы работают — работают и держат нищих старушек по струнке, не бвзд…, не пер… Пришлось раскошелиться — выяснять кто прав, кто виноват не было времени, да и себе дороже.

Одно для себя я выяснил, что даже если бы я согласовал проект с ГАИ и дорожной службой, ничего особенного не произошло. Моего ограждения и красных флажков было бы достаточно. В случае попадания автомобиля в яму, я бы не нес ответственности, за случившееся.

Я, заплатив штраф, принялся названивать в «Горгаз» и, наконец, однажды, приехала грузовая машина с прицепом — генератором и была проложена труба, но лишь частично: до газовой трубы она не доставала. В коридоре все было сделано: установлен счетчик, который был куплен мной заблаговременно и отводы к котлу и плите. Один из работников посетовал, что я не делаю отопление. Он сказал:

— Это ваша работа. Нам до этого нет дела. Нас не ждите, иначе мы не подключим газ до тех пор, пока вы не сделаете все в доме. Ищите людей, нанимайте… Да и еще покрасьте трубу на улице в желтый цвет.

Пришлось крутиться — брат нашел сварщика. Он приехал, вымерил помещение, определил сколько необходимо труб и какого размера, вручил мне список и сообщил, что за работу возьмет…

Мой заказ хозяин магазина выполнил в один день и с превеликой радостью. Деньги были нужны.

Работа у сварщика заняла три дня. Специалист попался работящий. Я, увидев у него роскошную бороду, поинтересовался. Он ответил:

— Я причетник в церкви. — Помолчал и добавил: — А это — помахал газовой горелкой — мое умение из прошлой жизни. Оно то меня порой и кормит. Сейчас кризис — месяца два был без работы, а сейчас вот после вас еще ожидается один заказ…

Причетник управился быстро еще и по причине того, что я помогал: вырубал в стенах отверстия, подносил трубы, придерживал их вовремя сварки — одному неудобно. Последний штрих — залили из колодца воду и проверили герметичность — подтеков не было.

Из «Горгаза» приехали не быстро. Я был вынужден уехать в Москву к себе — сыну необходимо было приниматься за учебу в институте, и работу переложил на младшего брата Василия.

Недели через две газ был подключен к трубе, а затем еще прошло столько же, чтобы открыли кран.

— Да будет газ, — сказал я, приехав к матери, по осени. Мать согласилась, но проявила боязливость: она не знала, как растапливать котел, хотя и газовщик ей все показал. Изо дня в день я показывал ей, затем она сама пробовала. Котел был тульский, наверное, по этой причине часто гас. Пьеза зажигалка в нем работала плохо, выставленная наружу труба в ветреную погоду не обеспечивала выход воздуха, и запальник часто задувало. При задувке запальника итальянская автоматика тут же отключала котел. Пришлось вокруг трубы наставить листов шифера и оградить ее от попадания ветра внутрь. Казалось, проблема решена, но нет порой какой-то неучтенный ветрище возьмет и проскочит. Но, тем не менее, с газом хорошо — матери понравилось — удобно. Правда, печь она не выбросила — оставила, на всякий случай, а вдруг приключиться хворь, тогда можно будет протопить печь и погреться на лежанке — на трубах не полежишь.

Пётр Сосновский, Чуровичи, Брянской обл., 2009 г.

У Надежды Кондратьевны заболел низ живота. — Ну, поболит и перестанет, — подумала она. — Это у тебя грыжа сказала ей подруга Паша, вместе с которой она работала в школе уборщицей. — Ты грелку приложи. — Моя мать прикладывала грелку. Не помогло. Мой отец предложил «народное средство» сто грамм водки, ложку соли, размешать и все это выпить. Мать не пила спиртного, но под давлением отца была вынуждена: сделала два глотка. Боль не уходила, даже стала острее. Тогда она решила, что это глисты и в аптеке взяла средство для их выведения. Улучшения не наблюдалось и, потеряв три дня на самолечение, она отправилась в поликлинику показаться врачу. Была суббота. Пришла, принимала врач терапевт Майя Тихоновна. Она посмотрела мать и повела к хирургу Виктору Кузьмичу. Он попался в коридоре. Майя Тихоновна остановила его и сообщила:

— Вот Надежда Кондратьевна, ей необходима операция. Я думаю у нее аппендицит!

