ИВАН ФЕДОРОВИЧ ШПОНЬКА И ЕГО ТЕТУШКА

Николай Васильевич Гоголь

С этой историей случилась история: нам рассказывал ее приезжавший из Гадяча Степан Иванович Курочка. Нужно вам знать, что память у меня, невозможно сказать, что за дрянь: хоть говори, хоть не говори, все одно. То же самое, что в решето воду лей. Зная за собою такой грех, нарочно просил его списать ее в тетрадку. Ну, дай Бог ему здоровья, человек он был всегда добрый для меня, взял и списал. Положил я ее в маленький столик; вы, думаю, его хорошо знаете: он стоит в углу, когда войдешь в дверь… Да, я и позабыл, что вы у меня никогда не были. Старуха моя, с которой живу уже лет тридцать вместе, грамоте сроду не училась; нечего и греха таить. Вот замечаю я, что она пирожки печет на какой-то бумаге. Пирожки она, любезные читатели, удивительно хорошо печет; лучших пирожков вы нигде не будете есть. Посмотрел как-то на сподку пирожка, смотрю: писаные слова. Как будто сердце у меня знало, прихожу к столику — тетрадки и половины нет! Остальные листки все растаскала на пироги. Что прикажешь делать? на старости лет не подраться же! Прошлый год случилось проезжать чрез Гадяч. Нарочно еще, не доезжая города, завязал узелок, чтобы не забыть попросить об этом Степана Ивановича. Этого мало: взял обещание с самого себя — как только чихну в городе, то, чтобы при этом вспомнить о нем. Все напрасно. Проехал чрез город, и чихнул, и высморкался в платок, а все позабыл; да уже вспомнил, как верст за шесть отъехал от заставы. Нечего делать, пришлось, печатать без конца. Впрочем, если кто желает непременно знать, о чем говорится далее в этой повести, то ему стоит только нарочно приехать в Гадяч и попросить Степана Ивановича. Он с большим удовольствием расскажет ее, хоть, пожалуй, снова от начала до конца. Живет он недалеко возле каменной церкви. Тут есть сейчас маленький переулок: как только поворотишь в переулок, то будут вторые или третьи ворота. Да вот лучше: когда увидите на дворе большой шест с перепелом и выйдет навстречу вам толстая баба в зеленой юбке (он, не мешает сказать, ведет жизнь холостую), то это его двор. Впрочем, вы можете его встретить на базаре, где бывает он каждое утро до девяти часов, выбирает рыбу и зелень для своего стола и разговаривает с отцом Антипом или с жидом-откупщиком. Вы его тотчас узнаете, потому что ни у кого нет, кроме него, панталон из цветной выбойки и китайчатого желтого сюртука. Вот еще вам примета: когда ходит он, то всегда размахивает руками. Еще покойный тамошний заседатель, Денис Петрович, всегда, бывало, увидевши его издали, говорил: «Глядите, глядите, вон идет ветряная мельница!»

 

 

1

Иван Федорович Шпонька

 

Уже четыре года, как Иван Федорович Шпонька в отставке и живет в хуторе своем Вытребеньках. Когда был он еще Ванюшею, то обучался в гадячском поветовом училище, и надобно сказать, что был преблагонравный и престарательный мальчик. Учитель российской грамматики, Никифор Тимофеевич Деепричастие, говаривал, что если бы все у него были так старательны, как Шпонька, то он не носил бы с собою в класс кленовой линейки, которою, как сам он признавался, уставал бить по рукам ленивцев и шалунов. Тетрадка у него всегда была чистенькая, кругом облинеенная, нигде ни пятнышка. Сидел он всегда смирно, сложив руки и уставив глаза на учителя, и никогда не привешивал сидевшему впереди его товарищу на спину бумажек, не резал скамьи и не играл до прихода учителя «в тесной бабы». Когда кому нужда была в ножике очинить перо, то он немедленно обращался к Ивану Федоровичу, зная, что у него всегда водился ножик; и Иван Федорович, тогда еще просто Ванюша, вынимал его из небольшого кожаного чехольчика, привязанного к петле своего серенького сюртука, и просил только не скоблить пера острием ножика, уверяя, что для этого есть тупая сторона. Такое благонравие скоро привлекло на него внимание даже самого учителя латинского языка, которого один кашель в сенях, прежде нежели высовывалась в дверь его фризовая шинель и лицо, изукрашенное оспою, наводил страх на весь класс. Этот страшный учитель, у которого на кафедре всегда лежало два пучка розг, и половина слушателей стояла на коленях, сделал Ивана Федоровича аудитором, несмотря на то что в классе было много с гораздо лучшими способностями. Тут не можно пропустить одного случая, сделавшего влияние на всю его жизнь. Один из вверенных ему учеников, чтобы склонить своего аудитора написать ему в списке scit, тогда как он своего урока в зуб не знал, принес в класс, завернутый в бумагу, облитый маслом блин. Иван Федорович, хотя и держался справедливости, но на эту пору был голоден и не мог противиться обольщению: взял блин, поставил перед собою книгу и начал есть. И так был занят этим, что даже не заметил, как в классе сделалась вдруг мертвая тишина. Тогда только с ужасом очнулся он, когда страшная рука, протянувшись из фризовой шинели, ухватила его за ухо и вытащила на средину класса. «Подай сюда блин! Подай, говорят тебе, негодяй!» — сказал грозный учитель, схватил пальцами масляный блин и выбросил его за окно, строго запретив бегавшим по двору школьникам поднимать его. После этого тут же высек он пребольно Ивана Федоровича по рукам. И дело: руки виноваты, зачем брали, а не другая часть тела. Как бы то ни было, только с этих пор робость, и без того неразлучная с ним, увеличилась еще более. Может быть, это самое происшествие было причиною того, что он не имел никогда желания вступить в штатскую службу, видя на опыте, что не всегда удается хоронить концы. Было уже ему без малого пятнадцать лет, когда перешел он во второй класс, где вместо сокращенного катехизиса и четырех правил арифметики принялся он за пространный, за книгу о должностях человека и за дроби. Но, увидевши, что чем дальше в лес, тем больше дров, и получивши известие, что батюшка приказал долго жить, пробыл еще два года и, с согласия матушки, вступил потом в П*** пехотный полк. П*** пехотный полк был совсем не такого сорта, к какому принадлежат многие пехотные полки; и, несмотря на то что он большею частию стоял по деревням, однако ж был на такой ноге, что не уступал иным и кавалерийским. Большая часть офицеров пила выморозки и умела таскать жидов за пейсики не хуже гусаров; несколько человек даже танцевали мазурку, и полковник П*** полка никогда не упускал случая заметить об этом, разговаривая с кем-нибудь в обществе. «У меня-с, — говорил он обыкновенно, трепля себя по брюху после каждого слова, — многие пляшут-с мазурку; весьма многие-с; очень многие-с». Чтоб еще более показать читателям образованность П*** пехотного полка, мы прибавим, что двое из офицеров были страшные игроки в банк и проигрывали мундир, фуражку, шинель, темляк и даже исподнее платье, что не везде и между кавалеристами можно сыскать. Обхождение с такими товарищами, однако же, ничуть не уменьшило робости Ивана Федоровича. И так как он не пил выморозок, предпочитая им рюмку водки пред обедом и ужином, не танцевал мазурки и не играл в банк, то, натурально, должен был всегда оставаться один. Таким образом, когда другие разъезжали на обывательских по мелким помещикам, он, сидя на своей квартире, упражнялся в занятиях, сродных одной кроткой и доброй душе: то чистил пуговицы, то читал гадательную книгу, то ставил мышеловки по углам своей комнаты, то, наконец, скинувши мундир, лежал на постеле. Зато не было никого исправнее Ивана Федоровича в полку. И взводом своим он так командовал, что ротный командир всегда ставил его в образец. Зато в скором времени, спустя одиннадцать лет после получения прапорщичьего чина, произведен он был в подпоручики. В продолжение этого времени он получил известие, что матушка скончалась; а тетушка, родная сестра матушки, которую он знал только потому, что она привозила ему в детстве и посылала даже в Гадяч сушеные груши и деланные ею самою превкусные пряники (с матушкой она была в ссоре, и потому Иван Федорович после не видал ее), — эта тетушка, по своему добродушию, взялась управлять небольшим его имением, о чем известила его в свое время письмом. Иван Федорович, будучи совершенно уверен в благоразумии тетушки, начал по-прежнему исполнять свою службу. Иной на его месте, получивши такой чин, возгордился бы; но гордость совершенно была ему неизвестна, и, сделавшись подпоручиком, он был тот же самый Иван Федорович, каким был некогда и в прапорщичьем чине. Пробыв четыре года после этого замечательного для него события, он готовился выступить вместе с полком из Могилевской губернии в Великороссию, как получил письмо такого содержания:

«Любезный племянник, Иван Федорович!

Посылаю тебе белье: пять пар нитяных карпеток и четыре рубашки тонкого холста; да еще хочу поговорить с тобою о деле: так как ты уже имеешь чин немаловажный, что, думаю, тебе известно, и пришел в такие лета, что пора и хозяйством позаняться, то в воинской службе тебе незачем более служить. Я уже стара и не могу всего присмотреть в твоем хозяйстве; да и действительно, многое притом имею тебе открыть лично. Приезжай, Ванюша; в ожидании подлинного удовольствия тебя видеть, остаюсь многолюбящая твоя тетка Василиса Цупчевська.

 

Чудная в огороде у нас выросла репа: больше похожа на картофель, чем на репу».

 

Через неделю после получения этого письма Иван Федорович написал такой ответ:

«Милостивая государыня, тетушка Василиса Кашпоровна!

Много благодарю вас за присылку белья. Особенно карпетки у меня очень старые, что даже денщик штопал их четыре раза и очень оттого стали узкие. Насчет вашего мнения о моей службе я совершенно согласен с вами и третьего дня подал в отставку. А как только получу увольнение, то найму извозчика. Прежней вашей комиссии, насчет семян пшеницы, сибирской арнаутки, не мог исполнить: во всей Могилевской губернии нет такой. Свиней же здесь кормят большею частию брагой, подмешивая немного выигравшегося пива. С совершенным почтением, милостивая государыня тетушка, пребываю племянником Иваном Шпонькою».

Наконец Иван Федорович получил отставку с чином поручика, нанял за сорок рублей жида от Могилева до Гадяча и сел в кибитку в то самое время, когда деревья оделись молодыми, еще редкими листьями, вся земля ярко зазеленела свежею зеленью и по всему полю пахло весною.

 

 

2

Дорога

 

В дороге ничего не случилось слишком замечательного. Ехали с небольшим две недели. Может быть, еще и этого скорее приехал бы Иван Федорович, но набожный жид шабашовал по субботам и, накрывшись своею попоной, молился весь день. Впрочем, Иван Федорович, как уже имел я случай заметить прежде, был такой человек, который не допускал к себе скуки. В то время развязывал он чемодан, вынимал белье, рассматривал его хорошенько: так ли вымыто, так ли сложено, снимал осторожно пушок с нового мундира, сшитого уже без погончиков, и снова все это укладывал наилучшим образом. Книг он, вообще сказать, не любил читать; а если заглядывал иногда в гадательную книгу, так это потому, что любил встречать там знакомое, читанное уже несколько раз. Так городской житель отправляется каждый день в клуб не для того, чтобы услышать там что-нибудь новое, но, чтобы встретить тех приятелей, с которыми он уже с незапамятных времен привык болтать в клубе. Так чиновник с большим наслаждением читает адрес-календарь по нескольку раз в день, не для каких-нибудь дипломатических затей, но его тешит до крайности печатная роспись имен. «А! Иван Гаврилович такой-то! — повторяет он глухо про себя. — А! вот и я! гм!..» И на следующий раз снова перечитывает его с теми же восклицаниями. После двухнедельной езды Иван Федорович достигнул деревушки, находившейся в ста верстах от Гадяча. Это было в пятницу. Солнце давно уже зашло, когда он въехал с кибиткой и с жидом на постоялый двор. Этот постоялый двор ничем не отличался от других, вы строенных по небольшим деревушкам. В них обыкновенно с большим усердием потчуют путешественника сеном и овсом, как будто бы он был почтовая лошадь. Но если бы он захотел позавтракать, как обыкновенно завтракают порядочные люди, то сохранил бы в нерушимости свой аппетит до другого случая. Иван Федорович, зная все это, заблаговременно запасся двумя вязками бубликов и колбасою и, спросивши рюмку водки, в которой не бывает недостатка ни в одном постоялом дворе, начал свой ужин, усевшись на лавке перед дубовым столом, неподвижно вкопанным в глиняный пол. В продолжение этого времени послышался стук брички. Ворота заскрипели; но бричка долго не въезжала на двор. Громкий голос бранился со старухою, содержавшею трактир. «Я взъеду, — услышал Иван Федорович, — но если хоть один клоп укусит меня в твоей хате, то прибью, ей-Богу, прибью, старая колдунья! и за сено ничего не дам!» Минуту спустя дверь отворилась, и вошел, или, лучше сказать, влез толстый человек в зеленом сюртуке. Голова его неподвижно покоилась на короткой шее, казавшейся еще толще от двухэтажного подбородка. Казалось, и с виду он принадлежал к числу тех людей, которые не ломали никогда головы над пустяками и которых вся жизнь катилась по маслу. — Желаю здравствовать, милостивый государь! — проговорил он, увидевши Ивана Федоровича. Иван Федорович безмолвно поклонился. — А позвольте спросить, с кем имею честь говорить? — продолжал толстый приезжий. При таком допросе Иван Федорович невольно поднялся с места и стал в вытяжку, что обыкновенно он делывал, когда спрашивал его, о чем полковник. — Отставной поручик, Иван Федорович Шпонька, — отвечал он. — А смею ли спросить, в какие места изволите ехать? — В собственный хутор-с, Вытребеньки. — Вытребеньки! — воскликнул строгий допросчик. — Позвольте, милостивый государь, позвольте! — говорил он, подступая к нему и размахивая руками, как будто бы кто-нибудь его не допускал или он продирался сквозь толпу, и, приблизившись, принял Ивана Федоровича в объятия и облобызал сначала в правую, потом в левую и потом снова в правую щеку. Ивану Федоровичу очень понравилось это лобызание, потому что губы его приняли большие щеки незнакомца за мягкие подушки. — Позвольте, милостивый государь, познакомиться! — продолжал толстяк. — Я помещик того же Гадячского повета и ваш сосед. Живу от хутора вашего Вытребеньки не дальше пяти верст, в селе Хортыще; а фамилия моя Григорий Григорьевич Сторченко. Непременно, непременно, милостивый государь, и знать вас не хочу, если не приедете в гости в село Хортыще. Я теперь спешу по надобности… А, что это? — проговорил он кротким голосом вошедшему своему лакею, мальчику в козацкой свитке с заплатанными локтями, с недоумевающею миною ставившему на стол узлы и ящики. — Что это? что? — и голос Григория Григорьевича незаметно делался грознее и грознее. — Разве я это сюда велел ставить тебе, любезный? разве я это сюда говорил ставить тебе, подлец! Разве я не говорил тебе наперед разогреть курицу, мошенник? Пошел! — вскрикнул он, топнув ногою. — Постой, рожа! где погребец со штофиками? Иван Федорович! — говорил он, наливая в рюмку настойки, — прошу покорно лекарственной! — Ей-Богу-с, не могу… я уже имел случай… — проговорил Иван Федорович с запинкою. — И слушать не хочу, милостивый государь! — возвысил голос помещик, — и слушать не хочу! С места не сойду, покамест не выкушаете… Иван Федорович, увидевши, что нельзя отказаться, не без удовольствия выпил. — Это курица, милостивый государь, — продолжал толстый Григорий Григорьевич, разрезывая ее ножом в деревянном ящике. — Надобно вам сказать, что повариха моя Явдоха иногда любит куликнуть и оттого часто пересушивает. Эй, хлопче! — тут оборотился он к мальчику в козацкой свитке, принесшему перину и подушки, — постели постель мне на полу посереди хаты! Смотри же, сена повыше наклади под подушку! да выдерни у бабы из мычки клочок пеньки, заткнуть мне уши на ночь! Надобно вам знать, милостивый государь, что я имею обыкновение затыкать на ночь уши с того проклятого случая, когда в одной русской корчме залез мне в левое ухо таракан. Проклятые кацапы, как я после узнал, едят даже щи с тараканами. Невозможно описать, что происходило со мною: в ухе так и щекочет, так и щекочет… ну, хоть на стену! Мне помогла уже в наших местах простая старуха. И чем бы вы думали? просто зашептыванием. Что вы скажете, милостивый государь, о лекарях? Я думаю, что они просто морочат и дурачат нас. Иная старуха в двадцать раз лучше знает всех этих лекарей. — Действительно, вы изволите говорить совершенную-с правду. Иная точно бывает… — Тут он остановился, как бы, не прибирая далее приличного слова. Не мешает здесь и мне сказать, что он вообще не был щедр на слова. Может быть, это происходило от робости, а может, и от желания выразиться красивее. — Хорошенько, хорошенько перетряси сено! — говорил Григорий Григорьевич своему лакею. — Тут сено такое гадкое, что, того и гляди, как-нибудь попадет сучок. Позвольте, милостивый государь, пожелать спокойной ночи! Завтра уже не увидимся: я выезжаю до зари. Ваш жид будет шабашовать, потому что завтра суббота, и потому вам нечего вставать рано. Не забудьте же моей просьбы; и знать вас не хочу, когда не приедете в село Хортыще. Тут камердинер Григория Григорьевича стащил с него сюртук и сапоги и натянул вместо того халат, и Григорий Григорьевич повалился на постель, и казалось, огромная перина легла на другую. — Эй, хлопче! куда же ты, подлец? Поди сюда, поправь мне одеяло! Эй, хлопче, подмости под голову сена! да что, коней уже напоили? Еще сена! сюда, под этот бок! да поправь, подлец, хорошенько одеяло! Вот так, еще! ох!.. Тут Григорий Григорьевич еще вздохнул раза два и пустил страшный носовой свист по всей комнате, всхрапывая по временам так, что дремавшая на лежанке старуха, пробудившись, вдруг смотрела в оба глаза на все стороны, но, не видя ничего, успокоивалась и засыпала снова. На другой день, когда проснулся Иван Федорович, уже толстого помещика не было. Это было одно только замечательное происшествие, случившееся с ним на дороге. На третий день после этого приближался он к своему хуторку. Тут почувствовал он, что сердце в нем сильно забилось, когда выглянула, махая крыльями, ветряная мельница и когда, по мере того как жид гнал своих кляч на гору, показывался внизу ряд верб. Живо и ярко блестел сквозь них пруд и дышал свежестью. Здесь когда-то он купался, в этом самом пруде он когда-то с ребятишками брел по шею в воде за раками. Кибитка взъехала на греблю, и Иван Федорович увидел тот же самый старинный домик, покрытый очеретом; те же самые яблони и черешни, по которым он когда-то украдкою лазил. Только что въехал он на двор, как сбежались со всех сторон собаки всех сортов: бурые, черные, серые, пегие. Некоторые с лаем кидались под ноги лошадям, другие бежали сзади, заметив, что ось вымазана салом; один, стоя возле кухни и накрыв лапою кость, заливался во все горло; другой лаял издали и бегал взад и вперед, помахивая хвостом и как бы приговаривая: «Посмотрите, люди крещеные, какой я прекрасный молодой человек!» Мальчишки в запачканных рубашках бежали глядеть. Свинья, прохаживавшаяся по двору с шестнадцатью поросенками, подняла вверх с испытующим видом свое рыло и хрюкнула громче обыкновенного. На дворе лежало на земле множество ряден с пшеницею, просом и ячменем, сушившихся на солнце. На крыше тоже немало сушилось разного рода трав: петровых батогов, нечуй-ветера и других. Иван Федорович так был занят рассматриванием этого, что очнулся тогда только, когда пегая собака укусила, слазившего с козел, жида за икру. Сбежавшаяся дворня, состоявшая из поварихи, одной бабы и двух девок в шерстяных исподницах, после первых восклицаний: «Та се ж паныч наш!» — объявила, что тетушка садила в огороде пшеничку, вместе с девкою Палашкою и кучером Омельком, исправлявшим часто должность огородника и сторожа. Но тетушка, которая еще издали завидела рогожную кибитку, была уже здесь. И Иван Федорович изумился, когда она почти подняла его на руках, как бы не доверяя, та ли это тетушка, которая писала к нему о своей дряхлости и болезни.