Хирург был подслеповат, носил очки и даже в них в полутемном коридоре не заметил мою мать.

— А где больная? — спросил он.

— А вот она, — ответила Майя Тихоновна взяла и положила руку хирурга на плечо матери.

— Идемте в мой кабинет, — сказал Виктор Кузьмич, — я посмотрю. Затем уже в кабинете он медсестре приказал:

— Быстро готовьте операционную! — Медсестра — она была дальняя родственница матери, отвела Виктора Кузьмича в сторонку и достаточно громко, так, чтобы могли слышать все находящиеся в кабинете, сказала:

— Виктор Кузьмич, вы же не до видите, а Валентина Петровна — второй хирург — отсутствует, на учебе в Брянске. Кто вам будет ассистировать?

— Не твое дело! — Что двигало подслеповатым хирургом: может быть, он хотел прославиться.

— Она уже три дня страдает, аппендицит может в любую минуту разлиться, вы понимаете? — попыталась остановить его медсестра, ничего не помогло. Тогда мать, слыша весь этот разговор, сказала Виктору Кузьмичу:

— Я ушла и закрыла мужа в доме на замок, он с ночи вернулся, сторожем в школе работает, мне его нужно открыть.

— Ну, иди, только быстро: «одна нога здесь, другая там!».

Мать вышла из кабинета, следом за ней вышла медсестра.

— В час идет автобус, садись и поезжай в районную больницу, а я попытаюсь выбить у Виктора Кузьмича для тебя направление.

Мать не знала, что и делать, зашла к Майе Тихоновне и раскричалась:

— Я не лягу на хирургический стол под нож Виктора Кузьмича. Вот если бы Валентина Петровна была, другое дело, а так надежды никакой! Уж если умирать так дома! — и выскочив из кабинета терапевта, огородами — поликлиника находилась недалеко от дома, отправилась восвояси.

Дома мать разбудила отца и сообщила ему, что у нее аппендицит и нужна срочная операция, но проблема в том… — Отец выслушал ее, и тут же побежал к соседям, у них была машина. Лус Павлович муж иностранец, привезенный Ириной Смаленой в Чуровичи на жительство согласился, внял просьбе, и хотя машина была неокончательно собрана, но на ходу тут же отправился в Климов. Добрались они быстро, — в пути ничто не помешало.

Хирург Литвяк мужчина, лет тридцати, щупленький, невысокого роста сделал операцию, был короткий день, он собирался домой, но задержался. Мать, увидев его, спросила:

— А почему вы без очков?

— А зачем мне очки, — с усмешкой ответил Литвяк. — У меня отличное зрение, я хорошо вижу!

— А-а-а, — только и сказала мать.

— Я сейчас схожу домой, покормлю детей и вернусь, а вас в это время приготовят к операции. Он удалился. Медсестра принялась оформлять документы.

— Я из Москвы, приехала к сестре, — сообщила мать медсестре, опасаясь того, что у нее нет направления, и вдруг ей откажут в операции.

— А где живет ваша сестра? — спросила медсестра.

— В Климове, на улице Пушкина 36, — мать, назвала адрес двоюродной сестры Галины.

— А я живу на улице Пушкина 35, — ответила медсестра. Чуть не попалась, — подумала мать, пронесло. В ожидании хирурга рядом прошел знакомый Неруш, он работал когда-то бухгалтером и мать отвернулась. Она боялась, что если он поздоровается с новоявленной москвичкой.

Вернулся хирург, и мать положили на операционный стол, стали делать местную анестезию. Хирург спросил:

— Больная, отчего вы так долго не обращались в поликлинику, что была за причина?

— А я думала, что у меня грыжа, затем, что у меня глисты и уж затем решила, что это что-то такое чего у меня никогда не было.

— И никогда не будет! — тут же отозвался хирург.

Мать ощутила когда нож хирурга вошел в живот, что-то горячее — кровь разлилась, она тампоном была осушена. Анестезия не помогала, мать кричала, и хирург тоже не выдержал:

— Лоб твою мать, да замолчишь ты. Такого «борова» отрастила, тебе операцию нужно было делать лет пять назад. Пять… — мать на время затихла. Литвяк окончил основную работу и принялся зашивал живот, но в это время у нее появились позывы к рвоте.

— Не смей, открой рот, иначе все насмарку, — кричала медсестра. Позывы прекратились, но мать стала терять сознание.

— Вот и все, — сказала она. Медсестра принялась ее бить ладонями по щекам.

— Ну вот, все нормально, — услышала мать ее голос, очнувшись.

На следующий день при обходе прооперированных, врач остановился возле кровати матери и спросил:

— Надежда Кондратьевна, отчего вы так кричали? Неужели было невыносимо больно? Ведь вам сделали анестезию.

— Да, да, было больно! Но я сделала два дела, — сказала она. — Вот у моей соседки, она не кричала, а сжимала кусок простыни, болят зубы и десны, а у меня нет. И еще я развила голос. — Литвяк засмеялся и пошел. Подошла медсестра:

— Надежда Кондратьевна, из Чурович привезли направление. Я знала, что вы не из Москвы. Вашу сестру Галину я знаю.

— Я соврала из-за того, что у меня не было направления, — ответила мать.

— Направление в таком случае не обязательно, вы вольны выбрать любого хирурга которому доверяете свою жизнь. Литвяк отличный хирург и то, что вы приехали к нему, правильно сделали.

— Мне бы бюллетень получить. Я работаю в школе уборщицей и сейчас пропускаю дни…, — попросила мать.

— Вы получите бюллетень, не беспокойтесь, — успокоила мать медсестра, улыбнулась и поспешила догнать хирурга. Обход продолжился.

Чуровичи, Брянской обл., 2009 г.

Сколько я помню, моя мать Надежда Кондратьевна всегда лечилась. Это было связано с тем, что она пережила голодовку — время, когда довольствовались шушунами, моченым люпином, тащили в рот побеги сосны, ели почки липы и листья, да и многое другое. Положение усугубила война, а если быть точным полуголодное послевоенное время.

Мать жаловалась на боли в желудке и не только… Для лечения, она использовала листья столетника, — перекручивала их на мясорубке. Сок столетника смешивала с медом и маслом, и после выдержки принимала перед едой. Однажды, кто-то из знакомых матери рассказал ей о московской гомеопатической поликлинике, и мне пришлось ее разыскать. Она находилась в Перово — районе Москвы.

Я вызвал мать в Москву, встретил ее на вокзале. Она отдохнула у меня в московской квартире, а на следующий день мы отправились в поликлинику. Прием был платным, по цене «подъемным» даже для пенсионера. Мать дала сверх — отблагодарила и к ней врач Липницкий — старый умный еврей отнесся со всей чуткостью, проявил участие, провел в лабораторию на анализы, избавив от большой очереди, и попросил медперсонал чтобы быстрее сделали, затем на следующий день по результатам поставил диагноз: гастрит, энтероколит и еще что-то. Выписал лекарства и долго говорил о том, как их принимать.

Лечение было длительным и заняло не один месяц. Пролечившись курс, мать снова приехала в Москву. Сдала анализы — результаты превзошли ожидания. Улучшение было на лице. Раньше, мать не могла есть молочные продукты, а тут хоть каждый день, организм принимал даже молоко.

— Ну, ладно, — сказал старый умный еврей, — чтобы тебе не ездить в Москву я дам тебе более сильное лекарство, принимай, закончишь курс и можешь считать себя здоровой.

Мать погостила немного у меня в Москве и уехала.

— Нужно лечиться, — сказала она. — Здесь у вас я не могу. Приеду домой в Чуровичи и начну глотать свои «крупочки». — Лекарства — картонные коробочки содержали не таблетки известные всем, их форма отличалась что-то виде шарика.

Дома мать взялась за лечение и четко выполняла требования врача, наблюдая за изменениями, которые происходили в ее организме, — ощущения соответствовали словам Лепницкого. Лепницкий еще говорил о том, что если при приеме лекарства будут наблюдаться побочные явления, как сильное сердцебиение, то лечение следует прекратить.

Мать все делала, чтобы курс лечения пройти полностью — терпела и однажды она чуть было не умерла. Произошло это следующим образом: Надежда Кондратьевна отправилась проведать соседку Петиху. Там, в доме Петихи она встретила свою сестру Любу.

Старая Петиха лечила тете Любы ноги. Благодаря ей, тетя Люба держалась. Врачи ей ни чем не могли помочь. Старушка лечила кожные заболевания — экзему. У нее порой были очереди.

Мать принесла Петихе банку молока и несколько яиц. Они сидели, разговаривали и вдруг мать почувствовала, что тело холодеет.