 

 

3

Тетушка

Тетушка Василиса Кашпоровна в это время имела лет около пятидесяти. Замужем она никогда не была и обыкновенно говорила, что жизнь девическая для нее дороже всего. Впрочем, сколько мне помнится, никто и не сватал ее. Это происходило оттого, что все мужчины чувствовали при ней какую-то робость и никак не имели духу сделать ей признание, «Весьма с большим характером Василиса Кашпоровна!» — говорили женихи, и были совершенно правы, потому что Василиса Кашпоровна хоть кого умела сделать тише травы. Пьяницу мельника, который совершенно был ни к чему не годен, она, собственною своею мужественною рукою дергая каждый день за чуб, без всякого постороннего средства умела сделать золотом, а не человеком. Рост она имела почти исполинский, дородность и силу совершенно соразмерную. Казалось, что природа сделала непростительную ошибку, определив ей носить темно-коричневый по будням капот с мелкими оборками и красную кашемировую шаль в день Светлого Воскресенья и своих именин, тогда как ей более всего шли бы драгунские усы и длинные ботфорты. Зато занятия ее совершенно соответствовали ее виду: она каталась сама на лодке, гребя веслом искуснее всякого рыболова; стреляла дичь; стояла неотлучно над косарями; знала наперечет число дынь и арбузов на баштане; брала пошлину по пяти копеек с воза, проезжавшего через ее греблю; взлезала на дерево и трусила груши, била ленивых вассалов своею страшною рукою и подносила достойным рюмку водки из той же грозной руки. Почти в одно время она бранилась, красила пряжу, бегала на кухню, делала квас, варила медовое варенье и хлопотала весь день и везде поспевала. Следствием этого было то, что маленькое именьице Ивана Федоровича, состоявшее из осьмнадцати душ по последней ревизии, процветало в полном смысле сего слова. К тому ж она слишком горячо любила своего племянника и тщательно собирала для него копейку. По приезде домой жизнь Ивана Федоровича решительно изменилась и пошла совершенно другою дорогою. Казалось, натура именно создала его для управления осьмнадцатидушным имением. Сама тетушка заметила, что он будет хорошим хозяином, хотя, впрочем, не во все еще отрасли хозяйства позволяла ему вмешиваться. «Воно ще молода дытына, — обыкновенно она говаривала, несмотря на то что Ивану Федоровичу было без малого сорок лет, — где ему все знать!» Однако ж он неотлучно бывал в поле при жнецах и косарях, и это доставляло наслаждение неизъяснимое его кроткой душе. Единодушный взмах десятка и более блестящих кос; шум падающей стройными рядами травы; изредка заливающиеся песни жниц, то веселые, как встреча гостей, то заунывные, как разлука; спокойный, чистый вечер, и что за вечер! как волен и свеж воздух! как тогда оживлено все: степь краснеет, синеет и горит цветами; перепелы, дрофы, чайки, кузнечики, тысячи насекомых, и от них свист, жужжание, треск, крик и вдруг стройный хор; и все не молчит ни на минуту. А солнце садится и кроется. У! как свежо и хорошо! По полю, то там, то там, раскладываются огни и ставят котлы, и вкруг котлов садятся усатые косари; пар от галушек несется. Сумерки сереют… Трудно рассказать, что делалось тогда с Иваном Федоровичем. Он забывал, присоединяясь к косарям, отведать их галушек, которые очень любил, и стоял недвижимо на одном месте, следя глазами пропадавшую в небе чайку или считая копы нажатого хлеба, унизывавшие поле. В непродолжительном времени об Иване Федоровиче везде пошли речи как о великом хозяине. Тетушка не могла нарадоваться своим племянником и никогда не упускала случая им похвастаться. В один день, — это было уже по окончании жатвы, и именно в конце июля, — Василиса Кашпоровна, взявши Ивана Федоровича с таинственным видом за руку, сказала, что она теперь хочет поговорить с ним о деле, которое с давних пор уже ее занимает. — Тебе, любезный Иван Федорович, — так она начала, — известно, что в твоем хуторе осьмнадцать душ; впрочем, это по ревизии, а без того, может, наберется больше, может, будет до двадцати четырех. Но не об этом дело. Ты знаешь тот лесок, что за нашею левадою, и, верно, знаешь за тем же лесом широкий луг: в нем двадцать без малого десятин; а травы столько, что можно каждый год продавать больше чем на сто рублей, особенно если, как говорят, в Гадяче будет конный полк. — Как же-с, тетушка, знаю: трава очень хорошая. — Это я сама знаю, что очень хорошая; но знаешь ли ты, что вся эта земля по-настоящему твоя? Что ж ты так выпучил глаза? Слушай, Иван Федорович! Ты помнишь Степана Кузьмича? Что я говорю: помнишь! Ты тогда был таким маленьким, что не мог выговорить даже его имени; куда ж! Я помню, когда приехала на самое пущенье, перед Филипповною, и взяла было тебя на руки, то ты чуть не испортил мне всего платья; к счастию, что успела передать тебя мамке Матрене. Такой ты тогда был гадкий!.. Но не об этом дело. Вся земля, которая за нашим хутором, и самое село Хортыще было Степана Кузьмича. Он, надобно тебе объявить, еще тебя не было на свете, как начал ездить к твоей матушке; правда, в такое время, когда отца твоего не бывало дома. Но я, однако ж, это не в укор ей говорю. Упокой, Господи ее душу! — хотя покойница была всегда неправа против меня. Но не об этом дело. Как бы то ни было, только Степан Кузьмич сделал тебе дарственную запись на то самое имение, об котором я тебе говорила. Но покойница твоя матушка, между нами будь сказано, была пречудного нрава. Сам черт, Господи прости меня за это гадкое слово, не мог бы понять ее. Куда она дела эту запись — один Бог знает. Я думаю, просто, что она в руках этого старого холостяка Григория Григорьевича Сторченка. Этой пузатой шельме досталось все его имение. Я готова ставить Бог знает, что, если он не утаил записи. — Позвольте-с доложить, тетушка: не тот ли это Сторченко, с которым я познакомился на станции? Тут Иван Федорович рассказал про свою встречу. — Кто его знает! — отвечала, немного подумав, тетушка. — Может быть, он и не негодяй. Правда, он всего только полгода как переехал к нам жить; в такое время человека не узнаешь. Старуха-то, матушка его, я слышала, очень разумная женщина и, говорят, большая мастерица солить огурцы. Ковры собственные девки ее умеют отлично хорошо выделывать. Но так как ты говоришь, что он тебя хорошо принял, то поезжай к нему! Может быть, старый грешник послушается совести и отдаст, что принадлежит не ему. Пожалуй, можешь поехать и в бричке, только проклятая дитвора повыдергивала сзади все гвозди. Нужно будет сказать кучеру Омельке, чтобы прибил везде получше кожу. — Для чего, тетушка? Я возьму повозку, в которой вы ездите иногда стрелять дичь. Этим окончился разговор.

 

4

Обед

В обеденную пору Иван Федорович въехал в село Хортыще и немного оробел, когда стал приближаться к господскому дому. Дом этот был длинный и не под очеретяною, как у многих окружных помещиков, но под деревянною крышею. Два амбара в дворе тоже под деревянною крышею; ворота дубовые. Иван Федорович похож был на того франта, который, заехав на бал, видит всех, куда ни оглянется, одетых щеголеватее его. Из почтения он остановил свой возок возле амбара и подошел пешком к крыльцу. — А! Иван Федорович! — закричал толстый Григорий Григорьевич, ходивший по двору в сюртуке, но без галстука, жилета и подтяжек. Однако ж и этот наряд, казалось, обременял его тучную ширину, потому что пот катился с него градом. — Что ж вы говорили, что сейчас, как только увидитесь с тетушкой, приедете, да и не приехали? — После сих слов губы Ивана Федоровича встретили те же самые знакомые подушки. — Большею частию занятия по хозяйству… Яс приехал к вам на минутку, собственно, по делу … — На минутку? Вот этого-то не будет. Эй, хлопче! — закричал толстый хозяин, и тот же самый мальчик в козацкой свитке выбежал из кухни. — Скажи Касьяну, чтобы ворота сейчас запер, слышишь, запер крепче! А коней вот этого пана распряг бы сию минуту! Прошу в комнату; здесь такая жара, что у меня вся рубашка мокра. Иван Федорович, вошедши в комнату, решился не терять напрасно времени и, несмотря на свою робость, наступать решительно. — Тетушка имела честь… сказывала мне, что дарственная запись покойного Степана Кузьмича… Трудно изобразить, какую неприятную мину сделало при этих словах обширное лицо Григория Григорьевича. — Ей-Богу, ничего не слышу! — отвечал он. — Надобно вам сказать, что у меня в левом ухе сидел таракан. В русских избах проклятые кацапы везде по разводили тараканов. Невозможно описать никаким пером, что за мучение было. Так вот и щекочет, так и щекочет. Мне помогла уже одна старуха самым простым средством… — Я хотел сказать… — осмелился прервать Иван Федорович, видя, что Григорий Григорьевич с умыслом хочет поворотить речь на другое, — что в завещании покойного Степана Кузьмича упоминается, так сказать, о дарственной записи… по ней следует-с мне… — Я знаю, это вам тетушка успела наговорить. Это ложь, ей-Богу, ложь! Никакой дарственной записи дядюшка не делал. Хотя, правда, в завещании и упоминается о какой-то записи; но где же она? никто не представил ее. Я вам это говорю потому, что искренно желаю вам добра. Ей-Богу, это ложь! Иван Федорович замолчал, рассуждая, что, может быть, и в самом деле тетушке так только показалось. — А вот идет сюда матушка с сестрами! — сказал Григорий Григорьевич, — следовательно, обед готов. Пойдемте! — При сем он потащил Ивана Федоровича за руку в комнату, в которой стояла на столе водка и закуски. В то самое время вошла старушка, низенькая, совершенный кофейник в чепчике, с двумя барышнями — белокурой и черноволосой. Иван Федорович, как воспитанный кавалер, подошел сначала к старушкиной ручке, а после к ручкам обеих барышень. — Это, матушка, наш сосед, Иван Федорович Шпонька! — сказал Григорий Григорьевич. Старушка смотрела пристально на Ивана Федоровича, или, может быть, только казалась смотревшею. Впрочем, это была совершенная доброта. Казалось, она так и хотела спросить Ивана Федоровича: сколько вы на зиму насоливаете огурцов? — Вы водку пили? — спросила старушка. — Вы, матушка, верно, не выспались, — сказал Григорий Григорьевич, — кто ж спрашивает гостя, пил ли он? Вы потчуйте только; а пили ли мы или нет, это наше дело». Иван Федорович! прошу, золототысячниковой или трохимовской сивушки, какой вы лучше любите? Иван Иванович, а ты что стоишь? — произнес Григорий Григорьевич, оборотившись назад, и Иван Федорович увидел подходившего к водке Ивана Ивановича, в долгополом сюртуке с огромным стоячим воротником, закрывавшим весь его затылок, так что голова его сидела в воротнике, как будто в бричке. Иван Иванович подошел к водке, потер руки, рассмотрел хорошенько рюмку, налил, поднес к свету, вылил разом из рюмки всю водку в рот, но, не проглатывая, пополоскал ею хорошенько во рту, после чего уже проглотил; и, закусивши хлебом с солеными опенками, оборотился к Ивану Федоровичу. — Не с Иваном ли Федоровичем, господином Шпонькою, имею честь говорить? — Так точно-с, — отвечал Иван Федорович. — Очень много изволили перемениться с того времени, как я вас знаю. Как же, — продолжал Иван Иванович, — я еще помню вас вот какими! — При этом поднял он ладонь на аршин от пола. — Покойный батюшка ваш, дай Боже ему Царствие Небесное, редкий был человек. Арбузы и дыни всегда бывали у него такие, каких теперь нигде не найдете. Вот хоть бы и тут, — продолжал он, отводя его в сторону, — подадут вам за столом дыни. Что это за дыни? — смотреть не хочется! Верите ли, милостивый государь, что у него были арбузы, — произнес он с таинственным видом, расставляя руки, как будто бы хотел обхватить толстое дерево, — ей-Богу, вот какие! — Пойдемте за стол! — сказал Григорий Григорьевич, взявши Ивана Федоровича за руку. Все вышли в столовую. Григорий Григорьевич сел на обыкновенном своем месте, в конце стола, завесившись огромною салфеткою и походя в этом виде на тех героев, которых рисуют цирюльники на своих вывесках. Иван Федорович, краснея, сел на указанное ему место против двух барышень; а Иван Иванович не преминул поместиться возле него, радуясь душевно, что будет кому сообщать свои познания. — Вы напрасно взяли куприк, Иван Федорович! Это, индейка! — сказала старушка, обратившись к Ивану Федоровичу, которому в это время поднес блюдо деревенский официант в сером фраке с черною заплатою. — Возьмите спинку! — Матушка! ведь вас никто не просит мешаться! — произнес Григорий Григорьевич. — Будьте уверены, что гость сам знает, что ему взять! Иван Федорович, возьмите крылышко, вон другое, с пупком! Да что ж вы так мало взяли? Возьмите стегнушко! Ты что разинул рот с блюдом? Проси! Становись, подлец, на колени! Говори сейчас: «Иван Федорович, возьмите стегнушко!» — Иван Федорович, возьмите стегнушко! — проревел, став на колени, официант с блюдом. — Гм, что это за индейка! — сказал вполголоса Иван Иванович с видом пренебрежения, оборотившись к своему соседу. — Такие ли должны быть индейки! Если бы вы увидели у меня индеек! Я вас уверяю, что жиру в одной больше, чем в десятке таких, как эти. Верите ли, государь мой, что даже противно смотреть, когда ходят они у меня по двору, так жирны!..— Иван Иванович, ты лжешь! — произнес Григорий Григорьевич, вслушавшись в его речь. — Я вам скажу, — продолжал все так же своему соседу Иван Иванович, показывая вид, будто бы он не слышал слов Григория Григорьевича, — что прошлый год, когда я отправлял их в Гадяч, давали по пятидесяти копеек за штуку. И то еще не хотел брать. — Иван Иванович, я тебе говорю, что ты лжешь! — произнес Григорий Григорьевич, для лучшей ясности — по складам и громче прежнего. Но Иван Иванович, показывая вид, будто это совершенно относилось не к нему, продолжал так же, но только гораздо тише. — Именно, государь мой, не хотел брать. В Гадяче ни у одного помещика…— Иван Иванович! ведь ты глуп, и больше ничего, — громко сказал Григорий Григорьевич. — Ведь Иван Федорович знает все это лучше тебя и, верно, не поверит тебе. Тут Иван Иванович совершенно обиделся, замолчал и принялся убирать индейку, несмотря на то что она не так была жирна, как те, на которые противно смотреть. Стук ножей, ложек и тарелок заменил на время разговор; но громче всего слышалось высмактывание Григорием Григорьевичем мозгу из бараньей кости. — Читали ли вы, — спросил Иван Иванович после некоторого молчания, высовывая голову из своей брички к Ивану Федоровичу, — книгу «Путешествие Коробейникова ко Святым Местам»? Истинное услаждение души и сердца! Теперь таких книг не печатают. Очень сожалетельно, что не посмотрел, которого году. Иван Федорович, услышавши, что дело идет о книге, прилежно начал набирать себе соусу. — Истинно удивительно, государь мой, как подумаешь, что простой мещанин прошел все места эти. Более трех тысяч верст, государь мой! Более трех тысяч верст. Подлинно, его Сам Господь сподобил побывать в Палестине и Иерусалиме. — Так вы говорите, что он, — сказал Иван Федорович, который много наслышался о Иерусалиме еще от своего денщика, — был и в Иерусалиме?.. — О чем вы говорите, Иван Федорович? — произнес с конца стола Григорий Григорьевич. — Я, то есть, имел случай заметить, что какие есть на свете далекие страны! — сказал Иван Федорович, будучи сердечно доволен тем, что выговорил столь длинную и трудную фразу. — Не верьте ему, Иван Федорович! — сказал Григорий Григорьевич, не вслушавшись хорошенько, — все врет! Между тем обед кончился. Григорий Григорьевич отправился в свою комнату, по обыкновению, немножко всхрапнуть; а гости пошли вслед за старушкою хозяйкою и барышнями в гостиную, где тот самый стол, на котором оставили они, выходя обедать, водку, как бы превращением каким, покрылся блюдечками с вареньем разных сортов и блюдами с арбузами, вишнями и дынями. Отсутствие Григория Григорьевича заметно было во всем. Хозяйка сделалась словоохотнее и открывала сама, без просьбы, множество секретов насчет делания пастилы и сушения груш. Даже барышни стали говорить; но белокурая, которая казалась моложе шестью годами своей сестры и которой по виду было около двадцати пяти лет, была молчаливее. Но более всех говорил и действовал Иван Иванович. Будучи уверен, что его теперь никто не собьет и не смешает, он говорил и об огурцах, и о посеве картофеля, и о том, какие в старину были разумные люди — куда против теперешних! — и о том, как все, чем далее, умнеет и доходит к выдумыванию мудрейших вещей. Словом, это был один из числа тех людей, которые с величайшим удовольствием любят позаняться услаждающим душу разговором и будут говорить обо всем, о чем только можно говорить. Если разговор касался важных и благочестивых предметов, то Иван Иванович вздыхал после каждого слова, кивая слегка головою; ежели до хозяйственных, то высовывал голову из своей брички и делал такие мины, глядя на которые, кажется, можно было прочитать, как нужно делать грушевый квас, как велики те дыни, о которых он говорил, и как жирны те гуси, которые бегают у него по двору. Наконец с великим трудом, уже ввечеру, удалось Ивану Федоровичу распрощаться; и, несмотря на свою сговорчивость и на то, что его насильно оставляли ночевать, он устоял-таки в своем намерении ехать, и уехал.

 