— Что-то мне плохо, — сказала она своим собеседникам.

— Выйди, на воздух, — предложила Петиха. — Мать вышла, немного стало легче, но не надолго, снова тело стало холодеть, и тогда мать закричала: — Люба, Люба! — Сестра матери выскочила во двор.

— Мне плохо, я умираю, веди меня домой! — Тетя Люба отвела мать домой, посадила на диван.

— Тряси меня, не давай закрывать глаза, — сказала мать. Тетя Люба трясла ее и трясла, до тех пор, пока сердце не заработало бес остановок — четко и размеренно.

Что тут интересного из всего случившегося — мать дома находилась одна, рядом никого не была, она не думала идти до соседки Петихи. Отчего пошла и сама не знает. Но если бы осталась дома — заснула бы и все. «Вот и говорят, что Бога нет? — не раз я слышал от матери: — Уже бы и косточки мои сгнили. Так нет же, живу, здравствую».

Чуровичи, Брянской обл., 2009 г.

У Надежды Кондратьевны заболели кишки. Это произошло спустя несколько лет после лечения в Москве в гомеопатической поликлинике. Она не знала что и делать. Однажды находясь в состоянии непонятном то ли вялого бодрствования, то ли некрепкого сна она увидела женщину. Она шла. Надежда Кондратьевна присмотрелась к ней. На женщине были кирзовые сапоги, домотканая юбка и телогрейка. Надежде Кондратьевне она показалась знакомой. Женщина шла и приглядывалась, будто собирала травы.

— Добрая женщина, помоги, у меня так болят кишки, не знаю, что и делать? — попросила Надежда Кондратьевна.

— Помогу, найду траву, покажу!

Прошло время. Надежда Кондратьевна узнала из письма, пришедшего из Белоруссии от племянника, что его жена тоже Надежда по отчеству Владимировна врач и не простой, а экстрасенс, организовала фирму и занимается лечением. Дела у Надежды Владимировны шли неплохо, — принимала по записи.

Надежда Кондратьевна отправилась в Белоруссию и на приеме рассказала о своем сне. Надежда Владимировна выписала лекарство — пузырек с жидкостью. Необходимо было три раза в день капать 23 капли капать в воду и пить. Требования Надежды Владимировны Надежда Кондратьевна выполняла безукоризненно и скоро наступило улучшение. Правда, оно недолго длилось, — снова заболели кишки и снова в состоянии то ли вялого бодрствования, то ли некрепкого сна она увидела идущую впереди себя женщину в кирзовых сапогах, домотканой юбке и телогрейке. Видение, отчего то ее перенесло в Москву в Текстильщики, в район в котором жила ее сестра Вера Кондратьевна. Надежда Кондратьевна догнала женщину на мосту на Волгоградском проспекте и спросила у нее:

— Вы меня помните? — не дожидаясь ответа, продолжила: — Вы мне обещали показать траву. У меня так болят кишки. — Женщина нагнулась и сорвала под ногами траву с мелкими листьями: — Вот она! Заваривай и пей!

Надежда Кондратьевна пришла в себя и не один месяц пыталась найти траву, которую ей показала женщина. В разговорах с дочерью, сыном она решила, что это мурог — птичий горец — пила, улучшения не было. Однажды Надежда Кондратьевна полола огород и увидела траву, — это была сушеница. Она соответствовала, увиденной в руках у женщины. Попила отвар и выздоровела.

Женщина Хранительница иначе ее не назовешь, еще раз привиделась Надежде Кондратьевне, когда она поехала в Сибирь к дочери в Кемерово вместе с гостившей в Брянской области в Чуровичах сватьей.

Дорога была долгой. На третий день сватья сказала:

— Ну, вот и подъезжаем. — Ехали в купейном. — Пошли, выйдем в коридор, пройдемся. — Они вышли. Надежде Кондратьевне вдруг неожиданно стало плохо. она пожаловалась сватье и та отправила ее в купе полежать.

Легла Надежда Кондратьевна на полку и почувствовала тяжесть во всех членах, голова особенно была тяжела. Она, услышав шум в купе, приоткрыла глаза и увидела женщину в кирзовых сапогах, в домотканой юбке, телогрейке, а еще на ней был белый халат.

— Вы врач? — спросила Надежда Кондратьевна. — Да, врач. Помолчите, немного, — и женщина положила руку на лоб. — Подержала и Надежда Кондратьевна почувствовала облегчение.