5

Новый замысел тетушки

— Ну что? выманил у старого лиходея запись? — Таким вопросом встретила Ивана Федоровича тетушка, которая с нетерпением дожидалась его уже несколько часов на крыльце и не вытерпела наконец, чтоб не выбежать за ворота. — Нет, тетушка! — сказал Иван Федорович, слезая с повозки, — у Григория Григорьевича нет никакой записи. — И ты поверил ему! Врет он, проклятый! Когда-нибудь попаду, право, поколочу его собственными руками. О, я ему поспущу жиру! Впрочем, нужно наперед поговорить с нашим подсудком, нельзя ли судом с него стребовать… Но не об этом теперь дело. Ну, что ж, обед был хороший? — Очень… да, весьма, тетушка. — Ну, какие ж были кушанья, расскажи? Старуха-то, я знаю, мастерица присматривать за кухней. — Сырники были со сметаною, тетушка. Соус с голубями, начиненными… — А индейка со сливами была? — спросила тетушка, потому что сама была большая искусница приготовлять это блюдо. — Была и индейка!.. Весьма красивые барышни, сестрицы Григория Григорьевича, особенно белокурая! — А! — сказала тетушка и посмотрела пристально на Ивана Федоровича, который, покраснев, потупил глаза в землю. Новая мысль быстро промелькнула в ее голове. — Ну, что ж? — спросила она с любопытством и живо, — какие у ней брови? Не мешает заметить, что тетушка всегда поставляла первую красоту женщины в бровях. — Брови, тетушка, совершенно-с такие, какие, вы рассказывали, в молодости были у вас. И по всему лицу небольшие веснушки. — А! — сказала тетушка, будучи довольна замечанием Ивана Федоровича, который, однако ж, не имел и в мыслях сказать этим комплимент. — Какое ж было на ней платье? хотя, впрочем, теперь трудно найти таких плотных материй, какая вот хоть бы, например, у меня на этом капоте. Но не об этом дело. Ну, что ж, ты говорил о чем-нибудь с нею? — То есть как?.. я-с, тетушка? Вы, может быть, уже думаете… — А что ж? что тут диковинного? так Богу угодно! Может быть, тебе с нею на роду написано жить парочкою. — Я не знаю, тетушка, как вы можете это говорить. Это доказывает, что вы совершенно не знаете меня… — Ну вот, уже и обиделся! — сказала тетушка. «Ще молода дытына, — подумала она про себя, — ничего не знает! нужно их свести вместе, пусть познакомятся!» Тут тетушка пошла заглянуть в кухню и оставила Ивана Федоровича. Но с этого времени она только и думала о том, как увидеть скорее своего племянника женатым и понянчить маленьких внучков. В голове ее громоздились одни только приготовления к свадьбе, и заметно было, что она во всех делах суетилась гораздо более, нежели прежде, хотя, впрочем, эти дела более шли хуже, нежели лучше. Часто, делая какое-нибудь пирожное, которое вообще она никогда не доверяла кухарке, она, позабывшись и воображая, что возле нее стоит маленький внучек, просящий пирога, рассеянно протягивала к нему руку с лучшим куском, а дворовая собака, пользуясь этим, схватывала лакомый кусок и своим громким чваканьем выводила ее из задумчивости, за что и бывала всегда бита кочергою. Даже оставила она любимые свои занятия и не ездила на охоту, особливо, когда вместо куропатки застрелила ворону, чего никогда прежде с нею не бывало. Наконец, спустя дня четыре после этого, все увидели выкаченную из сарая на двор бричку. Кучер Омелько, он же и огородник, и сторож, еще с раннего утра стучал молотком и приколачивал кожу, отгоняя беспрестанно собак, лизавших колеса. Долгом почитаю предуведомить читателей, что это была именно та самая бричка, в которой еще ездил Адам; и потому, если кто будет выдавать другую за адамовскую, то это сущая ложь и бричка непременно поддельная. Совершенно неизвестно, каким образом спаслась она от потопа. Должно думать, что в Ноевом ковчеге был особенный для нее сарай. Жаль очень, что читателям нельзя описать живо ее фигуры. Довольно сказать, что Василиса Кашпоровна была очень довольна ее архитектурою и всегда изъявляла сожаление, что вывелись из моды старинные экипажи. Самое устройство брички, немного набок, то есть так, что правая сторона ее была гораздо выше левой, ей очень нравилось, потому что с одной стороны может, как она говорила, влезать малорослый, а с другой — великорослый. Впрочем, внутри брички могло поместиться штук пять малорослых и трое таких, как тетушка. Около полудня Омелько, управившись около брички, вывел из конюшни тройку лошадей, немного чем моложе брички, и начал привязывать их веревкою к величественному экипажу. Иван Федорович и тетушка, один с левой стороны, другая с правой, влезли в бричку, и она тронулась. Попадавшиеся на дороге мужики, видя такой богатый экипаж (тетушка очень редко выезжала в нем), почтительно останавливались, снимали шапки и кланялись в пояс. Часа через два кибитка остановилась пред крыльцом, — думаю, не нужно говорить: пред крыльцом дома Сторченка. Григория Григорьевича не было дома. Старушка с барышнями вышла встретить гостей в столовую. Тетушка подошла величественным шагом, с большою ловкостию отставила одну ногу вперед и сказала громко: — Очень рада, государыня моя, что имею честь лично доложить вам мое почтение. А вместе с решпектом позвольте поблагодарить за хлебосольство ваше к племяннику моему Ивану Федоровичу, который много им хвалится. Прекрасная у вас гречиха, сударыня! я видела ее, подъезжая к селу. А позвольте узнать, сколько коп вы получаете с десятины? После сего последовало всеобщее лобызание. Когда же уселись в гостиной, то старушка хозяйка начала: — Насчет гречихи я не могу вам сказать: это часть Григория Григорьевича. Я уже давно не занимаюсь этим; да и не могу: уже стара! В старину у нас, бывало, я помню, гречиха была по пояс, теперь Бог знает, что. Хотя, впрочем, и говорят, что теперь все лучше. — Тут старушка вздохнула; и какому-нибудь наблюдателю послышался бы в этом вздохе вздох старинного осьмнадцатого столетия. — Я слышала, моя государыня, что у вас собственные ваши девки отличные умеют выделывать ковры, — сказала Василиса Кашпоровна и этим задела старушку за самую чувствительную струну. При этих словах она как будто оживилась, и речи у ней полилися о том, как должно красить пряжу, как приготовлять для этого нитку. С ковров быстро съехал разговор на соление огурцов и сушение груш. Словом, не прошло часу, как обе дамы так разговорились между собою, будто век были знакомы. Василиса Кашпоровна многое уже начала говорить с нею таким тихим голосом, что Иван Федорович ничего не мог расслушать. — Да не угодно ли посмотреть? — сказала, вставая, старушка хозяйка. За нею встали барышни и Василиса Кашпоровна, и все потянулись в девичью. Тетушка, однако ж, дала знак Ивану Федоровичу остаться и сказала что-то тихо старушке. — Машенька! — сказала старушка, обращаясь к белокурой барышне, — останься с гостем да поговори с ним, чтобы гостю не было скучно! Белокурая барышня осталась и села на диван. Иван Федорович сидел на своем стуле как на иголках, краснел и потуплял глаза; но барышня, казалось, вовсе этого не замечала и равнодушно сидела на диване, рассматривая прилежно окна и стены или следуя глазами за кошкою, трусливо пробегавшею под стульями. Иван Федорович немного ободрился и хотел было начать разговор; но казалось, что все слова свои растерял он на дороге. Ни одна мысль не приходила на ум. Молчание продолжалось около четверти часа. Барышня все так же сидела. Наконец Иван Федорович собрался духом. — Летом очень много мух, сударыня! — произнес он полу дрожащим голосом. — Чрезвычайно много! — отвечала барышня. — Братец нарочно сделал хлопушку из старого маменькиного башмака; но все еще очень много. Тут разговор опять прекратился. И Иван Федорович никаким образом уже не находил речи. Наконец хозяйка с тетушкою и чернявою барышнею возвратились. Поговоривши еще немного, Василиса Кашпоровна распростилась с старушкою и барышнями, несмотря на все приглашения остаться ночевать. Старушка и барышни вышли на крыльцо проводить гостей и долго еще кланялись выглядывавшим из брички тетушке и племяннику. — Ну, Иван Федорович! о чем же вы говорили вдвоем с барышнею? — спросила дорогою тетушка. — Весьма скромная и благонравная девица Марья Григорьевна! — сказал Иван Федорович. — Слушай, Иван Федорович! я хочу поговорить с тобою сурьезно. Ведь тебе, слава Богу, тридцать осьмой год. Чин ты уже имеешь хороший. Пора подумать и об детях! Тебе непременно нужна жена…— Как, тетушка! — вскричал, испугавшись, Иван Федорович. — Как жена! Нет-с, тетушка, сделайте милость… Вы совершенно в стыд меня приводите… я еще никогда не был женат… Я совершенно не знаю, что с нею делать! — Узнаешь, Иван Федорович, узнаешь, — промолвила, улыбаясь, тетушка и подумала про себя: «Куды ж! ще зовсим молода дытына, ничего не знает!» — Да, Иван Федорович! — продолжала она вслух, — лучшей жены нельзя сыскать тебе, как Марья Григорьевна. Тебе же она притом очень понравилась. Мы уже насчет этого много переговорили с старухою: она очень рада видеть тебя своим зятем; еще неизвестно, правда, что скажет этот греходей Григорьевич. Но мы не посмотрим на него, и пусть только он вздумает не отдать приданого, мы его судом… В это время бричка подъехала к двору, и древние клячи ожили, чуя близкое стойло. — Слушай, Омелько! коням дай прежде отдохнуть хорошенько, а не веди тотчас, распрягши, к водопою! они лошади горячие. Ну, Иван Федорович, — продолжала, вылезая, тетушка, — я советую тебе хорошенько подумать об этом. Мне еще нужно забежать в кухню, я позабыла Солохе заказать ужин, а она, негодная, я думаю, сама и не подумала об этом. Но Иван Федорович стоял, как будто громом оглушенный. Правда, Марья Григорьевна очень недурная барышня; но жениться!.. это казалось ему так странно, так чудно, что он никак не мог подумать без страха. Жить с женою!.. непонятно! Он не один будет в своей комнате, но их должно быть везде двое!.. Пот проступал у него на лице, по мере того, чем более углублялся он в размышление. Ранее обыкновенного лег он в постель, но, несмотря на все старания, никак не мог заснуть. Наконец желанный сон, этот всеобщий успокоитель, посетил его; но какой сон! еще несвязнее сновидений он никогда не видывал. То снилось ему, что вкруг него все шумит, вертится, а он бежит, бежит, не чувствует под собою ног… вот уже выбивается из сил… Вдруг кто-то хватает его за ухо. «Ай! кто это?» — «Это я, твоя жена!» — с шумом говорил ему какой-то голос. И он вдруг пробуждался. То представлялось ему, что он уже женат, что все в домике их так чудно, так странно: в его комнате стоит вместо одинокой — двойная кровать. На стуле сидит жена. Ему странно; он не знает, как подойти к ней, что говорить с нею, и замечает, что у нее гусиное лицо. Нечаянно поворачивается он в сторону и видит другую жену, тоже с гусиным лицом. Поворачивается в другую сторону — стоит третья жена. Назад — еще одна жена. Тут его берет тоска. Он бросился бежать в сад; но в саду жарко. Он снял шляпу, видит: и в шляпе сидит жена. Пот выступил у него на лице. Полез в карман за платком — и в кармане жена; вынул из уха хлопчатую бумагу — и там сидит жена… То вдруг он прыгал на одной ноге, а тетушка, глядя на него, говорила с важным видом: «Да, ты должен прыгать, потому что ты теперь уже женатый человек». Он к ней — но тетушка уже не тетушка, а колокольня. И чувствует, что его кто-то тащит веревкою на колокольню. «Кто это тащит меня?» — жалобно проговорил Иван Федорович. «Это я, жена твоя, тащу тебя, потому что ты колокол». — «Нет, я не колокол, я Иван Федорович!» — кричал он. «Да, ты колокол», — говорил, проходя мимо, полковник П*** пехотного полка. То вдруг снилось ему, что жена вовсе не человек, а какая-то шерстяная материя; что он в Могилеве приходит в лавку к купцу. «Какой прикажете материи? — говорит купец. — Вы возьмите жены, это самая модная материя! очень добротная! из нее все теперь шьют себе сюртуки». Купец меряет и режет жену. Иван Федорович берет под мышку, идет к жиду, портному. «Нет, — говорит жид, — это дурная материя! Из нее никто не шьет себе сюртука …» В страхе и беспамятстве просыпался Иван Федорович. Холодный пот лился с него градом. Как только встал он поутру, тотчас обратился к гадательной книге, в конце которой один добродетельный книгопродавец, по своей редкой доброте и бескорыстию, поместил сокращенный снотолкователь. Но там совершенно не было ничего, даже хотя немного похожего на такой бессвязный сон. Между тем в голове тетушки созрел совершенно новый замысел, о котором узнаете в следующей главе.

 

 

 

Петр Сосновский

 

6

Василиса Кашпоровна не сдается

Мне не трудно представить себе эту женщину — Василису Кашпоровну Цупчевськую — дебелую дородную представительницу «слабого пола».  Одним из примеров у меня перед глазами моя школьная учительница по географии: ее фамилию, имя и отчество, я здесь приводить не буду, незачем так как это было давно. Она по силе порой превосходила даже крепких мужчин, наверное, оттого не смогла выйти замуж. У нее, как и у тетушки Ивана Федоровича Шпоньки не было кандидатуры. «Сильный пол» этой женщины побаивался, а вот дети к ней льнули — она их просто обожала. Я, обучаясь в школе по ее предмету всегда имел исключительно одни пятерки, да и мои друзья тоже: у нее нельзя было учиться плохо. Она в класс приходила с картой и указкой. Это «колющее оружие» — атрибут знаний, дебелая дородная женщина всегда использовала только по назначению и ни как-то иначе, в отличие от известного вам учителя российской грамматики — Никифора Тимофеевича Деепричастия — тот бил провинившихся детей линейкой по рукам.

Что мне следует сказать вам — моему читателю в дополнение? Я при написании продолжения этой давней истории, буду опираться на сведения, полученные мной от дворни Степана Ивановича Курочки, так как с ним самим лично мне встретиться не довелось. При этом не обессудьте, я в образе Цупчевськой Василисы Кашпоровны — буду представлять себе свою учительницу по географии, больше некого. Они — эти две женщины не только очень сходны внешне, но еще и поступками: вы же знаете тетушка Ивана Федоровича «горячо любила своего племянника и тщательно собирала для него копейку» — все делала ради будущего благоденствия своей «дытыны», как после выяснится — это для его свадьбы. Моя учительница в этом ей ничуть не уступала: женщина на протяжении своей жизни заботилась о детях-сиротах и, умирая отписала все накопленные деньги ближайшему детскому дому, если кто знает — это в Покрове недалеко от монастыря — собрала аж двадцать пять тысяч рублей — по тем меркам огромную сумму, вот какой это был бескорыстный и добрый человек.

Ну, да ладно не буду тянуть и продолжу свое повествование дальше. Как вы помните, Василиса Кашпоровна, однажды отправившись вместе с Иваном Федоровичем в имение Хортыщи, неплохо там провела время, однако ей не удалось встретиться и поговорить с ее хозяином — Григорием Григорьевичем. Это женщину несколько взбудоражило, занимаясь хозяйственными делами, она не находила себе места: «Ну, погоди старый лиходей, я тебе еще под спущу жиру, мало не покажется, ты сам будешь рад отдать земли за левадой — леском из ольх, вербы и березок — большой луг почти в двадцать десятин, моему племяннику», — потирая руки она рисовала себе в голове обширные планы «победоносных баталий». Они для нее были очень реалистичны. Не зря же ей не только во сне, но порой и воочию, нет-нет и виделись маленькие внучки. Она старалась для них. Занимаясь на кухне приготовлением большого пирога, — Василиса Кашпоровна это дело никогда не доверяла кухарке, — достав из печи противень, будущая бабушка отрезала большие куски и вручала каждому со словами: «Кушайте мои дорогие деточки, кушайте, надо я вам еще отрежу».

Долго так продолжаться не могло: из-за частых мыслей в голове, ну что тех мух, жужжащих в жаркий день и не в меру надоедливых — не отогнать, у дебелой дородной женщины все валилось из рук. Однажды, она лишь для того, чтобы прийти в обычное свойственное ей состояние, тайком, от Ивана Федоровича, велела кучеру Омельке ранним утром по-тихому выкатить во двор «адамову бричку». «Я должна, я просто обязана поговорить с этим пузатым паном с пухлыми щеками и с аж двумя подбородками — Григорием Григорьевичем Сторченко «по-мужски, — сказала сама себе Василиса Кашпоровна. Женщину не устраивало даже то, что уже многое с его матушкой было обговорено и утрясено: та, узнав о симпатиях Ивана Федоровича к Марье Григорьевне тут же дала согласие выдать дочь за него замуж. Чего хотелось этой дебелой дородной даме? Растоптать пана — выбить его из колеи. Он должен был отойти на обочину тракта и не вмешиваться в движение.

— О-го-го! А ну расступитесь-посторонитесь! Это, я — Василиса Кашпоровна! Я, мчусь галопом на адамовой бричке! Затопчу!

Конец июля тогда был неимоверно жарким — для уборки зерновых, то, что надо. Отправляясь в имение — Хортыщи она не взяла с собой племянника: а зачем? сама все обделаю: незачем «молоду дытыну» преждевременно пугать, он и так в прошлый раз, из поездки вернулся сам не свой и Бог знает чего себе на придумывал. Пусть присматривает за косарями. Я ему обо всем расскажу, когда придет срок, но и то прежде его нужно будет хорошенько подготовить. Всецело доверившись кучеру Омельке, Василиса Кашпоровна, заняв правую сторону разваливающейся брички, чтобы выровнять конструкцию этого допотопного транспортного средства, хозяйским глазом посматривала на поля своего племянника.

Дебелая, дородная женщина — представительница «слабого пола», из слов Ивана Федоровича Шпоньки: — «Милостивейшая государыня», едва достигнув границ имения Сторченко, тут же вдруг опустила взгляд вниз оттого, что на этот раз она не желала видеть обширные гречишные поля старого холостяка лиходея и переключилась на обдумывание своей «очень умной» — пространственной речи. То, что она должна быть именно такой и словно из ружья поразить Григория Григорьевича в самое сердце у нее не было ни малейших сомнений.

Василиса Кашпоровна в своем известном темно-коричневом капоте с мелкими оборками, сшитом из плотных материй и с красной кашемировой шалью, накинутой на плечи, въехала через всегда открытые дубовые ворота во двор и едва, заметив пана тут же приказала Омельке с разворотом остановиться прямо у крыльца, да так чтобы он на тот момент одетый в панталоны с накинутым на голое тело сюртуке без галстука жилета и подтяжек, струхнул. И это ему сделать удалось. Не в меру расторопный мужчина — ее слуга, хорошо справлявшийся не только с должностью огородника и сторожа, но и кучера, он всегда мог расшибиться в лепешку и при необходимости выкинуть финт — показать себя перед барыней. даже несмотря на то, что лошади были уже довольно «не первой свежести».

Григорий Григорьевич Сторченко, выразив в глазах ужас, на время застыл, плотно прижавшись к двери и это удовлетворило Василису Кашпоровну, но было недостаточно. Цупчевськая тут же, высвободив свое тело из брички с такой решительностью, что та вдруг приобрела нормальный вид, просевшая, казалось на веки, рессора выгнулась и стала на место, дебелая дородная женщина тут же сделав вперед бросок неожиданно оказалась рядом с паном — старым холостяком-лиходеем. Затем она, приперев пузатого пана с пухлыми щеками и двумя подбородками, своими неимоверно большими грудями, открыла рот:

— Милостивейший пан, разве вас ваша матушка еще не известила о том, что Марья Григорьевна, младшая ваша сестрица уже нами сосватана за Ивана Федоровича Шпоньку и те земли, о которых вам говорил мой племянник должны по праву принадлежать ему и вам придется их отдать, да, и еще, может быть в качестве приданного многое другое в придачу, имейте это ввиду. — «Так его гада, так, — мелькнуло у меня в голове: Григория Григорьевича, я на то время отчего-то ассоциировал, нет, не с учителем латинского языка, тот не был толстым, а математики, правда, без лишних подбородков, но такого же упитанного: он часто доставал меня на уроке, издевался, ставил колы и двойки за невыполненные домашние задания и всего лишь тройки за задачки сделанные на пять. Не давал он мне покоя даже тогда, когда я стал отменно разбираться в точных науках. Такой был человек. Любил гнобить непонравившихся ему учеников.  Ожидать, от Григория Григорьевича Сторченко ответа, женщина не стала и тут же по-военному демонстративно развернувшись, забралась в бричку. Омелька сразу же взмахнул хлыстом, управляя вожжами направил тройку коней вон со двора и быстро покинул имение. Неизвестно на сколько бы хватило лошадей, ежели бы не вмешалась Василиса Кашпоровна, они лишь только выбрались за ворота и отъехали на версту, не более — она тут же охладила пыл своего ретивого кучера:

— Омелька, ты куда гонишь? Что нужно — уже сделал. Молодец — хвалю! Нам бы еще до Вытребенек добраться, а то, чего бы не случилось, «загорай» тогда на дороге, жди подмоги.

Бог миловал: доехали они часа за полтора, а могли и за два, без каких-либо приключений, Цупчевськая тут же отдала нужные распоряжения кучеру чтобы он лошадям непременно дал хорошо остынуть и только после этого, напоил животину, а еще накормил хорошим овсом.

— Заслужили, — сказала она, и торопясь к дому, желая пройти незаметно, неожиданно столкнулась с племянником: он ходил по двору в поисках тетушки, не зная, что и думать. Иван Федорович желал ей поведать о странном ночном сне, который было невозможно разгадать: мысли о женитьбе не давали «дытыне» покоя, и он поднялся рано, но не так чтобы… иначе бы мог увидеть отъезд тетушки, а так отставной поручик застал уже прибывший экипаж и горячих лошадей, привязанных к коновязи, кучер Омелька пытался затолкнуть бричку в сарай.

Правда, кое-что ему удалось заметить, поэтому случаю Василиса Кашпоровна, не давая возможности своему родственнику задавать неприятные ей вопросы, сразу же спросила у будущего жениха накормила ли его Явдоха или же он только встал и еще готовится к завтраку? Женщине хватило лишь одного взгляда, все поняв по поведению племянника, она добавила:

— Идемте Иван Федорович, я тоже с вами поем: там у нас на столе должны быть в горшочке налистники, начиненные творогом, томленые в горячем масле. То, что надо. А еще к ним в придачу кружка, другая топленого молока с пирогом тоже не помешает! Нам еще столько предстоит за сегодня сделать… — Однако ничего конкретного больше тетушка Ивану Федоровичу не сказала, да и ему не дала открыть рот.

Данное кушанье очень нравилось Шпоньке. Насытившись, он тут же, на время позабыл о своих ночных видениях и о том, что тетушка из поместья куда-то отлучалась. Для него особого значения это уже не имело.  Оно и понятно: я тоже очень люблю хорошо покушать, особенно — налистники с зажаристой корочкой. Ох, как их умела готовить моя мать, а еще тетка Люба — ее сестра. Я так думаю, оттого что они обе были хохлушками. Их тому научила моя бабушка Дарья Ивановна Веремеенко, которая до замужества жила у тетки на Хрещатике, что в Киеве и помогала ей в отсутствие дядьки заниматься четырехэтажным магазином, внизу которого для посетителей магазина находился отличнейший ресторан, там были не только различные галушки, но и другие кушанья, например, налистники — просто пальчики оближешь. Да, что еще: они очень хороши не только с растопленным сливочным маслом, но и со сметаною. Объеденье, просто одно объеденье.

7

Григорий Григорьевич Сторченко

Толстяки — это, вам не тоненькие, они, господа с хорошим аппетитом, а также и с определенным достатком, знают, как и неплохо обделывают свои дела, другими словами, умеют жить. С одним из таких людей: пузатом паном с пухлыми щеками и аж с двумя подбородками, познакомился и наш герой Иван Федорович Шпонька. Тот в округе числился старым холостяком, правда, смотря что под этим понятием разуметь — ежели был бы женат, то вполне сошел и за человека молодого. Уж ежели сама Василиса Кашпоровна Цупчевськая о своем робком тридцати восьмилетнем племяннике, часто краснеющем на людях, что та барышня, выражалась: «ще зовсим молода дытына», то и сосед, едва перевалив за сорок лет, ни в коем случае не был старым. Мысли у него были старыми, но не возраст.

Григорий Григорьевич Сторченко в прошлом коллежский советник, а в настоящее время окружной поветовый помещик, — попался на дороге Ивану Федоровичу Шпоньке, остановившемуся на постоялом дворе, неслучайно, — он, выйдя в отставку торопился в губернский город чтобы оформить бумаги на поместье в Хортыщах, которое досталось ему после смерти, по словам Василисы Кашпоровны, старого ловеласа, дядюшки Степана Кузьмича — любовника ее сестры. Не потеряй она однажды дарственную запись, то богатый, сочной травой, луг его поместья вполне мог перейти в собственность к Шпоньке, ее племяннику. Не на пустом же месте возникли слухи о какой-то бумаге. Этот дядюшка, Григория Григорьевича еще до рождения Ивана Федоровича довольно часто в отсутствие хозяина наведывался в Вытребеньки к его матушке — нравилась она ему. О том было известно всей округе, ну кроме что самого владельца хутора. Так в жизни частенько случается.

Новый хозяин поместья в Хортыщях — толстяк с большим пузом, пухлыми щеками и двумя подбородками, нисколько не обиделся бы, ежели вы не упомянули его регалий и прилюдно, где-нибудь с ним встретившись, назвали не паном, а просто господином — долго жил в Великороссии — этим все сказано, однако пан он и есть пан, даже несмотря на то, что имел фамилию чисто хохлацкую — Сторченко. Его выдавал, нет не язык: говорить он умел на двух наречиях, а повадки малоросса, тут уж ничего не поделаешь. Например, находясь в гостях за столом у какого-нибудь пана он стремился все попробовать и ежели ему этого сделать не удавалось — ну, просто не лезло в горло, то хотя бы все «понадкусивать».