— Все будет хорошо! — сказала женщина.

Дверь купе открылась, появилась сватья.

— Это ты мне вызвала врача? — спросила Надежда Кондратьевна.

— Какого врача? — спросила сватья, и Надежда Кондратьевна прикусила язык. Может быть, сватья и попыталась бы выяснить, о чем идет разговор, но поезд остановился, и нужно было выходить. В окне вагона мелькнуло лицо дочери, и Надежда Кондратьевна принялась вытаскивать из ящика сумки. О женщине Хранительнице она рассказала дочери. Больше ее Надежда Кондратьевна не видела.

Чуровичи, Брянской обл., 2009 г.

В детстве, у матери, если пропустить голодный 1933 год, на стол утром вынимали из печи раза два-три в неделю чугунок с вареной картошкой, и ели ее с огурцами, летом свежими, а осенью, зимой и весной соленными, их солили бочками и ставили в погребе-яме. Огурцы могли заменить квашеной капустой. Помидор тогда не было. А еще солеными грибами, но чаще их сушили по мешку и шли они для первых блюд.

Еще, по утрам бывал суп с зажарками сала и лука. Ели все с хлебом. Хлеб пекли на неделю. При выпечке хлеба в семье у Коряко применяли не только ржаную муку, но и картофель, его добавляли в зависимости от наличия муки, мало было — больше картошки и наоборот.

Обед был более плотным: в качестве первых блюд использовали супы, борщи, щи. Их варили на мясе. По весне покупали двоих поросят и кормили одного до рождества, другого до пасхи, резали и затем мясо и сало солили в бочках. Свиньи должны быть жирными — сало пальца в три-четыре, не то, что сейчас — основное внимание на мясо. Мясо без большого сала жесткое и менее вкусное. Расходовали мясо и сало умеренно, его должно было хватить с Рождества до Пасхи, а с Пасхи до следующего Рождества. Для вторых блюд шла картошка, ее тушили с мясом в печи, каши, их варили из пшена, его приготовляли из проса, которое толкли в ступе и просевали, избавляя от шелухи, ячмень… Рыбы морской не было, ну если только соленая селедка или же хамса — ее привозили в бочках, а вот речной можно было побаловаться. В реках водилась щука, лещ, язь, плотва, лини, сомы. Зимой можно было на ярмарке в Чуровичах купить мороженых вьюнов.

Чая не было, для напитков использовали взвары, кисели, и напитки на травах. Взвары были деликатесами, так как за наличие фруктовых деревьев во дворе необходимо было платить налог. Многие из колхозников их были вынуждены выкорчевать. Я встречал в лесах яблони, груши. Возможно, люди находили способ, как не платить налог, пересаживая фруктовые деревья в леса.

Вечеряли — ели кашу с молоком, а то и просто хлеб с молоком. Дети часто обходились молоком. Оно порой заменяло завтрак, а то обед и ужин. В каждом дворе была корова, а то и две. Мать рассказывала, как однажды в годы оккупации они чуть было не лишились своей кормилицы. Чудом спасли ее от немцев, благодаря тому, что не спрятали в лесу, как это сделали многие из жителей поселка, а оставили пастись на самом видном месте. Корову не тронули, — посчитали, что она старосты. Остальных животных всех угнали на мясо — на прокорм фашистов.

У нас в семье пища тоже была натуральной. Ничего мороженого не использовалось, — холодильники появились в семидесятых годах прошлого века. Заготовки делали в погребах, — солили огурцы, квасили капусту, засыпали картофель, свеклу, морковь. Я, сколько себя помню, специи — зелень в супы мать не добавляла, она шла отдельно для приготовления салатов.

Утром мы — дети ели из общей миски картофельный суп с зажарками — они несколько улучшали вкус и, поэтому было важно выловить их как можно больше. В обед — щи, борщи, рассольники, на второе вермишель с жирной уткой — это по осени. Мне особенно нравилось блюдо, которое мать называла «бабкой». Для его приготовления использовался жмых — картофельная перетертая масса, оставшаяся от вымывания водою крахмала. Этот жмых помещали в глиняный горшок, вместе с ним клали мясо на кости, не забывали на дно бросить жир или же подлить воды. Вкусная «бабка» была готова «отсидев» в печи несколько часов. Думаю, что это блюдо можно приготовить и в настоящее время, заменив печь на духовку.