Николай Васильевич всегда смеялся над своими земляками, которые желая перейти в стан великороссов, при оформлении «пачпортов» вдруг приписывали себе в окончания буквицы: «-ов» или же «-ев». Правда, он недолюбливал и тех панов, которые отчего-то бросались в другую крайность и выпячивали себя, ругая без какой-либо в том надобности, москалей и кацапов. (автор доводит до сведения читателей: москали — это жители глубинного государства — Великороссии; кацапы — старообрядцы, убежавшие во время реформ Никона на территории Великого княжества Литовского и Русского). Так вот в наше время этого «второго добра» хоть отбавляй, а все из-за того, что кое-кому захотелось вдруг по пановать. Я во времена недавнего необоснованного разъединения нашего народа был категорически против и очень боялся за будущее страны. В последствии оказалось — не зря.

Персонаж писателя — пан с большим животом, пухлыми щеками и двумя подбородками, как и многие другие паны, тоже ругал москалей и кацапов, правда, незлобиво и довольно редко, например, находясь в дороге при остановке на постой или же когда ему потребно было перевести неприятный разговор на другую тему. В этом ему помогало «левое ухо», так как однажды, переезжая с матушкой и сестрами на новое место жительства в Хортыши, они были вынуждены остановиться в одной русской корчме и тогда в него залез таракан. Да что там таракан, а сколько было на постоялых дворах блох, а особенно клопов, а уж у этих тварей к человеку даже солидному ни капли жалости — жарят так, нет спасу.  Порой и не уснуть. Данное происшествие тогда, могло случиться где угодно не только в Великороссии, например, даже в просвещенной стране такой как Франция, почитайте газеты, вы там найдете много случаев нападений клопов. Ий Богу это сущая правда.

Что можно сказать? Не успел Григорий Григорьевич Сторченко, как он это делал в случае крайней необходимости, прикинуться тугоухим и доложить Василисе Кашпоровне о таракане — мерзком насекомом, однажды залезшем ему в левое ухо. Наверное, оттого что испугался. Наскок на него был до того стремителен, что пан просто был вынужден услышать дебелую дородную женщину, и принять все ее слова на свой счет.

Эта глыба из жира и костей негодовала. После внезапного отъезда адамовой брички, Григорий Григорьевич долго ходил в раздумье по двору, пытаясь успокоиться и прийти в себя. Он не знал, что ему делать. Пану говорили о соседке из небольшого хутора Вытребеньки, да тот же Иван Иванович — товарищ его дядюшки, о том, что эта барыня способна не только накричать на кого угодно, даже на пана, независимо от его званий и регалий, но и поднять свою тяжелую руку.

— Хорошо, ежели она в ней будет держать большую чарку золототысечниковой или трофимовской сивушки, — шептал ему на левое ухо, то самое которое однажды у пана пострадало, невидимый доброжелатель: — Тфу ты, — буркнул себе под нос Григорий Григорьевич, тут же круто развернулся и принялся нарезать круги уже по ходу солнца.

Да, такое могло быть, но лишь только в случае выдачи замуж за Ивана Федоровича Шпоньку — белокурой его сестры — Марьи Григорьевны. Для владельца поместья Хортыщи — это было чревато последствиями — от Григория Григорьевича требовалось совершить передачу луга почти в двадцать десятин с сочной травой, а возможно и еще чего-нибудь.

У толстого пузатого пана с пухлыми щеками и двумя подбородками, лишь только недавно, после смерти дядюшки Степана Кузьмича Сторченко, неожиданно вступившего в наследство, не было желания тут же, вдруг расстаться с отличным куском земли. Не только Цупчевськая, но и многие другие помещики в повете уже были наслышаны о скором размещении в Гадяче конного полка, это позволяло при продаже сена нажиться: луг мог давать немалые деньги — до ста рублей прибыли. Понятное дело, что паны в то время не нищенствовали: у них всего хватало, в том нет необходимости перечислять, а вот денег, чтобы, например, съездить в Петербург— «нема», другими словами: раз, два и обчелся, не будешь же довольствоваться натуральными продуктами и для своего процветания везти их с собою?

Не желал Григорий Григорьевич, коллежский советник в отставке терять выгоду и оттого находился в очень затруднительном положении. Он, меряя маленькими шажками двор размышлял и неизвестно, как долго бы это все происходило, пока во дворе вдруг не появилась, точнее не нарисовалась, бричка, правда, на этот раз Ивана Ивановича — вы с ним уже имели возможность видеться, когда в Хортыщи приезжал Иван Федорович Шпонька.  Что это была за бричка? Ее можно было без проблем сравнить с экипажем Василисы Кашпоровны — почти одного года выпуска — из допотопного времени — адамова.

Хозяин неожиданно пришел в себя и, увидев экипаж вздрогнул: неужели эта дебелая дородная женщина из Вытребенек что-то забыла у меня во дворе— не может быть, и лишь когда его товарищ вывалился из брички, ожил.

«Ох, надо было мне, — размышлял пузатый с пухлыми щеками и двумя подбородками пан, — надо было во время службы в Великороссии найти возможность и приписать себе к фамилии буквицы «-ов», а то и «-офф», прикинуться немцем. Я бы тогда мог стоять с недоуменным видом и не откликаться на слова: «Григорий Григорьевич! Григорий Григорьевич Сторченко, — я к вам обращаюсь, остановитесь на минуту… А? Что? — отвечал бы я, где вы перед собой видите пана Сторченко? Я, да будет вам известно, Василиса Кашпоровна — не какой-то там хохляцкий пан, я, есть господин Сторченков, разумеете меня, Стор-чен-кофф, я господин, а не пан. Вот так!

— Ну что ты Григорий Григорьевич, отчего вдруг приуныл, я тебя просто не узнаю, что это с тобой? Неужели не с кем было откушать водочки? — подошел, приветствуя товарища, Иван Иванович, тут же крепко обнял его и прижавшись трижды губами к пухлым щекам соседа, принялся выспрашивать. Ему не терпелось разузнать чем так серьезно обеспокоен сосед. Может чем заболел?

Не сразу пан Сторченкофф, тфу ты — Сторченко пришел в себя и смог что-то рассказать Ивану Ивановичу о своей внезапно возникшей проблеме, для этого ему пришлось пригласить его зайти в большой дом, крытый не очеретом, как у других поветовых помещиков, а специальной доской. Правда, это была заслуга его дядюшки Степана Кузьмича, да и добротные дубовые ворота тоже и многое другое, отличавшее постройки богатого родственника от соседских. Пока, хозяином Хортыщ, в усадьбе нигде не было вбито не одного гвоздя.

Паны неторопливо вошли в гостиную и тут же оказались возле столика с водками и закускою. Григорий Григорьевич на правах хозяина взял один из графинов и налил в чарки, они выпили. Правда, одной оказалось мало для того, чтобы излить обиду на Василису Кашпоровну: в данном положении ни хохол, ни москаль не отличаются, так как для устойчивой и длительной беседы и тому и другому требуется литр, да что там литр, может и больше хорошей горилки. На ум мне тут же пришли слова из песни: «Мало водки, мало водки, мало…».

— Знаешь, что? …. Молчи! Молчи! Молчи! — остановил вдруг Иван Иванович — Григория Григорьевича, — тот пытался открыть рот, — ничего сейчас мне не говори. А то твоя матушка обо всем прознает. Поехали, ко мне, а там уж видно будет, может я тебя свожу к одному своему знакомому. Он нам подскажет что тебе нужно делать. Это такой человек, такой человек… умеет даже разгадывать сны. Я тут однажды обращался к нему и он, точнее одна его баба мне все так в подробностях объяснила, я до сих пор никак не могу прийти в себя, — сделал паузу и хлопнув пана по плечу продолжил: — тебе, что вот сегодня ночью приснилось?

— Ничего, — буркнул раздосадованный Сторченко, — хотя может что-нибудь и приснилось, но эта бестия так на меня налетела, так налетела, что я вмиг обо всем позабыл.

Неизвестно, успел ли хозяин усадьбы сообщить матушке о своем вынужденном отъезде, может и нет: он торопливо прошел в свою комнату чтобы привести себя в порядок и вскоре вышел облаченным в платье для дороги: я, не берусь его описывать, не до того, одно только скажу это был все тот же наряд, в котором его имел однажды возможность лицезреть Иван Федорович Шпонька на своем пути из Могилева в Вытребеньки. В этот момент его гость, уже поджидая, стоял у окна с полно-налитой чаркой золототысячниковой сивушки и рассматривал ее на просвет, заслышав шум шагов он вдруг демонстративно опрокинул содержимое в свое горло, но выпил не сразу, а прежде хорошенько пополоскал рот водкой и лишь после этого сглотнул, закусил хлебом с солеными опенками и был готов.

Я, вспоминая свои молодые годы, сказал бы о таком методе пития — это всего лишь одно хорохорство: мы бутылку водки делили на двоих или же на троих и маленькими рюмочками не баловались. Они вошли в наш обиход значительно позже, когда я и мои — друзья-холостяки, неожиданно обзавелись женами, а после и довольно крикливыми детишками.

— Меня нет! — крикнул во все свое горло Григорий Григорьевич Сторченко: он хотел было взять с собой мальчика лакея в козацкой свитке с заплатанными локтями, уже знакомого читателям, но усаживавшийся в бричку Иван Иванович отговорил его, и паны с тем же шиком, уже мной описанным, подобно Цупчевськой выбрались за дубовые ворота. Кучер Селифан бойко погонял лошадь. Для него было также важно, как и для Омельки, вначале рвануть с места, чтобы головы у панов запрокинулись, а затем вдруг эффектно остановиться.

 

8

Иван Иванович

Мне автору, пока бричка не добралась до поместья Ивана Ивановича следует читателям немного рассказать об этом поветовом пане и о его имении в Буговке. Дом у него не был большим-пребольшим, его нельзя было сравнить с домом Сторченко, да и с домом Шпоньки, а зачем, вы скажите, холостяку — большое, например, с колонами и даже пусть и без них, огромное здание и окажетесь правы. А еще, этот самый дом размерами больше походил на баню, нет, я тут не прав, он все-таки был несколько по более известных для этих целей строений, у панов Малороссии, крепостные так те вообще мылись в печах, прежде хорошенько протопив и удалив посредством кочерги и совка уголья. Правда, я не берусь сравнивать дом Ивана Ивановича и с мыльней Ивана Никифоровича другого его знакомого. У того вся недвижимость была довольно больших размеров, даже эта самая баня; в ней могло разместится с десяток человек одновременно. Но сейчас об этом пане рассказывать преждевременно. Одним словом, дом у товарища Григория Григорьевича, холостяка, необремененного семьей, был то, что надо, ну как, например, однокомнатная квартира у моего неженатого племянника, ну может несколько поболее. Тот на недостаток жилой площади мне лично никогда не жаловался. А вот если бы он был женат и имел детишек тогда другое дело.

Этот самый дом располагался на спуске с небольшой возвышенности — бугра в низину, казалось, что во время сильного весеннего половодья его вместе с льдинами несло по воде и он, случайно зацепившись за бугорок сел на мель — неожиданно застрял, да так стоять и остался, а уж после вся территория вокруг рубленного деревянного строения была торопливо облагорожена: насажены дивные яблони, груши, черешни и прочие плодовые деревья и кустарники.

Буговка — деревушка, владельцем которой был пан Иван Иванович, находилась несколько в стороне от усадьбы — выше, имела она десятка три дворов, а может и больше. Никто не считал, ну если только служивые люди из года в год составлявшие ревизские сказки.

Управлял пан этой небольшой деревней, проезжая через нее на бричке в гости к своим соседям — помещикам, например, в Хортыще к Григорию Григорьевичу или еще куда далее и, возвращаясь домой, часто навеселе. Крестьяне знали о манере пана покомандовать и едва завидев на дороге, поднимающуюся на пригорок лошадь, собирались небольшой толпой у дома Мекеха — местного кузнеца для получения от хозяина каких-нибудь важных указаний.

Иван Иванович, немного поорав, сразу же, не дождавшись от мужиков и баб реакции, уезжал удовлетворенный и двигался несколько верст до перекрестка, далее поразмыслив он велел кучеру Селифану поворачивать налево или же направо. Дорога в Хортищи была направо, и он часто ездил по ней, так как хорошо знал Степана Кузьмича бывшего владельца этой усадьбы.

Первое время Буговский помещик нередко путался и отчего-то называл Григория Григорьевича не его именем. Это очень не нравилось пузатому пану с пухлыми щеками и двумя подбородками, он не раз обижался на него, но потом все пошло как надо. Правда, и Ивану Ивановичу пришлось несколько смириться, и принимать слова не очень уж и лестные от хозяина, жившего в доме не с очеретовой крышей, как у него, а с деревянной, бывший службист — коллежский советник во время долгих бесед, что только ему не говорил:

— Ты, ты, ты —  отъявленный лжец, вот ты кто …— а еще он кричал на пана, облаченного в долгополый сюртук с огромным стоячим воротником, закрывавшим весь его затылок, так что голова у него сидела в воротнике, как будто в бричке, слушая того о наличии у него тучных жирных-прежирных индюков, на которых было противно смотреть, что он,  Иван Иванович просто глуп и больше ничего. Это происходило оттого, что Сторченко, ни разу не видя индюков, отчего-то считал, что таких птиц не могло быть в природе. Мне, да думаю и вам читатели хорошо знакомы такие люди, которые если чего-то не видели, то и не верят. А зачем? — говорят они.

До усадьбы Ивана Ивановича эта компания добралась довольно быстро. Жители Буговки нисколько не ожидали от хозяина такой прыти — подвоха, — ведь только всего недавно поорал и уехал, — желание было увидеть его лишь только вечером: ведь июль время страды, проводив пана рано утром, крестьяне разбрелись по работам и поэтому у дома кузнеца царило полное безмолвие, даже сопливых малых детей и тех раз-два и обчелся. Кучер было остановился, но, не услышав от пана никаких указаний, хлестнул коня плетью и направил бричку в сторону виднеющихся вдали крыш панского дома и других хозяйственных построек — с горки вниз. Лошади, ощутив непроизвольное движение напирающего на них транспортного средства — брички были вынуждены припустить и у Селифана на тот момент тоже мог бы получится пируэт не хуже, чем у кучера Омельки, известной вам барыни Василисы Кашпоровны Цупчевськой — подъезд к дому с этаким разворотом, но транспортное средство неожиданно занесло, и оно тут же завалилось набок, выбросив на землю несмотря на регалии и коллежского советника, и мелкопоместного хозяина экипажа.

— А, что это мы с тобой уже кажется приехали? Нам нужно было бы непременно сразу же отправиться к Ивану Никифоровичу, — проговорил, быстро поднявшись с земли Иван Иванович и тут же торопливо протянул руку Григорию Григорьевичу, желая ему помочь подняться.

— Ты, глуп Иван Иванович! Вот что я тебе скажу, ответил Сторченко и едва приподнявшись, не удержавшись завалился вместе со своим помощником, правда, на этот раз на другой бок. Этакой глыбе попробуй придай вертикальное положение. Ни каждому дано. Лишь только когда на помощь пришел кучер Селифан они вместе подняли Григория Григорьевича, дав ему возможность ощутить устойчивое положение — отпустили. Затем все торопливо принялись отряхиваться, правда, толку в том никакого не было, и пассажиры брички побрели к дому, оставив на Селифана и лошадь, и лежащую на боку бричку. Находясь уже во дворе, Иван Иванович тут же крикнул прислугу и отправил, появившегося из сарая мужика на помощь кучеру, а затем пригласил своего товарища в дом.

Повариха Любаша не была готова тут же накрыть на стол и оттого недолго думая вытащила из буфета графины с ржаной и анисовой водками, а еще достала холодные закуски, горячего на тот момент в доме еще не было. Пан, строго взглянув на справную фигуру бабы, потянулся к ней и шлепнув ее по тут же подставленной попе приказал готовить обед, а затем пригласил Григория Григорьевича к столу.

Это у пана Сторченко он всегда пил стоя у окна с минимумом закусок, отдельно от яств, у Ивана Ивановича здесь такое не практиковалось: рядом с напитками в середине стола должны вокруг непременно в обилии стоять холодные и горячие блюда. Оно и понятно, он его товарищ ведь был коллежским советником, пусть и в отставке, позволить себе при матушке и сестрах непотребное поведение не мог. Григорий Григорьевич до недолгого времени слыл жителем столичным, состоял на должности, немалой, оттого держал себя в руках — дома ни-ни, а вот, едва выехав за пределы своего поместья, находясь, например, у Ивана Ивановича всегда отрывался и на этот раз собирался надраться по полной.

Душа требовала «разврата», как однажды выразился в одном своем фильме под названием: «Калина красная» — режиссер Василий Макарович Шукшин, ну так и здесь — не мог Григорий Григорьевич Сторченко, получив от Василисы Кашпоровны «удар» прямо в «лобешник» вести себя не позволительно прилично, то бишь интеллигентно: внутри у него все горело. Он обрадовался тому, что хозяин тут же отодвинул рюмки и стал наливать водку в глиняные кружки под взвар — это было на данный момент то, что надо.

Иван Иванович, едва они устроились за столом, тут же наполнил посуду до краев, на этот раз, ее «родимую» он не рассматривал на свет — не было такой возможности — «окенце не позволяло» — было очень уж мало, не пытался он и, заглотнув ее, пополоскать рот, а потянул большими размеренными глотками. За ним следом и гость, правда, едва откушав, громко, подобно утке, раз несколько крякнул и ухватил на закусь большой соленый огурец.

— Да-а-а, так дерет глотку. Это, что из чистого жита? — спросил пузатый, с пухлыми щеками и двумя подбородками пан, в упор уставившись своими маленькими свинячими глазками на хозяина дома.

— Так точно-с, — тут же выкрикнул Иван Иванович, хотя сроду в войсках и не служил, а был человеком сугубо гражданским. Наверное, это у него просто вырвалась, так как он не так давно общался с Иваном Федоровичем Шпонькой, а тот, испытывая в жизненных ситуациях некоторые затруднения, всегда использовал, имеющийся в голове, пусть и небольшой, но доходчивый армейский запас слов.

Правда, это хозяина нисколько не расстроило и не помешало тут же снова наполнить глиняные кружки той же водкой — анисовую он приберегал на потом: она была не к случаю — мягкой и не так сильно била по мозгам, как того требовал случай. Сейчас Иван Иванович считал необходимо дойти до «определенной кондиции» и уж затем начать разговор — язык во рту должен не лежать плашмя — лопатой, а быть живым, подвешенным — колокольцем, чтобы гость мог легко и непринужденно без проблем излить всю свою горечь.

— Степан Кузьмич, тфу ты, — проговорил хозяин и поправился: — Григорий Григорьевич, вы что-то говорили о Василисе Кашпоровне? Она, приезжала к вам с визитом? Так я понял?

— Приезжала-приезжала, собака ее дери, — в отчаянье выговорил пан: — Ну, что это за баба, что за баба. Ей бы гренадером служить. Мне с нею не совладать. А еще, что я скажу: она готова рассориться со всеми соседями — и даже со мной — коллежским советником, дабы ублажить своего племянничка. Требует от меня отдать Ивану Федоровичу отличнейшие земли, якобы их ему отписал мой дядюшка Степан Кузьмич. «Царство ему небесное, земля пусть будет пухом» …

— Да, это точно, отписал, я был тому свидетелем, он же порой не раз на неделе бегал к его матушке, ох, не зря бегал, — Иван Иванович, возможно, перебив соседа и дальше продолжил бы свою речь и все, как есть на духу ему выболтал, но гость, не дал ему развернуться — пресек мелкопоместного пана, а значит и избавил себя от подробностей услышать довольно пикантную историю любовных утех своего родственника — дядюшки.

— Наливай, — потребовал Григорий Григорьевич и тут же пододвинул порожнюю кружку. Мужчина — был, что та глыба и его, разошедшегося, было не остановить: требовалось много влить горячительного напитка, дабы довести до нужной кондиции. Хозяин тут же наполнил глиняные кружки, и они выпили, затем выпили снова и снова, а уж после — к месту на стол повариха подала отменный борщ. Что это был за борщ? Вы такого не едали. Любаша умела угодить пану. Он тут же в знак благодарности шлепнул ее по подставленному заду. Эти знаки внимания хозяина о многом говорили: повариха тут же заулыбалась и отправилась на кухню, где у нее что-то скворчало и откуда разносились довольно аппетитные запахи.

— Ты представляешь, у меня за спиной моя родная матушка сговорилась с этой, Цупчевськой и без моего согласия сосватала мою сестру Марью Григорьевну за Ивана Федоровича Шпоньку. Я, конечно, против этого пана ничего не имею, он мне даже чем-то импонирует, но от меня эта дебелая дородная женщина требует теперь приданного и какого?

— Ох, Григорий Григорьевич, мой дорогой сосед, — Иван Иванович хотел было все рассказать и даже сообщить ему о том, что эта самая бумага — приписка к завещанию, находится у него в секретере — небольшом столике, как войдешь в комнату справой стороны, и он поклялся желания Степана Кузьмича претворить в жизнь, но после кончины вначале матушки Ивана Федоровича Шпоньки — его любимицы, а затем уж и его самого, он не знает, что с нею делать, и оттого находился в затруднении.

Однако Иван Иванович, открыв рот раз, другой, так ничего и не сказал. Борщ был необычайно хорош. Он имел, благодаря драных на крупной терке и предварительно зажаренных небольшого размера плодов — бурака, цвета бордо, а не свекле, красный насыщенный цвет, а еще особую кислинку ему придавали не живые помидоры, они присутствовали лишь для красоты, а уксус, сделанный из них. Всего в борще было в меру, сметана невероятно вкусная не позволяла ни тому, ни другому пану разглагольствовать, просто не хотелось. Да и не стоило. Они ели и отвлекались лишь только для того, чтобы опорожнить посуду.

Незаметно эти два глубокоуважаемых пана, оприходовав большой графин с ржаной водкой, плавно перешли к анисовой. Григорий Григорьевич ввиду своей солидной комплекции был еще неплох, а вот Иван Иванович тот сильно сдал, голова его держалась лишь только благодаря высокому стоячему воротнику и давно бы уже упала на грудь или же закатилась, да хотя бы под стол, за которым они сидели, так как вопросы, задаваемые ему паном Сторченко, он попросту игнорировал, не отвечал ни «да», ни «нет», просто не мог и деревянной ложкой, выдолбленной Буговским умельцем Василем, махал лишь по привычке: все его движения были на затухание, он готов был в любой момент неожиданно захрапеть.

Толстый пузатый с пухлыми щеками и двумя подбородками пан пытался его расшевелить: ему вдруг захотелось спросить у Ивана Ивановича об индюках очень жирных, от которых тому глядя на них становилось не по себе. На ум ему приходили слова: «Мои индейки до того жирны, до того жирны…».

Григорий Григорьевич, совершенно позабыв об обиде, учиненной ему Василисой Кашпоровной пытался узнать, а где у него находятся эти самые птицы и он готов был сию минуту отправиться чтобы на них посмотреть: толкал приятеля локтем вбок, но тот лишь нечленораздельно мычал и ничего более.

Кухарка Любаша, подхватив хозяина под мышки, заглядывая себе за спину потащила его в соседнюю комнату, за нею следом на своих двоих поплелся и Григорий Григорьевич. Он был сыт, пьян, а еще, и нос у него был в табаке — чего нужно пану; не раз бывал у Ивана Ивановича, хорошо ориентировался и знал свою кровать, на которой много раз отдыхал или же заночевав — отсыпался. Им обоим необходим был долгий покой.

Они завалились на кровати и заснули, издавая такой храп, что блохи, тараканы и даже клопы вряд ли могли к ним подступиться хотя черными кляксами то там, то тут ползали по выбеленным стенам. Сторченко, всегда затыкавший перед сном уши клочком пеньки, оторванной у баб, сучивших нитку из мычки, на этот раз вспомнил о ней, что-то непонятное буркнул Любаше перед тем, как впасть в бессознательное состояние. Женщина поняла пана и тут же достав из кармана что-то серое заткнула ему вначале одно ухо, затем другое. Чтобы панам принять благопристойный вид им требовалось хотя бы часа два-три соснуть, однако они проспали значительно больше положенного и, конечно, пропустили ужин, сколько не прилагала сил Любаша чтобы поднять их — никто из них не реагировал. Женщина в сердцах махнула рукой и тоже, как говорят, оставшись «без сладкого» отправилась на покой.

Ночью Григорий Григорьевич неожиданно пробудился, будто кто-то его толкнул или громко позвал: он ощутил сильное давление внизу живота и, сообразив в чем есть причина, неторопливо принял вертикальное положение, затем шарясь руками в темноте наощупь пошел к двери, стукнулся о притолоку, смачно в полголоса чертыхнулся и вышел во двор, после чего направился за дом. Он знал, что ему было нужно, справив нужду, неожиданно поднял взгляд на ближайшую разлапистую яблоню возле покосившегося сарая и тут же ужаснулся: на ветвях будто копны сена повсюду громоздились огромные индюки — это было что-то невероятное: неужели Иван Иванович говорил о своих птицах сущую правду, а я ему не верил. Выходит, не он, а я был глупец и остаюсь им. Сделав такое заключение, Григорий Григорьевич отправился в дом досыпать.

 

9

Неожиданная встреча и возможность расстроить свадьбу

Хозяин и его гость поднялись довольно рано: пан с большим животом, пухлыми щеками и двумя подбородками чувствовал себя неплохо, опохмеляться он не стал лишь пропустил рюмку анисовой, при этом отказался от завтрака, закусил одним налистником, правда, обильно погрузив его в растопленное масло, поставленное на стол Любашей. Григорий Григорьевич хотел было подобно хозяину шлепнуть ее рукой по широкой попе, но та ловко увернулась, то, что было дозволено Юпитеру не позволено Быку. А этот самый Юпитер — пан, после вчерашней попойки ощущал сильное послевкусие и не в состоянии был даже проводить своего товарища, однако с удовольствием отдал ему на время свою бричку и в придачу кучера Селифана. До Хортыщ можно было добраться лошадиным умеренным шагом за час, а на скорости и того меньше. Сторченко, получив во временное распоряжение экипаж сказал Ивану Ивановичу едва, держащемуся на ногах следующее:

— Я знаю, что мне нужно делать. Я знаю…. Нам следует во чтобы то не стало эту свадьбу: Ивана Федоровича Шпоньки и моей сестры Марьи Григорьевны расстроить! Иначе и не должно быть!

Иван Иванович, выбравшись на крыльцо и держась за косяк дабы не упасть долго смотрел вслед, отъезжающей бричке, затем неожиданно для себя, осипшим после пьянства голосом, ну как у молодого петушка, отчаянно прокричал:

— Иначе Григорий Григорьевич и не должно быть! Свадьбы — не будет! — и уже несколько тише произнес: — Будет! Будет! Будет, — после чего, развернувшись отправился в дом, запнувшись о порог он упал прямо в распахнутые объятья своей поварихи Любаши, уткнувшись ей в большие груди. Та, обхватив пана своими цепкими руками потащила его в спальню, из которой он только что недавно вылез.

Добравшись до Хортыщ Григорий Григорьевич тут же прямо у добротных дубовых ворот отпустил Селифана, но перед тем как произнести: — «Свободен!», — по привычке покопался в кармане и, найдя медный грош сунул его в руку крепостного, возможно, он на миг снова представил себя жителем Санкт-Петербурга, торопящимся на службу. Да, неплохо ему там жилось, до поры, до времени, пока отцом — тоненьким человечком Григорием Кузьмичом не было продано село вместе с крепостными, правда, это все случилось незадолго до его кончины, так что матушке и его сестрам пришлось довольствоваться имением, заложенным и перезаложенным, однако недолго, а затем торопливо переехать в столицу. Жить в большом городе семейство было не способно, у Григория Григорьевича часто не сходился дебит с кредитом. Положение спас родной брат батюшки — дядюшка Степан Кузьмич, который отправившись в мир иной оставил имение и небольшое село с крепостными. Сторченко тут же подал прошение и получив увольнение со службы, собрав пожитки: слава Богу их было немного, отправился со всей семьей жить в Малороссию.

— Я приехал! — заорал хозяин и торопливо прошел в гостиную, осмотрелся, не увидев своего лакея — мальчишку в сюртуке с заплатками на локтях, тут же позвал его и тот пришел на зов.

— Где ты дурень весь день болтаешься? Что тут у вас такое происходит? — эти слова у него вырвались самопроизвольно: он не забыл внезапный приезд Василисы Кашпоровны и ее грозную речь. Оттого был зол. В дороге — Селифан лошадей гнал, не жалея и у него на ветру весь хмель после вчерашней попойки выветрился, и он все вспомнив — негодовал:

— Матушка, на кухне? — спросил пан. Однако мальчик не успел ему ничего ответить.

— А-а-а, Григорий Григорьевич, вот и вы наконец-то прибыли, что? со вчерашнего дня изволили у Ивана Ивановича пропадать? — выбравшись из комнаты в гостиную, спросила матушка:

— Интересно, его индюки так жирны, как он давеча нам долго о том говорил? — и, не дожидаясь ответа, тут же продолжила: — Да, скоро будет готов завтрак, так что никуда не отлучайтесь и еще нам нужно будет серьезно поговорить. Дело, знаете не терпящее отлагательства.

— Знаю! Даже знаю о ком пойдет речь: Иван Федорович Шпонька сватается к Марье Григорьевне, не так ли? — и подбородки пузатого пана с пухлыми щеками и двумя подбородками отчего-то, подобно хорошо сваренному студню, затряслись. Возможно, от испуга, а может быть и от предвкушения расстройства свадьбы.

— Ты, прав, — ответила матушка, низенькая старушка, совершенный кофейник в чепчике, одна доброта:

— Уж, ежели вы до сих пор не удосужились обзавестись семьей, то пусть хоть она сделает себе партию.

— Вы, знаете матушка кто во всем виновен. Прежде мой батюшка, да и вы с сестрами: ваше внезапное появление в Петербурге, оно увеличило мои расходы, а я ведь волочился ни за кем-нибудь — за богатой княжной — дочерью моего начальника — мне нужны были деньги…. А их и не стало. Тю-тю денежки, тю-тю! Вот так!

Мой племянник тоже волочился «за одной такой же княжной». Она любила чтобы за нее оплачивали все ее увеселительные мероприятия, особенно с удовольствием девушка посещала дорогие рестораны. Там красавица отдавала предпочтение исключительно устрицам — они были очень дороги. На этих устрицах однажды погорел товарищ моего племянника. Он, ублажая свою избранницу — залез в большие долги, а еще разорился на ее шубках — набрал кредитов. Мой родственник в отличие от своего товарища быстро сообразил, что к чему и раз-другой сводив кралю на обед тут же пожелал познакомиться с ее родителями.  Девушка тут же неожиданно рассмеялась ему прямо в лицо: у нее не было желания вести серьезные разговоры. Мой племянник настоял и вдруг получил в ответ:

— Зачем мне это? Нам ведь и так хорошо! — затем «эта самая княжна» строго этак посмотрела на парня.

— Я хочу просить у них твоей руки и сердца, а затем я познакомлю тебя со своими родственниками и представлю, как свою невесту!

— Чего еще? Я уже замужем. Просто мой муж очень занят. Он у меня бизнесмен и работает с утра до вечера, а мне одной дома сидеть, сам понимаешь, скучно. Нам ведь было хорошо, не так ли? Теперь ты все испортил! Фу-у-у какой, — и девушка, тормознув такси, уехала.

Точно, что-то подобное могло случится и у Григория Григорьевича Сторченко. Не зря же его дядюшка — Степан Кузьмич, тоже однажды побывавший «в этих самых столицах», правда, кроме Петербурга еще и в Москве, это о его бричке тогда спорили двое зевак: доедет она до города или же все-таки нет — отвалится колесо, — всю жизнь после оставался холостым и его более молодой товарищ — пан Иван Иванович, так же не желал жениться, объездив многих поветовых помещиков с дочерями на выданье и не найдя для себя более-менее достойной пары, если и засматривался на красивых, то исключительно — на своих крепостных девок — доступных в обращении. Одна из них — повариха Любаша даже родила от него, но ребенок долго не прожил — год-два, однажды по весне заболел и умер.

Позавтракав, довольно плотно, Григорий Григорьевич по своему обычаю тут же отправился в луга: у него было желание взглянуть на те земли, ради которых он затевал «сыр-бор» — может оно того и не стоило, сосед — Иван Иванович не зря за столом что-то порывался сказать: что тот карп в одном из его прудов широко открывал и закрывал рот. Он ведь довольно долго якшался с его дядюшкой — Степаном Кузьмичом и мог знать о бумаге к дарственной, на земли, раскинувшиеся возле левады.

Для своего сопровождения пузатый пан с пухлыми щеками и двумя подбородками кроме нерасторопного и вялого в движениях кучера Касьяна — мужика преклонного возраста, взял еще и мальчика, которым в будущем он хотел заменить старика, а еще на этом «хлопче» легко было при необходимости выместить свое внезапно возникшее раздражение.

Они поехали на границу с территорией Ивана Федоровича Шпоньки, однако не по прямой, а через село: бричка неторопливо прокатилась колесами, по самой длинной улице недалеко от небольшой деревянной церкви. Григорий Григорьевич, взглянув на крест на куполе машинально перекрестился и в голове тут же мелькнула мысль: нужно будет на Преображение Господне при освящении яблок обязательно осмотреть и подготовить храм, что, если сестра Марья Григорьевна настоит на предложении пана из Вытребенек и выйдет за него замуж?

При спуске в лог Касьян слегка поворотив голову для уточнения тут же переспросил у пана:

— Григорий Григорьевич мы к Ивану Ивановичу, или как?

— Или как! — ответил пузатый с пухлыми щеками и двумя подбородками Сторченко, не желая более разговаривать, и кучер, взглянув на крыши приусадебных построек и на стоящий особнячком барский дом оного пана, направил бричку вправо, она, слегка скрипнув, наклонилась, затем выровнявшись, неторопливо покатилась в сторону левады — ольхового леса.

Не хотел Григорий Григорьевич заезжать на хутор к своему соседу Шпоньке: боялся попасться на глаза его неприятной тетушке, а еще ему было достаточно простого осмотра лугов. Что было примечательно в логе даже в засушливое лето всегда росла отменная трава.  Порой за весь сезон на покос удавалось трижды отправлять косарей и получать огромные скирды сена. А уж если в Гадяче и правда, будет стоять конный полк есть возможность хорошо заработать. Не зря же за этот кусок земли вцепилась Василиса Кашпоровна, не зря, — подумал Сторченко. За него стоит побороться, и он едва они до него добрались, попросил кучера остановиться. Хотя для пана пешие прогулки по жаре были утомительны Григорий Григорьевич решил немного пройтись и тут неожиданно увидел Ивана Федоровича: тот неторопливо объезжал свои небольшие владения на трясущейся повозке.

— Эй, хлопче, ну-ка покричи-ка пану. Нам с ним нужно обязательно встретиться и поговорить. Да кричи ты дурень, иначе побью!

Мальчишка тут же забрался на бричку и принялся орать вовсю ивановскую при этом что та ветряная мельница размахивать руками. Наконец его крики были услышаны, и повозка, а точнее — возок, на которой Василиса Кашпоровна обычно ездила стрелять уток остановилась.

Иван Федорович, встав на ней во весь рост принялся осматриваться вокруг, пока не увидел бричку Григория Григорьевича. Хозяин хутора слегка поворотив лошадь, медленно развернулся и направил ее в сторону соседа. Приблизившись, он слез с повозки и подошел к Григорию Григорьевичу. Они тут же трижды по русскому обычаю поцеловались и Иван Федорович, в который раз ощутил пухлые, что те подушки, щеки пузатого пана.

— Что же это вы Иван Федорович молчите? Я тут вдруг неожиданно, нет, не от вас, а от своей матушки узнаю, что вы сватаете мою сестру Марью Григорьевну? Так ли это или нет?

— Ох, Григорий Григорьевич, я сам не знаю, что мне вам ответить? Моя тетушка, да и ваша матушка не прочь нас оженить. Я, конечно, понимаю Марья Григорьевна девушка видная и она мне могла быть отличной парой, но как вам сказать: что, если я ей не смогу быть хорошим мужем? Мне тут давеча приснился поганый сон, я «поутру, тотчас обратился к гадательной книге, в конце которой один добродетельный книгопродавец, по своей редкой доброте и бескорыстию, поместил сокращенный снотолкователь». Но там я совершенно ничего не обнаружил. Мне бы разобраться во всем этом, а уж после для себя и решить: жениться или же нет!

— Да-а-а, Иван Федорович это вы мне задачку задали, — и Сторченко наморщил лоб, затем он неожиданно вспомнил свой разговор с Иваном Ивановичем и заулыбавшись открыл рот:

— А знаете мой дорогой сосед, я вам попробую помочь, — сделал небольшую паузу и продолжил: — то есть не я лично, у нашего знакомого — Ивана Ивановича, того, который вас знавал еще вот таким, и Григорий Григорьевич торопливо показал рукой у себя возле живота: кто другой мог бы и обидеться, но не Шпонька: тот, на его слова даже не соизволил обратить внимания, — есть один знающий в снах толк — знатный помещик. Мы к нему однажды с вами съездим. Я думаю, он прояснит все ваши ночные сомнения, и вы тут же без моего участия поймете, что жениться вам — не к чему. Я ведь не женат и не собираюсь, и представьте нормально себя чувствую.

— Вот и хорошо, вот и хорошо! — проговорил торопливо Иван Федорович, затем помещики снова приблизились друг к другу и троекратно расцеловались, после чего расстались, каждый отправился восвояси.

Григорий Григорьевич Сторченко был доволен, правда, ему необходимо было заставить знакомого Ивана Ивановича знатного помещика разгадать сон таким образом, чтобы отворотить Шпоньку от женитьбы или хотя бы посеять у него в голове сомнения в правильности данного мероприятия.

Едва Григорий Григорьевич появился в усадьбе он тут же вдруг вспомнил вопрос, заданный матушкой и отправившись к ней в комнату затем, найдя родительницу и сестер за рукоделием, сказал:

— Ох, матушка, а знаете Иван Иванович оказался прав, зря я на него кричал по напраслину: индюки у него не то, чтобы на них было противно смотреть, а порой просто страшно смотреть, — и тут же торопливо развернувшись отправился к себе в комнату. Ему было необходимо соснуть, а еще и обдумать, как вести себя дальше.

 

10

Василиса Кашпоровна в действии

То, что было задумано этой дебелой дородной женщиной следовало претворить в жизнь, а значит необходимо было нерешительного и довольно робкого десятка — Ивана Федоровича Шпоньку — любимого племянника постоянно «ковырять» и подталкивать к женитьбе: одного только разговора с Марьей Григорьевной о мухах — она считала для него недостаточно, пусть еще о чем-нибудь поворкуют, их встречи следует сделать явлением обыденным. Это нужно как-то устроить. Правда, прежде неплохо было бы пана, что того телка, затащить к голым девкам в баню, хотя это и опасно, он обычно всех выгоняет, а еще при этом закрывается от всех на клямку, что, если напугается? тогда хана всему, вовек его мне не оженить.

Правда, одного этого недостаточно: вот бы мне найти еще эту самую «бумагу». «Что ж», — сказала сама себе Василиса Кашпоровна: — Григорий Григорьевич якшается с Иваном Ивановичем, значит мне нужно обязательно съездить к этому пану. Он ведь был добрым товарищем Степана Кузьмича Сторченко — ловеласа каких не видел свет и должен что-то да знать о завещании и приписке к нему благостных строк в пользу Ивана Федоровича Шпоньки! Должон!».

Дебелая дородная женщина тут же кликнула девку Палашку и попросила сыскать своего племянника. Та, быстро осмотрев дом, пробежалась по двору, запинаясь и обходя сжатые, и разложенные в ряды для сушки снопы пшеницы, проса, ячменя, а затем еще и по ближайшим низкорослым строениям с очеретовыми крышами, крича при этом во все горло:

— Паныч! Паныч! Паныч! Вы где? Вас ищет тетушка! Отзовитесь! — затем ни с чем возвратилась назад, с боязнью глядя в землю, ожидая выволочки, торопливо и не очень понятно сообщила барыне.

— Нету, Ивана Федоровича, — а еще добавила, — и Омельки тоже. Они, наверное, уехали в поля делать осмотр.

Однако все оказалось совершенно не так. Тут же после доклада, сделанного Палашкой, из сарая вылез с соломой в волосах заспанный кучер и сказал:

— Не верьте ей барыня. Я здесь. Паныч не пожелал меня взять с собой. Уехал на возке сам. Если что нужно? Приказывайте! тут же все сделаю! Надо будет так запрягу тройку лошадей и снова поеду к Григорию Григорьевичу! Ох, мы его….

— Вот и хорошо. Только на сей раз нам этот жирный Индюк не к чему, мы с тобой отправимся в другое место да так, чтобы не дай Бог, с этим индюком — Григорием Григорьевичем не столкнуться.  Мне не хочется до поры до времени с ним видеться.  Не желаю, всяких там, пустых разговоров, — сказала Цупчевськая и, приказав запрягать лошадей, пошла поменять свой капор и набросить на плечи шаль. Она желала выглядеть подобающе случаю, однако ни в коем случае не слишком нарядно: не в Гадяч ведь ехала, а всего лишь к знакомому пану для дела.

Дорога их лежала в сторону лога и то, что они не столкнулись с бричкой Григория Григорьевича, было чудом. Возможно, он в это время разговаривал со Шпонькой и не заметил эту громоздкую адамову бричку, а когда отправился восвояси, то Василисы Кашпоровны и след простыл.

Иван Иванович не ожидал гостей, тем более дебелой дородной пани Цупчевськой. Ее появлением он был просто напуган и оттого сразу же в голову косяками полезли нехорошие мысли: ни как где собака сдохла? — подумал он. Она ведь особо не жаловала его и всегда к нему относилась с некоторым недоверием: того гляди неожиданно и в лоб даст. Во дворе тут же тревожно заклокотали индюки, на которых хозяину усадьбы было противно смотреть, до того они были жирны.

— Ты, Иван Иванович совершенно прав, — тут же отвлеклась гостья, — когда говорил моему племяннику о своих птицах: — Индюки у тебя ну, просто — отменные! Нечета тем, что ходят по двору у известного нам человека. Я таких как у тебя ни у кого не видела. — Эта похвала заставила в меру радивого хозяина расплыться в улыбке: он сразу же проникся добрым чувством к этой, мужицкого вида, — женщине. Затем Василиса Кашпоровна, приблизившись поприветствовала хозяина, и, взглянув на пана по-доброму снова продолжила свою речь: — Я к тебе по делу…. Ты, наверное, слышал, — и она рассказала, что ей самой было известно о похождениях Степана Кузьмича Сторченко и о причастности к любовному роману своей сестры. Женщина нисколько не юлила: резала матку правду и оттого, наверное, пан с нею был откровенен: рассказал, ничего не стал скрывать.