Хлеб покупали в магазинах. Правда, мать время от времени пекла свой, на сковородах в печи. Мы — дети любили ее хлеб — горячий, ароматный. Он быстро расходился, — на неделю не хватало. День-два и ни крошки не оставалось. Еще мне нравились ее коржи. В качестве холодных блюд мне из детства запомнился винегрет. Сейчас в него не добавляют капусту, а мать обязательно квасила для него капусту на загнетке — после того, когда была протоплена печь, — там было тепло, и она за ночь становилась то, что надо — в меру кислая. Как и в семье матери у нас тоже держали живность — корову и поросят. Молоко пили так, без ничего и с хлебом, варили на нем кашу, в то время уже не только пшено использовали, но и рис, в продаже были макаронные изделия. Из молока мать получала сметану, творог. Масло делали из сметаны, — оно сейчас называется крестьянским, затем, когда отец приобрел сепаратор — устройство похожее на мясорубку — из сливок. Получалось масло просто, — взбивали в маслобойках — небольших бочонках, в которых в крышке было отверстие. Через это отверстие просовывался пест с закрепленным на конце деревянным диском, и крышка после заливки в бочонок сметаны или же сливок ставилась на место. Затем необходимо было за пест поднимать диск и опускать его вниз до самого дна. Масло получалось после несколько часовой работы, но зато это было масло. Пусть и недостаточно чистое, с добавками пахты. Я бы сказал вкус — «специфический». Если не было маслобойки, можно было на конце взбить масло в бутылке. Некоторые люди так и делали. В магазине тоже было масло (на окраине села стоял маслозавод), но оно дорого стоило, и не всем людям было по карману. Из живности под Рождество и на Пасху мы резали свиней. Я помню, что с братьями любил, есть шкурки с солью, уши и хвост. Это происходило, когда свинью осмолили на огне, подбрасывая солому или же перед свежеванием. Дней несколько пир был горой — все, что долго не хранилось, должно быть съедено. Взрослые для дезинфекции под жаркое из свинины использовали самогон, в семидесятых, восьмидесятых — водку за 2 рубля 87 коп., затем за 3 рубля 12 коп. Запивать жареное сало водкой в Чуровичах, да и не только в них полюбили после войны — многие мужчины вернулись алкоголиками, благодаря пайке выдаваемого государством спирта. До войны старообрядцы пили мало, — боялись Бога. А сейчас даже женщины пьют, но уже не водку, а всякую дрянь. Ее и самогонкой назвать нельзя — жидкость спиртосодержащая. Мясо, сало, печенку, затем домашнюю колбасу мы ели с удовольствием. Случалось порой бегали за сарай (водки нам никто не давал), но через день-два все приходило в норму, — живот успокаивался. Яичница с салом была самым любимым и легко приготавливаемым блюдом. Оно часто использовалось у нас в семье, да и в других тоже. Ее обычно ели с драниками — оладьями из картофеля. По осени, когда от свиньи ничего не оставалось, отец рубил уток, — у нас было стадо — двадцать-двадцать пять птиц. Они были жирными, и мать с ними варила вермишель. Одно удовольствие. По весне отец покупал на базаре недельных телят. Купим, привезем, отец зарежет, снимет шкуру, сдаст ее в заготовительную контору, получит деньги, и теленок становился бесплатным, задаром. На неделю у нас было мясо, а затем снова на базар за следующим.

Девяностые годы прошлого столетия питались всякой дрянью, — гуманитарной помощью из Европы, а в основном из Америки. Ножки Буша — деликатес. Все мороженое-перемороженое — благодаря новой власти. Купить мясо парное или же охлажденное было невозможно. То, что выращивалось на селе сами же селяне и поедали. Город питался с колес — тем, что привозили издалека. В двухтысячных годах положение стало лучше. Появилось свое мясо, но не очень хорошее, напенициллиненое. Что можно сказать о современной еде — ее лучше есть с закрытыми глазами или же снова переходить на натуральное питание — выращивать для себя и своих близких на приусадебном участке или же в сарае и тогда здоровье не подведет — можно жить много-много лет, как живет Надежда Кондратьевна, уже более восьмидесяти лет. Дай Бог ей здоровья. Так держать.

Записал Пётр Сосновский, Чуровичи, Брянской области, 2009 г.