— Я сейчас, я сейчас. У меня есть эта самая «бумага». Вы же знаете Василиса Кашпоровна ваша сестра не желала выставлять свои отношения напоказ, — и мы не будем, — и оттого она на отрез оказалась брать у благодетеля сей свиток. Он был вынужден отдать его мне, при этом я ему побожился, что все сделаю как нужно, по-божески…. Заходьте, заходьте Василиса Кашпоровна в хату… — и торопливо открыл двери, довольно низкие чтобы в холодное время не терять тепло: дров у пана было не так много, а солома хоть и горела жарко, но недолго, ею в холодное время жилище не натопишь.

Да, вот это женщина — дебелая, дородная — просто кровь с молоком, похожая на известную мне из детства школьную учительницу по географии знала, как делать дела. Что если бы Григорий Григорьевич не напирал на своего соседа, а дал ему возможность высказаться, то и он мог прежде, заверив Ивана Ивановича, что даст ход делу, заполучить данную бумагу. Но, нет он, видите ли, дослужился до высоких званий, стал чиновником шестого класса в табелях о рангах — то есть коллежским советником и ему было негоже выслушивать обычного поветового дворянина. Тот не нюхал службы, да и не так чтобы был богат. Ну, сколько у него в поместье по ревизским сказкам числиться крепостных? Тридцать, ну пусть сорок и всего.

Цупчевськая не только заполучила бумагу у Ивана Ивановича, но она и сумела свести своего племянника с Марьей Григорьевной. Что, Василиса Кашпоровна не знала о существовании двух девиц на выданье у Сторченко? — знала, оттого и отправила Ивана Федоровича якобы поговорить о землях. Результат разговора ей был досконально известен. Сосед помещик наверняка прикинется этаким «больным», не слышащим человеком с тараканом в левом ухе. Иван Федорович не должен был даже догадываться о том, что ему встретятся в Хортыщах в доме Григория Григорьевича его две симпатичные сестрицы, не зря же тетушка не находила себе места — нервничала и ждала, не заходя в дом, его возвращения, да и расспрашивала она «ще молоду дытину» очень осторожно и лишь когда он упомянул о Марье Григорьевне тут же прижала: «а может быть вам на роду написано жить парочкой?» — сказала Василиса Кашпоровна и тут же дополнила: — Вот так!

Нам бы тоже с родственницей «шестой воды на киселе» поступить подобным образом: не нужно было ей давить на внучку, а мне на племянника, здесь требовалась осторожность. Это вам «не расфуфыренная «княжеская дочка»? Она девушка управляемая, ее можно при случае и на место поставить. Да и эта самая невеста не должна была, не зная парня, на него напирать, прежде следовало с ним познакомиться, и не по телефону, а, как это обычно делают, подойти к нему, пусть бы он взял ее за ручку, взглянул ей глаза, неплохо было бы поговорить, пусть и о мухах, а уж после попытаться друг дружке приглянуться — понравиться. Все пошло не так, вот вам и плохой результат. Ну, да ладно, есть время все исправить, если нужно дать задний ход, вернуться в изначальное положение, включить первую, после вторую, а затем … и пятую скорость. Не зря племянник мне сказал: «Пять лет пройдет, я позвоню ей, и мы если в том будет необходимость замутим с ней».

Василиса Кашпоровна Цупчевськая не стала надолго задерживаться у Ивана Ивановича, видя, что на него заглядывается Любаша — кухарка, она все поняла, тут же запрятав бумагу у себя на грудях, распрощалась с щедрым паном и для приличия не отказавшись выпила с ним рюмочку анисовой. У пана того, после обильной пьянки, требовало нутро, а у дебелой дородной барыни — хорошо исполненное дело. Дабы не стукнуться о притолоку, она согнулась в три погибели, после чего вышла на крыльцо. Теперь женщина была на свободе и готова при необходимости прижать пузатого с пухлыми щеками и двумя подбородками Григория Григорьевича, он ей был не страшен: с этим документом можно было съездить да хоть в Гадяч к подсудку.

— Омелька, давай гони домой. Я тебе дома налью рюмку золототысячниковой водки. Заслужил!

Этот самый кучер Омелька обрадовался, но не чуть не показал вида: он хорошо знал свою барыню, хотя и не мог понять за что это Василиса Кашпоровна расщедрилась налить ему рюмку водки. Для него было важно за то небольшое время пока они доберутся до хутора Вербеньки и когда эта самая рюмка будет налита и преподнесена ему, не рассердить барыню, а то можно не только лишиться награды, но еще и получить добрую оплеуху.

Правда, ничего необычного не случилось Василиса Кашпоровна въехала во двор следом за племянником.

— Ох, и счастливый вы Иван Федорович, ох и счастливый, — тут же, едва увидев своего родственника, вымолвила дебелая дородная женщина, спрыгивая с брички, однако не разъяснила: «что и почем». Племянник спрашивать у тетушки ничего не стал, так как после мимолетного разговора с Григорием Григорьевичем чувствовал себя неплохо и готов был без пререканий тут же с тетушкой согласиться. Уже в доме Василиса Кашпоровна сообщила ему, нет, не «о бумаге» на земли, а о том, что им нужно найти время и обязательно на «яблочный спас» съездить в церковь: на хуторе своей не было и все окрестные крестьяне на христианские праздники торопились в Хортыще. Это там однажды и познакомилась матушка Ивана Федоровича со Степаном Кузьмичом. Дебелая дородная дама хотела обговорить весь процесс венчания молодых с попом — Кириллом. Об этой церемонии должен был от него узнать и хозяин поместья Григорий Григорьевич Сторченко.

 

11

Поездка в поветовый городок Гадяч

После того, когда многие из зерновых культур были скошены и убраны с полей для их последующей просушки и молотьбы, а что-то уже и обмолочено, Цупчевськая вместе с племянником Иваном Федоровичем отправилась в Гадяч в окружной поветовый суд. Она пыталась выяснить, как ей следует воспользоваться этой, полученной от Ивана Ивановича бумагой на земли за левадой. Дебелая дородная женщина не знала имела ли приписка к завещанию, — юридическую силу, и чтобы это понять, ей требовалась консультация, знающего человека. Василиса Кашпоровна желала поговорить для начала дела с подсудком. Уж он должен был ей помочь: она не зря захватила не один фунт пшена, дабы перед тем как войти в здание суда для расположения чиновников оного заведения слегка «посыпать» на деревянных растрескавшихся от непогоды ступенях крыльца, а еще у нее в бричке хватало и других всевозможных гостинцев, как-то прошлогодних сушеных груш отличного качества, а еще деланных ею самою превкусных пряников, давно оцененных любимым племянником.

Городок Гадяч трудно описать простыми словами, в нем лучше хотя бы один раз побывать и побродить по его не всегда ровным улицам, изобиловавшим ямками и даже рытвинами, иначе можно и заблудиться. Да и еще хочу вас предупредить — опасайтесь разношерстных отдельных не в меру злых собак, неожиданно выскакивающих из подворотни. Мне однажды в поисках Ивана Степановича Курочки пришлось одну из таких отгонять палкой и как видите не зря, зато у вас дорогой читатель есть возможность видеть продолжение этой непростой истории о Иване Федоровиче Шпоньке и его знатной тетушке.

Так вот, этот самый пан, проведя в пехотном полку немало лет и дослужившись до поручика, взяв однажды увольнение уже проезжал через Гадяч, отправившись к себе на хутор в Вытребеньки. В настоящее время он, доверясь кучеру Омельке по сторонам особо не засматривался на всякие там строения, а их было много и больших, подобных слежавшимся скирдам соломы, и поменьше, аккуратно зачесанных вилами, стогов и даже маленьких, этаких копен сена на лугах. Все эти дома частью из дерева, а в большинстве своем хатки-мазанки, выбеленные известью, чем только не были крыты: отменной желтой соломой, серым очеретом, доской и даже щепой. Их сходство заключалось в том, что они все были невысоки, так как не возникало великой необходимости их делать высокими, хотя бы по причине недостатка дерева в Малороссии: лес использовался рачительно, а еще в городке жили не великаны, а обычные люди.  Я бы сказал — хорошие, иначе бы народ не вывешивал на плетни везде и повсюду, всевозможные глиняные горшки и кувшины, и не только, хватало вещей и из одежды, напяленной на колья: капоров, плахт, всевозможных сюртуков или же шаровар. Это что-то да значило, хотя бы говорило о том, что не было в Гадяче повального воровства. О том, неторопливо продвигаясь на бричке по улицам в поиске дома суда, думала и Василиса Кашпоровна, уже заведомо надеясь на праведное истечение своего дела. Омельке и Ивану Федоровичу Шпоньке было все равно.  Один погонял лошадей, другой время от времени клевал носом, то засыпая, то просыпаясь, ожидая окончания обычной грунтовой дороги. Мостовые в городке если, где и прокладывались, то только для мещан, так как в межсезонье или же в дожди было бы невозможно пройти.

Мне интересно здание суда, я о нем всего лишь наслышан от известных мне людей, сам не видел, правда, могу в подробностях описать, так как оно вряд ли могло чем-то отличатся от других подобных заведений, ну, например, от дома суда в моем посаде Щурово. Одно, их могло разнить — это то, что ­в Гадяче здание было срублено из дерева, а вот в Щурове сложено из кирпича, а так строение возможно конструктивно выполнено один к одному: имеет на улицу четыре окна, может больше — главное, в нем это крыльцо. Так вот оно пристроено дополнительно сбоку здания, на него подняться можно по большой деревянной лестнице, люди, заглядывающие в это заведение, почти всегда на ней что-то, да рассыпали, наверное, по этой причине на ступенях под ногами добрых посетителей всегда снуют куры вперемешку с воробьями, гуси, а то и другая живность. Однажды, мне о том говорил, быть может и сам Иван Иванович, забралась свинья, поэтому посещая это учреждение, вы должны быть очень внимательны дабы нечаянно не наступить на какую-нибудь божью тварь.

Что еще мне нужно сказать, поднявшемуся вверх по лестнице мещанину: не торопитесь, открыв двери и попав вовнутрь шагать напропалую, иначе можно нечаянно и спуститься по точно такой же лестнице вниз, оказаться в небольшом садике из яблонь, груш, слив, оттого будьте внимательны: знайте, с справой стороны есть дверь, вот ее и следует открыть затем войти вовнутрь. Перед вами тут же должна предстать большая присутственная комната, она всегда заполнена людьми, правда одно ее меньшее помещение, раньше использовавшее под арестантскую, в настоящее время тоже не пустует в нем теперь копируют документы. Из присутственной комнаты можно было попасть в другое помещение, также разделенное на две части. В одной из комнат для судьи, обычно часто пустующей, так как в ней никому никогда из блюстителей закона, ни Никифору Прокопьевичу, ни Степану Ивановичу — да все равно кому, просто не сиделось — бывало чрезвычайно скучно, и оттого эти господа по мере их назначения, крутились среди своей братии.

Василиса Кашпоровна не стала утруждать Ивана Федоровича: на то у нее были веские причины и оттого отправилась в это учреждение сама, попросив его немного подождать:

— Мне, лишь только спросить, — сказала она, бросив взгляд на племянника, и пропала за обшарпанными дверями важного здания, вначале ненадолго, а уж затем вернувшись, возможно, для того лишь чтобы забрать большую корзину с подарками — навсегда, так показалось Ивану Федоровичу. Он долго не мог усидеть в бричке и не выждав всего каких-то двух, а то и трех часов, неторопливо слез так, что даже старые рессоры не шелохнулись, затем потоптавшись рядом возле Омельки, предупредил его о желании пройтись, отправился на городской рынок. Он хорошо просматривался с брички. А вот мой племянник сидел бы сиднем — дожидался возвращения дядьки. Его молодого парня отчего-то не привлекли бы даже девушки, прохаживающиеся по мостовой. Он в них давно уже разочаровался. Шпоньку «ще молоду дытыну» еще можно было исправить — оженить, хотя он отправился на рынок, не на барышень смотреть, а прицениться и узнать, что и по чем торгуется. Не зря же о нем в округе — повете пошла молва, что он «це дюже хозяйственный пан».

Нарочно не придумаешь: едва Иван Федорович стал ходить между шумных торговых рядов, как тут же столкнулся с полковником пехотного П*** полка Федором Алексеевичем и его расторопным денщиком. Он тут же хотя и был одет в гражданское платье встал на вытяжку во фрунт, как того требовал воинский устав, чем очень порадовал седовласого подтянутого служаку, находящегося уже в том возрасте, когда начинает расти небольшой животик и вызвал у того желание остановиться и для приличия о чем-либо поговорить с поручиком.

Что узнал Шпонька? Их пехотный полк никуда в Великороссию не переехал, а был отчего-то неожиданно из Могилева переброшен в Гадяч. В моем посаде в Щурово тоже однажды стояло небольшое пехотное войско. Это было вызвано малозатратным его содержанием. Здесь тоже самое. Такие небольшие населенные пункты часто оказывались спасением для казначейства.

Мужчины в разговорах долго друг напротив друга не стояли, не знаю, как это произошло, но неожиданно перед ними предстала дебелая дородная Василиса Кашпоровна Цупчевськая и тут уж отчего-то сам полковник неожиданно встал перед нею на вытяжку во фрунт. Эта женщина всем своим видом и выправкой могла у кого угодно вызвать неподдельный трепет перед своей персоной и вызвала. А уж после того, когда полковник пехотного полка от рапортовался:

— Я, Федор Алексеевич!

— Я, …

Затем Федор Алексеевич подошел к ручке, и она тут же сообщила ему о том, что Иван Федорович ее племянник и что он по осени жениться, после чего пригласила его поприсутствовать на свадьбе. Тот не смел отказать. Да это было и невозможно сделать. Глаза Цупчевськой до того просто строгие, неожиданно приобрели блеск хорошей оружейной стали — дамасской. Два клинка, стукнувшись друг о друга, тут же были убраны в ножны — по напору они были равносильны.

Дорога до хутора Ветребеньки заняла порядочно времени и каждый из сидящих в бричке был занят своим делом: Омелька погонял лошадей, Иван Федорович переживал из-за слов о его скорой свадьбе, сказанных полковнику, тетушкой. Он не знал, что следует предпринять. Все за него было решено. Василиса Кашпоровна не была готова слышать от племянника какие-либо возражения. Она желала во чтобы то ни стало понянчить внучков, и ради этого готова была на все. Действовать напропалую в деле расширения земель поместья Ивана Федоровича Шпоньки женщина тоже не хотела и оттого решила последовать совету подсудка — не торопиться и вначале решить проблему с женитьбой племянника, а уж потом может и само как-то все наладиться: «Василиса Кашпоровна, судиться долго и бестолку. Это как все пойдет, может и «коса на камень» найти, — сказал ей подсудок. Далее он поведал историю, произошедшую в Миргороде с Иваном Ивановичем и Иваном Никифоровичем — ничего нее утаил сообщил Цупчевськой о том какие-такие они были друзья, а поссорились и из-за пустяка. Да, что я вам скажу, чтобы не ссориться лучше расплачиваться деньгами, а не заниматься обменом. Разве можно ружье менять на свинью… — Цупчевськая остановила тогда подсудка, ей подробности были не нужны, однако поняла следует быть осторожной и дело до суда не доводить, даже имея на руках неоспоримую «бумагу». А что «бумага»? Хорошо, если она заверена нотариусом, а если нет — это просто бумага. Да и обстоятельства изменились: расчеты на конный полк, который должен был расположиться в Гадяче не оправдались — пристроить сено — продать, будет сложно. Покачиваясь в бричке, Василиса Кашпоровна посматривала на поля и размышляла: всему свое время, торопиться не нужно. Необходимо будет свозить Ивана Федоровича еще ни один раз в Хортыще. Пусть молодые поворкуют, глядя друг дружке в глаза.

 

12

Поездка тетушки и Ивана Федоровича к Сторченко

Василиса Кашпоровна незадолго перед большим христианским праздником: «Воскресением Господним», другими словами —  яблочным спасом, приказала дворовой девке Алене собрать корзинку самых лучших фруктов —  отборных. Затем барыня, вдруг столкнувшись с кучером Омелькой, тут же приказала ему заняться бричкой, той самой, которая была сотворена еще во времена Адама: одна такая особенная на весь повет. Она не должна была подвести: так добираясь из Гадяча до дома они слегка под ломались и доехали до хутора с трудом. Цупчевськая вознамерилась съездить в храм божий не одна: в бричке непременно должна была находиться рядом с ее племянником Иваном Федоровичем Шпонькой его невеста — Марья Григорьевна, а она сама сидеть с ее матушкой.

В Хортиши они отправились рано утром лишь только из-за горизонта показалось солнце, торопливо наспех похватав галушек, приготовленных поварихой Евдохой. Уж очень они были у нее хороши, из гречневой муки, приправленные обжаренным луком со шкварками. Нажираться нельзя было. Да и вообще прикладываться к еде перед службой, но вот отчего-то не удержались.

Иван Федорович молил Бога чтобы он с ниспослал ему встречу с Григорием Григорьевичем, что, если пана снова в нужный момент не окажется в поместье: «Ох, оженят, меня эти бабы, оженят! Нужно что-то делать!», — шептал он себе под нос. Все могло быть. Зря он, после первого посещения усадьбы Сторченко, вообще заикнулся и начал говорить о дамах — видно, тогда его черт дернул за язык. Нужно было молчать, как та рыба. Может все бы и обошлось, а теперь на хуторе только и разговоров о моей свадьбе, тетушка даже полковника Федора Алексеевича и того «поставила под ружье». Попробуй измени положение, откажись, — не откажешься. Довод должен быть очень значимый: хоть ложись на лавку и помирай, иначе отменить данное мероприятие, ну никак не получится.

Василиса Кашпоровна, торопливо отдав приказания отдельным мужикам и бабам, от которых особого толку в хозяйстве никогда не было, — о таких обычно говорили, где сядешь там и слезешь, — идти в церковь. Сама бережно взяла у девки Алены корзину с отборными яблоками и забралась в бричку. Чтобы не рассыпать фрукты из-за неровностей грунтовой дороги, ведущей в храм и изобиловавшей ямками — «терниями», а затем после лазать и собирать, она их поставила к себе на колени. Плоды должны быть на загляденье и не хуже, чем из сада Григория Григорьевича Сторченко, а то и видом своим их намного превосходить. Неплохо было бы чтобы они приглянулись Марье Григорьевне — невесте Ивана Федоровича, — размышляла барыня, — и после их освящения девица вдруг пожелала одно-другое яблочко откушать.

До усадьбы Сторченко экипаж добрался довольно быстро и как раз в тот момент, когда все семейство собиралось в церковь на службу. Цупчевськая лишь только кучер Омелька остановил лошадей, тут же, сгрузив корзину с дарами сада на колени Ивану Федоровичу, очень живо, что для пожилой женщины было нереально, соскочила с брички. Для нее было важно пока матушка барышень не заняла причитающееся ей место рядом с сыном в экипаже: потом попробуй столкни, поприветствовать женщину и отвлечь нужным разговором. Взяв старушку под руку, Василиса Кашпоровна тут же увела ее в сторонку от экипажа на расстояние близкое от своей брички. Тетушка не на минуту, не умолкая что-то говорила и говорила.

Иван Федорович сидел в бричке, не зная, что ему этакое сделать чтобы можно было подступиться к Григорию Григорьевичу: тот занимался последними приготовлениями для того, чтобы отправиться в дорогу. Не было у них времени поговорить, да, возможно, толстый пузатый пан с пухлыми щеками и двумя подбородками уже и забыл о их недавней встрече, возле левады, и Шпоньке не следует даже заикаться о том. Он нагруженный корзиной с яблоками, вцепившись в нее руками, не смел двинуться лишь только крутил головой, а еще недоумевал, о чем так может долго разговаривать Василиса Кашпоровна и даже смеяться, неужели они обсуждают предстоящую нашу с Марьей Григорьевной свадьбу? Неужели она не видит: я жениться не желаю. Что мне с этой барышней делать?

Наконец матушка Сторченковых, старенькая невысокого росточка женщина, ну что тот кофейник увидела, выходящих из дома дочерей. тут же их окликнула и поманила рукой к себе, а когда барышни подошли и поприветствовали Василису Кашпоровну, что-то сказала младшей —  Марье Григорьевне, а старшей указала рукой на бричку, в которую с большой корзиной яблок неторопливо усаживался ее сын —  Григорий Григорьевич. Плоды, а они были не хуже, чем те, которые находились в корзине у Ивана Федоровича, расположившейся у него на коленях, может даже в чем-то и превосходили их размером, а еще отливали спелой желтизной, пан не доверил даже своему служке — мальчишке в сюртуке с латками на локтях.

Иван Федорович, наконец-то, облегченно вздохнул: дело сдвинулось с мертвой точки. Старшая барышня уже усаживалась рядом с толстым пузатым братом, а тетушка и две другие женщины, переговариваясь, неторопливо отправились в сторону адамовой брички. Шпонька неожиданно почувствовал себя некомфортно: он из-за корзины с яблоками не смог подойти к Сторченко и поприветствовать его, лишь только издали, уловив момент, кивнул пану головой. Правда, тот это сразу же заметил и тут же отреагировал.

Вначале кучер Селифан по приказу Григория Григорьевича сдвинул экипаж с места, а затем уже следом за ним и Омелька, взмахнул кнутиком и неторопливо выехал за дубовые ворота. Наш герой был вынужден сидеть рядом с Марьей Григорьевной, — так уж распорядилась его тетушка, — за спиной у кучера, перед глазами у пожилых женщин. Молодые люди лишь только скупо поприветствовали друг дружку и навсегда замолчали. Они, глядя в пол не знали, о чем можно было им поговорить. Во время движения брички и ее качки их тела соприкасались и тогда молодых людей бросало то в дрожь, то в холод. Это отчего-то не доставляло Шпоньке удовольствия, а лишь только пугало «дытину» тридцати восьми лет. Чем больше они молчали, тем труднее было их заставить расщепить губы и что-то пусть и несуразное произнести: все равно что вбить клин в полено ни разу нетронутое топором. Неизвестно сколько бы длилось это их молчание, если бы вдруг не выскочивший из высокой травы заяц и, бросившийся через дорогу. Омелька тут же натянул вожжи, пытаясь сдержать лошадей. Не дать им испугаться, Марья Григорьевна, неожиданно вскрикнула и обеими руками ухватилась за Ивана Федоровича. Он, не растерялся: в прошлом ведь человек военный, тут же упершись ногами в пол удержал и барышню, и корзину с яблоками. Правда, что-то из нее — самая малость: несколько плодов все-таки скатилось и, упало им под ноги.

—  Не бойся, это всего лишь заяц, обычный заяц, — закричал галантный пан и покраснел. Лошади остановились. Кучер соскочил с облучка и подошел к животным, неторопливо погладил по морде одну, затем другую… после чего отправился на свое место чтобы догнать удаляющуюся бричку Григория Григорьевича. Барышня тут же отстранилась от Ивана Федоровича, затем увидев яблоко на полу наклонилась и подняла его, после чего еще одно. Их оказалось — два и Цупчевськая во всем этом тут же усмотрела для своего племянника хороший знак.

—  Молодым, после освещения плодов каждому по румяному яблочку. —  сказала Василиса Кашпоровна и заулыбалась, — то, что надо!

Неожиданно, лишь только они выехали из тени деревьев показался купол церкви, он был деревянным, как и само здание. Оно было рассчитано на жителей нескольких поместий — этак на двадцать-тридцать прихожан, не более. Пан Степан Кузьмич Сторченко, ловелас еще тот, возможно, и саму церковь построил во искупление своих многочисленных грехов.

Я попробую этот храм как-то описать, подобный стоял в бывшем посаде Щурово Черниговской губернии. Он, был срублен из своего дерева, а не привозного, в Гадячский повет в село Хортыщи лес был наверняка завезен из северных мест Малороссии или же и из Великороссии, я не знаю. В Щурове была еще и каменная церковь, но такую Степан Кузьмич не потянул бы — это какие нужно было иметь деньжищи. Архитектуру, церковь имела обычную: ступеньки, двери, приход и над ним небольшой купол с крестом, затем располагался алтарь, а за ним дверь на колокольню. Правда, колокола, как такового, не было, его заменяло било, достаточно зычное. Наполнение храма зависело от помещиков ближайших селений и от значимости череды приходящих праздников. Степан Кузьмич Сторченко особенно в последние годы своей жизни уделял церкви большое внимание и чуть ли не силой загонял своих крепостных. Батюшка, иерей Александр, полнеющий пожилой мужчина, был доволен его участием, никогда не знал от пана отказа, тот всегда был готов помочь и часто давал работников для ремонта церкви, а еще требовал от своих крестьян послушания: приход заполнялся «под завязку», особенно в дни великих праздников.

Григорий Григорьевич племянник Степана Кузьмича Сторченко, видно был менее грешен и оттого, завладев поместьем своего дядюшки, относился к попу Александру без особого почитания — снисходительно, он не раз забывал о его просьбах о помощи, тому было проще обратиться к Ивану Ивановичу, а порой даже и к Василисе Кашпороне Цупчевськой, хотя хутор Вытребеньки находился и не далеко, но несколько в сторонке. Были кое-какие неудобства. Тем не менее ее помощь однажды позволила дебелой дородной женщине обговорить процесс бракосочетания Марьи Григорьевны со своим любимым племянником и найти в иерее Александре помощника. Венчания крепостных мужиков и баб, которые проходили в храме, были не такими яркими, как хотелось попу Александру, и проходили без должного следования чину, оно и понятно не тот уровень, а еще они были не так часты. Это угнетало батюшку.

Экипажи, даже бричка Буговского помещика подъехали отчего-то в одно и тоже время, и все с шумом принялись поспешно соскакивать на землю и идти в сторону храма. Било, довольно зычное, отчего-то стало неблагоприятно действовать на слух Григория Григорьевича. В обеих ушах, а не в одном он вдруг ощутил какое-то движение. Давно такого не было. Будто в них залезли тараканы и носились наперегонки. «Надо было заткнуть паклей уши», — буркнул себе под нос пан и тут же поторопился к батюшке Александру чтобы урезонить его словами: «Достаточно, хватит долбить! Все о празднике знают, извещены! Поля еще не у всех убраны и оттого ждать прихода всех прихожан — просто не стоит!». А кроме того, Сторченко торопился избавиться от ноши — корзины с яблоками: ему хотелось переговорить с Иваном Ивановичем о поездке к Ивану Никифоровичу, а уж затем решить проблему и Ивана Федоровича. Правда, это все было перенесено на потом.

Прихожане и прихожанки неторопливо зашли в церковь, при этом прежде, чем перекреститься, мужчины сняли головные уборы. Не знаю, час их не было, два, а может и более. Что я могу сказать: Иван Федорович Шпонька вышел с Марьей Григорьевной под ручку. Василиса Кашпоровна проследила за молодыми людьми чтобы они сразу же после освящения, находясь еще в храме надкусили именно те самые яблоки, которые выпали из корзины — то, что ею было задумано должно сбыться. Правда, лишь только племянник оказался на свободе он тут же поторопился отделаться от Марьи Григорьевны и оказаться в кругу приятелей: Григория Григорьевича и Ивана Ивановича. Ивану Федоровичу было неудобно на глазах у компании закоренелых холостяков безропотно выполнять все требования своей тетушки. Он искал возможности избавиться от ее притязаний и вырваться на свободу.

Григорий Григорьевич тут же облобызал своего соседа, Иван Иванович ему просто пожал руку.

—  Я, нисколько не забыл о том нашем разговоре возле левады, — тут же сказал толстый пузатый с двумя подбородками пан, — дай мне время все уладить! —  затем он, увидев направившуюся к ним Василису Кашпоровну и, дождавшись ее прихода, смочив языком губы, продолжил: —  Знаешь, Иван Федорович, разгадать твой сон будет довольно сложно, он очень уж странный, да ты о том и сам мне как-то говорил, однако тебе ни в коем-случае не следует торопиться с женитьбой, ни в коем случае, —  эти слова были сказаны Григорием Григорьевичем больше для ушей дебелой дородной барыни, чем для самого Шпоньки, —  тебе, —  продолжил он, — нужно будет съездить к знающей бабке. Я, помнишь как-то тебе рассказывал, как мне помогла одна такая особа зашептыванием, ну, это когда мне однажды в ухо залез таракан. Ну, ты. Что, забыл?

—  Не забыл он, не забыл, — тут же громко сообщила Цупчевськая и, подхватив племянника под руку, увела его подальше от компании холостяков: она не желала, чтобы Григорий Григорьевич «мутил» рассудок ее родственника, еще неизвестно что он мог ему такое наговорить? Тетушка уже многое сделала для будущего «ще молодой дытыни» и назад дороги не было.

 

 

13

Иван Федорович, Григорий Григорьевич, Иван Иванович и Иван Никифорович

Григорий Григорьевич не заставил себя долго ждать: через несколько дней он уже был на хуторе Вытребеньки и так все получилось, что пан появился аккурат в отсутствие Василисы Кашпоровны — женщина, чуть свет, уехала на возке пострелять уток. Это позволило ему без проблем уговорить нерешительного и робкого Ивана Федоровича Шпоньку, а затем и увезти его с собой. Правда, тот особо и не сопротивлялся — ведь этот вояж был ему тоже на руку.

Они, не без оглядки на бричке пузатого пана с пухлыми щеками и двумя подбородками, переехали через небольшую насыпь и отправились в Буговку к Ивану Ивановичу. Было отчего беспокоиться. Им могла попасться на глаза тетушка Ивана Федоровича. Тогда все пропало. Допустить такого Сторченко ни в коем-случае не мог, оттого его кучер Селифан, перед поездкой, получив дополнительные указания, смотрел во все глаза и погонял лошадей без шума, а при необходимости, даже прячась за лесопосадками.

Иван Иванович будто предчувствовал и оттого поджидал гостей у себя на крыльце. Шпонька сразу же понял, лишь только взглянул на его одеяние: пан был облачен в долгополый сюртук с огромным стоячим воротником, закрывавшим весь его затылок, так что голова у него сидела в воротнике, как будто в бричке.

— Ну, что господа, немедля отправляемся к Ивану Никифоровичу? Я с ним намедни все уже обговорил. Он ожидает нас к обеду! — помолчал, а затем, перебив открывшего было рот Григория Григорьевича, торопливо добавил: — Да-а-а, только вот у меня одна загвоздка: кобыла расковалась? Может, вы сами…

— Ничего страшного. Я ведь не пешком пришел. У меня есть запряженная бричка. Мы все отправимся на ней, — ответил толстый пузатый пан с пухлыми щеками и двумя подбородками, и так строго посмотрел на Ивана Ивановича, что тот тут же закрыл рот и больше не пикнул.

Григорий Григорьевич сразу же понял: товарищ не очень-то и горит желанием повторно встречаться с Иваном Никифоровичем. Что-то у них меж собой, при последней встрече пошло не так: происшествие, возможно, достаточно серьезное. Однако Сторченко решил, не вдаваясь в подробности попробовать не только уладить дела с Иваном Федоровичем, но и постараться примирить Ивана Ивановича с Иваном Никифоровичем. Как говорят сделать еще одно доброе дело — это, если удастся. В данный момент присутствие Ивана Федоровича — совершенно чужого человека могло ему только помочь.

На какое-то время — этак, наверное, минут на десять, а то и более, компания все-таки задержалась: Иван Иванович, сообразив, что остаться ему не удастся тут же предложил откушать анисовой водки и лишь после отправиться в дорогу. Небольшая выпивка помещикам могла помочь «развязать языки», чтобы скрасить минуты не быстрой дороги. Мужчины пропустили раз по рюмочке, два и три, и лишь после неуверенно, слегка покачиваясь, забрались в бричку. Селифан взял в руки вожжи и они, неторопливо миновав усадьбу, въехали на улицу Буговки — небольшой деревушки, не останавливаясь проехали мимо дома кузнеца, возле которого их веселым шумом — улюлюкая встретила и проводила разношерстная плохо одетая детвора. Дорога была ни хорошей и не плохой, так как дожди в это время года не баловали данную местность влагой — пыли на ней хватало. Наконец, наступил решающий момент — панам нужно было сделать выбор: поехать направо или же налево. Иван Иванович, надеясь на то, что пузатый товарищ вдруг откажется и не захочет по какой-либо причине поехать к Ивану Никифоровичу лихо спросил у Григория Григорьевича:

— Ну, что — поедем туды? — и он указал рукой налево, — или же сюды? — и рука метнулась в другую сторону, вопрос был адресован не только Григорию Григорьевичу Сторченко, но и Ивану Федоровичу Шпоньке — вдруг тот в последний момент струхнет и откажется, однако надежды буговского помещика не оправдались: первым ответил пузатый пан, тот, кто «заварил эту кашу»: — К Ивану Никифоровичу поедем, к Ивану Никифоровичу! — сказал он, — ты, что, не видишь Иван Федорович во что бы то не стало желает узнать свою судьбу: жениться ему? А может, не стоит? Он, как и мы с тобой готов и желает во веки веков остаться свободным человеком, — и отчего-то, забросил по-панибратски свою огромную руку: чего раньше не допускал, ну что ту «медвежью» лапу, на покатые плечи хуторского пана из Вытребенек, затем громко, во все свое луженое горло уверенно прокричал:

— Скоро будешь свободен! — сделал небольшую паузу и, забросив другую руку на плечо Ивана Ивановича громко крикнул: — Возрадуйся друг наш. Возрадуйся! Сво-бо-ден!

Он был прав: «ще молода дытына» это и мечтала услышать у Ивана Никифоровича от толковательницы снов. Правда, Шпонька после слов Григория Григорьевича отчего-то не возрадовался, а даже обеспокоился. Не знал он будет ли независим и на сколько, если не жениться — от тетушки, а в случае свадьбы — от Марьи Григорьевны: сон, однажды им виденный не давал покоя до того был реален. Пан, сидя в бричке чувствовал воочию что кто-то его пытается опутать веревкою, а затем и …. «Кто это тащит меня?» — жалобно пропищал Иван Федорович: — Это я, жена твоя, тащу тебя…». — Иван Федорович резко помотал головой и открыл рот:

— Тфу ты, надо же привидится такое, не дай Бог никому. Не так давно у меня на службе, — продолжил он, — в далеком Могилеве все было довольно ясно. Наверное, не зря в Гадяче я намедни повстречал полковника пехотного полка П*** — Федора Алексеевича. Да-а-а, друзья как раньше было славно. Жил я и никаких проблем, вот бы снова в полк.

— Не переживайте Иван Федорович! Все у вас будет хорошо — это я вам говорю Григорий Григорьевич Сторченко.

Однако образ будущей жены — этакой жирной гусыни нервировал Шпоньку. Молодой пан тридцати восьми лет не представлял для чего была нужна жена и что с нею делать, хорошо бы если жена была одна, а то отчего-то во сне ему привиделось, что куда он не повернет голову повсюду на него смотрит жена и там жена, и сям жена и все эти гусыни чего-то от него требуют. Не хватало чтобы однажды защипали до смерти. С них станется.

Не мог же Иван Федорович Шпонька взять их всех и ублажить, да и не собирался этого делать. Он и с одной дамой — предполагаемой невестой Марьей Григорьевной Сторченко не знал, как можно распорядиться. Барышень он всегда обходил стороной, еще, находясь в младенчестве, когда кормилица Матрена тыкала ребенку в рот сосок своей большой-пребольшой груди, неожиданно отшатывался и принимался отчего-то горько плакать. Ванюша допускал лишь одну мать. Но видать родительница не могла его кормить и оттого рядом вновь и вновь появлялась все та же баба и силой заталкивала ему в рот сосок. Маленькое кричащее существо, находясь в состоянии пребольшого голода, плотно закрыв глаза и, захлебываясь от брызнувшей струи, тут же торопливо насыщалось. Уже крепко став на ноги, Ванюша мог бы и примириться от мозолящих глаза справных девок, однако же нет, возможно, стеснялся их и оттого обходил стороной. А однажды в бане, когда Акулина, уложив голого мальчика на свое разгоряченное нагое тело, парила березовым веником, он, тыкаясь в большие груди, отчего-то ее пребольно укусил, за что получил затрещину. Девку после отправили куда подальше, так как маленький паныч, завидев ее прятался и плакал. «Вот, надо же, — говорил сам себе Иван Федорович, с завистью поглядывая на, расположившихся в бричке Ивана Ивановича и Григория Григорьевича, — как справно живут эти паны». От выпитой анисовой водки ему вначале сделалось дурно, но в дороге на ветерке опьянение прошло и видения исчезли. Шпонька доверился тому, что будет: он понимал, что соседу не выгодно отказываться от двадцати без малого десятин земли за левадой: рассказ о полковнике не был воспринят хозяином Хортыщ оттого он все готов был сделать чтобы расстроить свадьбу своей младшей сестры.  «Я тому буду лишь только рад, лишь только рад. Не знаю, как ему удастся совладать с моей тетушкой Василисой Кашпоровной. Она ни за что не откажется от мысли оженить меня, ни за что! Ну да ладно — это не моя забота, а Григория Григорьевича, — размышлял, трясясь в бричке молодой пан.

В скором времени они по указке Ивана Ивановича свернули в сторону и выехали на тракт, при этом буговский помещик не удержался и неожиданно чертыхнулся тем самым выразив свое несогласие:

— Не знаю, зачем нам нужно было менять направление… Дорога здесь, конечно, намного лучше — помолчал, а затем, когда бричка проехала версты две, громогласно сообщил панам: — А вот перед вами господа и известное село Ивана Никифоровича — Фовичи.

Оно собой представляло беленькие небольшие домики-мазанки, крытые очеретом и соломой, а уж затем паны увидели и само поместье Ивана Никифоровича, запрятавшееся в черешневом саду. Среди деревьев, обступивших большой барский дом с прилегающими постройками, особо выделялась огромная верба, на верхушке которой было пристроено колесо от телеги: на нем довольно большое гнездо аистов.

Иван Никифорович их встретил, совершенно не помня обиды на своего соседа Ивана Ивановича. Григория Григорьевича он однажды уже встречал, а вот для него Иван Федорович был совершенно чужой человек и «выступать», показывать себя с плохой стороны — поганой, хозяин Фович просто не хотел. Да это было и не к чему.

У меня есть желание описать этого пожилого человека в больших червонных шароварах и белой рубахе, невысокого крепыша: в меру толстого, однако, в отличие от Григория Григорьевича, не имеющего на теле всевозможных дополнительных «отвесов». У него все было на месте и не болталось, ни пузо, ни подбородки, хотя шеей он обладал могучей. Не куренок был или какой-то гусь лапчатый и не такой уж жирный-прежирный индюк, пусть и со двора самого Ивана Ивановича, на которого было противно смотреть — эту шею не свернуть — бычья. Такой уж это был человек. У такого человека, я скажу, и конь должен был стоять токмо под навесом, а не на дворе: оно понятное дело.

Дом, точнее подход к нему был у Ивана Никифоровича довольно оригинально «защищен», если так можно выразиться — большой-пребольшой грязной лужей, подобно той, которая вам читатель могла встретиться в Миргороде — поветовом городе — ее и татаро-монголам было не одолеть, до того она выглядела широкой. Правда, там она была достопримечательностью всего города. А здесь лишь одного пана. Так вот эта самая лужа первоначально отчего-то ошарашила лишь одного кучера Селифана, и он, недоуменно взглянув на нее, закричал:

— Да не может быть. Отчего она при такой жаре все еще не высохла! — и тут же попридержал лошадей, после по указанию хозяина, вовремя оказавшегося на дворе, аккуратно ее объехал, чтобы потом распрячь лошадей и закатить бричку под навес. Их этих навесов больших и малых в поместье хватало и слева от этой лужи и справа, да и вокруг самого дома. Хозяин Фович очень любил находиться жарким летом непременно где-нибудь в тени.

— Распрягай, — крикнул кучеру пан, — если нужно, там, где-то у меня есть свежая трава, дай им, пусть немного пожуют, да, и еще не торопись пусть животные обязательно остынут, затем напои их, журавель видишь — это колодец, хотя, не торопись, я сейчас пришлю тебе своего конюха, он поможет… Кондрат, Кондрат, ты где там, иди сюда! — зычно на весь двор изъявил свое желание Иван Никифорович и уж после этого обратился к гостям: — Идемте к дому господа, под навес, там у меня все есть и выпивка, и отменная закуска.

Затем хозяин поместья, завидев своего человека, снова отвлекся, остановил его и сказал малому лет тридцати, чтобы он помог Селифану распрячь лошадей, а еще обязательно захлопнул дубовые ворота — не хуже, чем у Григория Григорьевича, и ни в коем-случае их не открывал, до тех пор, пока он сам на то не даст разрешение, постоял и добавил:

— Да-а-а, Кондрат, ты обязательно через лужу перекинь мостки. Я не отпущу своих «дорогих» гостей без особого удовлетворения, не отпущу. Ты, о том и сам знаешь!

Иван Федорович Шпонька после этих его слов отчего-то громко икнул раз, другой и третий… Это его несколько озадачило, он все понял своим нутром. — От скуки, а еще может и от обычного безделья, паны не только малороссийские, но великорусские, не зная, чем себя потешить, чего только не придумывали, порой на всю округу такие устраивали безобразия, что обычному европейцу и не снилось, например, какому-нибудь немцу, а уж исполнить их, им и подавно было непосилам.

Гости, сопровождаемые хозяином, любезно указывающим им путь, прошли за дом, под навес, зажатый со всех сторон плодовыми деревьями. У входа их тут же встретили пышущие здоровьем девки в красивых широких сарафанах довольно привлекательной наружности. Мне тут-же отчего-то показалось, что одна из них подобно артистки из ансамбля «Золотое кольцо» Кадышевой выйдет и скажет: «С щас спою!». Но нет ничего подобного не произошло, лишь только у Ивана Ивановича тут же сама собой потянулась рука чтобы одной из них хлопнуть по мягким ягодицам. Он хотя и с трудом, но сдержался. Григорий Григорьевич тут же заметил это знакомое ему движение товарища и криво усмехнулся. Шпонька никак не выделил себя и прошел под навес спокойно, затем неторопливо сел за стол на предложенное ему хозяином место.

Отменная лужа, ну просто замечательная, для чего она? раньше это чудо природы Ивану Ивановичу на глаза отчего-то никогда не попадалось, хотя он бывал у Ивана Никифоровича много раз. Буговский помещик часто восхищался, но это — озером, а вот теперь, глядя на лужу. отчего-то на миг призадумался. У него в низине еще в июне высохли все и маленькие и большие ставки, оно и понятно — стояла жара! Дождей ведь давно уже не было. Для чего этот показ? Правда, пан никогда не пользовался трактом, а значит подъезжал не к парадному крыльцу, а по-соседски — с огорода, но на этот раз Ивану Никифоровичу отчего потребовалось удивить гостей. Не удивил. До поры, до времени. Лишь одного только кучера Селифана. Лужа, она и в Великороссии — лужа и расписывать все ее достоинства я не буду. Они уже хорошо описаны Николаем Васильевичем.

Хозяин ничего не хотел слышать от своих гостей пока они не откушали его напитков: водок, разных наливок и настоев, не только на фруктах и листьях плодовых деревьев, но и на всевозможных корешках и травах. Выпивали они не из чарок, а из глиняных кружек, довольно вместительных — граммов этак на триста, таких из которых мне однажды пришлось на Хрещатике, что в Киеве, когда я разыскивал бывший, моих родственников по материнской линии, четырехэтажный магазин, — пить горячее молоко с довольно вкусными коржами. Я тогда в этом городе находился по делам работы.

Паны приехали как раз к обеду и оттого на столе было все, что требовалось в это время суток. Что важно отметить у Ивана Никифоровича под выпивку была подана отменно сваренная уха. Уж не из этой ли примечательной лужи накануне была выловлена для нее рыба, — мелькнуло в голове у Ивана Федоровича Шпоньки, и его тут же снова всего передернуло. Юшка была горяча и не в меру напичкана перцем. Хозяин без него не мог обойтись. Это все наряду с выпитыми водками у них вызывало всякий раз желание лихо так, по-гусарски крякнуть, громко выдохнуть из себя воздух, и уж затем деревянной ложкой отмахать определенное количество жижи и конечно же отведать большой кусок стерляди.

Они долго сидели за столом, обилие которого даже Ивана Федоровича, обычно всегда знавшего меру, вдруг подвело и он, отбиваясь от притязаний Ивана Никифоровича, выпить, всякий раз делал это неуверенно, оттого напрочь упился, позабыв о том, зачем он приехал в незнакомые ему Фовичи и для чего здесь, вдалеке от дома, находится, и что ему нужно от пана, владельца этого небольшого села. О том позабыл не только он, но и сам Григорий Григорьевич: он весь от полуденного неимоверно жаркого солнца начал истекать толи потом, толи жиром и неизвестно сколько бы времени сидел и мучился пока хозяин, взглянув на него не догадался и предложил не церемониться и всем не только ему раздеться до исподнего, что они сразу же и сделали.

Трапеза снова продолжилась, правда, беседа отчего-то «затухла» и неизвестно сколько бы длилось это молчание, если бы не шумные гуси, выбравшиеся из сарая и вслед за вожаком, по одному бесцеремонно направились к известной уже читателям замечательной луже посередине двора. Иван Федорович тут же вспомнил о своем недавнем сне и торопливо склонившись к хозяину, жирными от сала губами, несвязно промямлил:

— Ну, вот снова эти гуси? Мне тут намедни один сон приснился… Хотел бы получить разъяснение…. Я, ведь оттого и приехал к вам….

— Да постой ты, не торопись! Куда нам спешить? Вон, уже моя девка Матрена идет, наверняка, истопила баню… — я ей еще с утра наказал, — сейчас она будет нас панов приглашать, помыться…

Странно, — подумал Иван Федорович, — отчего это Иван Никифорович доверяет топить баню женщинам. Ну, если ты доверил, то раз сто пойди, да проверь: все ли там в порядке. Мой отец обычно сам топил: — От них, этих баб, никакого толку! — говорил он и был прав: — Они, того гляди, возьмут и у тебя на глазах сожгут ее». — Однажды он уже тушил. Правда, эта же баба, когда отец отсутствовал после ее и сожгла. Нет, не из-за неприязни к пану и его семейству, а по своей математической ограниченности маленького мозга.

Иван Никифорович немного помолчал и, увидев притупленное лицо Ивана Ивановича, что-то пытавшегося сказать Григорию Григорьевичу, о грациозно, с достоинством прошествовавших мимо них вереницы белых птиц, громко крикнул в глубину двора: — Эй, Кондрат, ты уже мостки через лужу бросил… — и услышав издалека голос крепостного: — А как же Иван Никифорович! Все сделал как было велено. Можно начинать!

Хозяин Фович попросил минуту молчания, затем налил в кружки водки, после чего сказал:

— Я предлагаю откушать, этой лекарственной с перцем водки, а затем всем нам отправиться в баню… Вот и напаримся. Веники у меня свежие — нынешней заготовки. Да и еще, что я вам паны скажу: — ох и отменно у меня парят мои девки, ох как парят — всю усталость просто рукой снимают…

Тут под навес вошла справная девка Матрена и у Ивана Ивановича снова рука невольно потянулась чтобы шлепнуть красавицу по мягким ягодицам, но ее движение остановил расторопный Григорий Григорьевич, буркнув ему на ухо: — Да, когда же ты угомонишься. Вот дождешься того, что окончательно будешь изгнан вон… И так в прошлый раз разозлил хозяина … хочу ружье, хочу ружье…

Неизвестно отчего Иван Федорович Шпонька, взглянув на красавицу и, увидев ее плескавшиеся из стороны в сторону большие груди, неожиданно захотел домой, к себе на хутор Вытребеньки…

— Нет! Нет! Нет! — закричал Иван Никифорович: — Никаких домой! А в прочим, кто желает отправиться восвояси тот должен у нас непременно пройти этакий небольшой экзамен… Допивайте господа свои кружки и за мной!

Хозяин Фович встал и слегка покачиваясь отправился в сторону большой лужи, господа за ним следом.

— Матрена, — сказал он женщине, — мы скоро будем готовы, а ты там распорядись, чтобы самовар пыхтел и радовался…. Ну, одним словом: все было как надо, а то смотри у меня!

 

Паны неторопливо приблизились к этому «чуду света» — большой-пребольшой луже и остановились как вкопанные:

— Да-а-а, она отчего-то еще больше стала, — сказал Иван Иванович, отставил руку ладонью вверх, дабы ощутить на ней капли дождя, но все напрасно — не было этого самого дождя. Наверняка, подлец — подопечный Ивана Никифоровича — кучер Кондрат, не поленился и подлил в нее воды. Он, задумал позлить меня и эти, плавающие в ней белые гуси неслучайны, скотина слышал, наверное, как мы в прошлый раз с хозяином сильно поцапались и тот со зла обозвал меня гусаком, вот и выгнал их из сарая. Я вот обменяю ружье на свою Хавронью, непременно обменяю, лишь только мне нужно приплюсовать несколько мешков овса, а затем приеду и на месте застрелю гада. Пусть знает холоп, как связываться с помещиком.

Пьяная тройка гостей, на дрожащих ногах, держась друг за друга, с опаской поглядывала на черную воду грязной лужи. Они и хозяин, без одежд — в одном исподнем, да еще белые гуси, были ну, что те привидения. Один из них — Иван Никифорович, владелец Фович знал, что будет делать дальше. Ему, непременно хотелось развлечься, и пан запросто так отпускать гостей был не склонен. Да это и не входило в его планы.

— Господа, те кто хочет немедленно уехать из моего поместья, ну может быть по каким-то срочным делам, я препятствовать не буду, милости прошу, но прежде вы все должны безукоризненно добраться вот по этим дощечкам до дубовых ворот, не упав в лужу, а всех побывавших в ней — я буду вынужден просить продолжить наше знатное времяпровождение. Да, что еще: я так же буду рядом с вами и тоже пройду по этим мосткам. Затем мы, выбравшись вот из этой прекрасной большой лужи, — Иван Никифорович, подмигнув Ивану Ивановичу, похлопал его по плечу, — этаких четыре Хавроньи, тут же гуськом отправимся в баню, хорошенько помоемся, я люблю париться и снова закатим пир. А уж после — это будет поздно вечером, для гостей мои справные девки застелют постели. Рано утром, на зорьке мы с вами отправимся на озеро ловить рыбу. О-о-о, какие у меня водятся осетры… Мы славно проведем время! Я вам это гарантирую!

Для облегчения, поставленной помещиком — Иваном Никифоровичем — задачи к ним подошел Кондрат с двумя мужиками, довольно крепкого телосложения. Неизвестно для чего они были нужны, то ли для техники безопасности — вытаскивать пьяненьких панов из лужи, чтобы те вдруг не захлебнулись, то ли для того, чтобы благочестивые паны могли, без лишнего сопротивления пройти данную процедуру, то есть не желающих этак легонько подтолкнуть.

— Иван Федорович, вы первый, доберетесь до ворот и можете отправляться домой, за вами Григорий Григорьевич, после него Иван Иванович и уж затем непременно, следом и я….

Нехотя, посмотрев на строгого Кондрата, наблюдавшего за процессом со стороны, Шпонька ступил на узкие шатающиеся мостки, не прошел и трети пути, как не удержался, тут же оступился, правда, при этом пытаясь обрести равновесие для приличия помахал руками, после чего завалился в лужу.

— Не хуже моей Хавроньи, та тоже отчего-то любить поваляться в грязи, — сказал Иван Иванович и едва он это выговорил, как и сам вслед за ним, подтолкнутый Иваном Никифоровичем тоже полетел в грязь, устроившись рядом со Шпонькой. Они недолго находились в одиночестве:

— Григорий Григорьевич, прошу вас, окажите нам честь, ваша очередь настала идти, … — сказал хозяин Фович.

Сторченко в отличие от своих друзей, на доски ступил очень осторожно, не ожидая подвоха. Однако через минуту-другую одна из мостин просто не выдержала его огромного веса — хрустнула и пузатый пан с пухлыми щеками и двумя подбородками покачнулся, его тут же подтолкнул хозяин и сам не удержавшись вместе с ним оказался в луже.

Хозяин захлебывался от смеха. Знатная была эта компания панов, некогда в белых исподних одеждах, ползающая на четвереньках и пытавшаяся выбраться на берег. Им, несмотря на чины, препятствовали мужики: особенно усердствовал кучер Кондрат, да и два других от него не отставали. Добравшихся до берега они отталкивали в глубь лужи. Помещики, вначале, как могли, грязно ругались, сопротивляясь мужикам, а уж затем вошли в азарт и сами, потешаясь над собой, бойко ползали в грязи, брызгали друг в друга водой, пытаясь вовлечь в эту странную игру не только Кондрата, но и его помощников. Возможно, и вовлекли бы, но Иван Никифорович тот наотрез был против — это было не дело, благородным панам делить с какими-то холопами лужу, пусть и довольно грязную. Для них хватило бы канавы. Но не было этой самой канавы, не было.

 

14

Спасительная баня и то, что полагается после нее

Наступил момент: мужики — крепостные, ушли с глаз долой и паны, несколько успокоившись, посмеиваясь друг над другом стали беспрепятственно, неторопливо на коленях, выбираться из большой грязной лужи, затем немного передохнув на бережке они неуверенно поднялись на ноги.

Иван Никифорович на правах хозяина предложил всем избавиться от грязной исподней одежды и голышом отправиться в баню. Снимая и бросая по пути рубашки и штаны, гости, пытаясь удержать равновесие, покачиваясь из стороны в сторону последовали за ним. Несколько в отдалении за панами шла дворовая девка и собирала их одежды чтобы это все к утру выстирать и просушить. Она знала свое дело, иначе пан накажет.

Иван Федорович Шпонька очень стеснялся своего положения, в которое он попал. Однако делал все так, как и его без башенные товарищи, при этом он один из всей пьяной компании прикрывал низ живота рукой и оглядывался на девку. Остальные паны на нее просто не обращали внимания.

Что еще? Эта «зовсим молода дытына», ругала себя за то, что ввязалась в авантюру — странную поездку — послушалась Григория Григорьевича Сторченко — пузатого пана с пухлыми щеками и двумя подбородками. Наверное, проще было бы Ивану Федоровичу не перечить своей тетушке — взять, да и жениться, чем претерпевать такие трудности и унижения.

— Ну, зачем, зачем мне это все было нужно, — плакался Шпонька самому себе, глядя в землю, однако стоило ему слегка приподнять глаза, как перед ним тут же возникал строгий лик полковника пехотного полка П*** — Федора Алексеевича. Поручик, не удержавшись, сразу же вставал на вытяжку, засветив перед девкой свое «большое хозяйство» — затем очень сконфузившись, он будто услышав команду: «Встать в строй! — кричал: — «Есть!» — и, пристроившись за Иваном Ивановичем, — тот шел последним, — подобно одному из гусей, семенил в сторону бани.

Иван Федорович был человеком своего времени и оттого многое ему было знакомо еще с детства. Правда, баню Ивана Никифоровича он не мог сравнить, с имевшейся своей хуторской. Не было у него примеров — размеры не те. В эту можно было загнать на помывку «цельный полк». Так о ней думал Шпонька, когда увидел большое деревянное строение. Она, наверняка была выстроена не только для того, чтобы в ней по субботам мыться добропорядочным православным христианам, но и для каких-то других неизвестных ему целей. О том отставному поручику можно было лишь только догадываться.

— Господа, — выкрикнул Иван Никифорович, — я предлагаю зайти в баню, с «черного входа», а не через предбанник, иначе вы мне перепачкаете все половики, — и, уже приоткрыв дверь, он вдруг громко ее захлопнул, затем дав «заднюю скорость» поворотил за угол. Паны пошли за ним.

Они вышли к довольно большому, прячущемуся в тени огромных разлапистых деревьев, великолепному озеру. Оно манило прохладой. В нем хозяин в жаркую-прежаркую погоду, находясь в «вареном состоянии», любил, забравшись по горло в воду, единолично распивать чаи.

«Здесь могло водится множество всякой рыбы и раков, — взглянув на зеркало воды подумал Иван Федорович, — мальцом он часто и с превеликим удовольствием в своем маленьком пруду — ставке ловил летом «клеще подобных существ», а еще у пана в голове мелькнуло, а стоило ли им лазать в грязной луже»?

Не пройдя и десятка шагов им тут же на глаза попалась еще одна дверь и от нее мостки, ведущие к озеру, на что Иван Никифорович ответил, что это парная, а их вход следующий. Затем хозяин на миг задержавшись сообщил панам:

— Я господа люблю, напарившись с жару-пылу броситься в холодную воду поэтому сейчас прошу вас воду в озере не мутить.

Добравшись до нужного входа, Иван Никифорович пригласил панов войти в большую помывочную комнату, освещающуюся окнами под самым потолком. В этом помещении от большого количества пара было влажно и жарко, по стенам стояли лавки, большие кадки с горячей и холодной водой, а еще умеренных размеров ушаты, на которых висели черпаки.

Здоровые полные девки — крестьянки, под стать Ивану Никифоровичу, — все как на подбор, тут же ухватили панов за руки и, орудуя черпаками, принялись смывать с них грязь.

Иван Федорович опомниться не успел как был вынужден невольно отдался в руки этаким двум красавицам и беспрекословно выполнять все их требования. Отмыв его от грязи одна из девиц, тут же ухватила Шпоньку под грудки и потащила в парилку, там, держа его, чтобы не упал, так как, выпил пан достаточно и готов был в любую минуту распластаться на полу, она, забравшись на полок не без труда затащила его на себя и принялась нещадно бить веником — парить. Бесчувственное тело пана, благодаря вплетенным в березовый веник стеблям мяты стало оживать. Это почувствовала и сама девка:

— Ай да паныч, вы почто меня, там внизу, щекочите… Да разве ж так можно… Ха-ха-ха… Ой, щекотно! Ой, щекотно! Ой, щекотно! — Я бы это «интересное событие» в парилке на полатях описал словами из песни турецкого певца Таркана, правда, в своем переводе: — Ой, мамо щекотал, щекотал, …»

Девка, время от времени, в самый раз, когда Ивану Федоровичу становилось не выносимо жарко, погружала пышный березовый веник в ушат с холодной водой и после снова принималась хлестать пана по красной спине, а когда ей было особо щекотно, то и по румяной заднице, при этом отчего-то дрыгала ногами.

«А ведь когда-то его в детстве точно также мыли и парили в бане, правда, тогда он был очень мал, в точь такого росточка каким его видел Иван Иванович — неожиданно вспомнил пан. Сейчас эта здоровенная «дытына» лежала на девке, закрывая ее всем своим телом, у нее были свободны лишь только руки, одной она придерживала на себе Шпоньку, чтобы тот не соскользнул на пол, в другой у нее был зажат хорошо распаренный березовый веник,  а ведь ему не всегда было плохо: сестра матери, приезжая к ним в гости привозила не только вкусные пряники и сушеные груши, она еще любила баню и умела отменно парить, а особенно ее девка — невзрачная помощница, а что, если для этого люди и женятся, чтобы по субботам ходить в баню, — подумал Иван Федорович и щекотать друг дружку? Возможно, от этого в дальнейшем и дети заводятся? …

— Один готов, — вдруг вовсе горло закричала Матрена и, сбрасывая с себя взбодрившегося Ивана Федоровича, тут же поставила пана на ноги, затем, пригревшегося женишка, легонько подтолкнула к противоположной двери, в сторону выхода к озеру. Он, неожиданно взглянув себе на ноги, застеснялся и быстро закрыв ладонью низ живота, торопливо посеменил в указанном направлении, затем вырвавшись наружу по мосткам упал в холодную воду.

Иван Федорович Шпонька парился снова и снова пока не настала очередь за Иваном Ивановичем, затем за Григорием Григорьевичем и уж после и за самим хозяином. Он отправился в парилку лишь после своих гостей и очень долго лежал на полатях, любил это дело. Только у него и не у кого более для бани каких только не было заготовлено веников, самые разные. Мог зараз не один истрепать, особенно любил можжевеловые. Он один из всей округи — повета, доводил себя до изнеможения. С ним никто не мог сравниться. Пан из Буговки, и пяти минут не пробыл в парилке, пан из Хортыщ чуть более.  Правда, Иван Федорович, подобно хозяину, тоже долго не отпускал справную девку и, наверное, мог бы посостязаться с Иваном Никифоровичем. Но это от него не зависело: он был владельцем хутора Вытребеньки, но не Фович.

Паны, придя в себя после пьянки, омовения и в промежутке между парилкой и бултыханием в озере собирались в большом предбаннике, там их ожидал бурлящий самовар и хорошо заваренный чай со всевозможными вареньями, пряниками, баранками, булками, пирогами, а еще самых отъявленных и неугомонных рюмка-другая холодной водки, ну куда без нее.

Например, ополченцы из посада Щурово, участвуя в Полтавской битве будто бы от самого Петра первого узнали, что после бани просто грех не выпить: «продай последнего теленка, но выпей!». Правда, с тех пор у жителей посада, глубоко засело в голову недоверие к украинцам, нет не к простым добродушным хохлам, а к предателям, поддержавшим гетмана Мазепу. Я часто в детстве слышал о плохих украинцах слова: «У мазепы».

Да, о чем это я? А-а-а? Эти паны то, что надо. С ними бы и я без зазрения совести мог отправиться в баню, а после даже выпить несколько рюмок водки.

На утро Иван Федорович был просто в замешательстве, он требовал от Григория Григорьевича удовлетворения: ему не терпелось узнать разгадку своих сновидений и отправиться уже домой восвояси. Тетушка, наверняка его уже хватилась, волком рыщет по двору. Однако, не тут-то было — не все было сделано. Для этого нужно было вызвать из Фович бабу Булиху. Одна она по словам Ивана Никифоровича лишь и могла объяснить, что и как:

— Я, если бы знал для чего вы приехали, — сказал в свое оправдание хозяин усадьбы, — давно бы ее призвал ко двору. — Помолчал, затем, взглянув на опешившего Ивана Федоровича, решил его уважить и тут же отправить в село девку Матрену, уже известную Шпоньке. Это она отменно попарила пана веничком в бане. К ней у «це еще молодой дытыны» претензий не было.

— Матрена — девка шустрая, быстро справиться, а хошь и вы Иван Федорович с нею сходите. Прямо на месте получите нужные объяснения. Так оно быстрее будет. Да, а затем уж быстро назад. Я вас обязательно должен на дорожку угостить.

— Нет! Нет и нет! — закричал Григорий Григорьевич Сторченко: — Вы же мне Иван Никифорович обещали поговорить с этой самой Булихой до нашего приезда и совершенно ничего не сделали.

— Да, обещал… — затем махнул рукой Ивану Федоровичу и девке Матрене чтобы они шли, продолжил, — но, я забыл, прошу Григорий Григорьевич тысячу извинений. Ну, да ладно, я думаю, все образумится!

Матрена повела Ивана Федоровича торопливо по известным только ей одной стежкам. Это было намного быстрее чем по торной дороге, предназначенной для возков, телег и бричек.

За ними тут же увязался и Григорий Григорьевич Сторченко. Он хотел, как говорят «задним числом» исправить положение.  Шпонька не понимал зачем это ему нужно, однако не препятствовал: идет, ну и пусть себе идет. Пузатому пану с пухлыми щеками и двумя подбородками было тяжело, и он стал приотставать, особливо тогда, когда девка взяла «жениха» за руку и что того малого бычка увлекла за собою. Казалось ему их уже не догнать, но видать от этой парочки исходила такая энергия, что даже в темном-претемном лесу заблудиться было, ну, просто невозможно. Григорий Григорьевич не заблудился и нашел их уже тогда, когда баба Булиха принялась расспрашивать Ивана Федоровича о разных там подробностях:

— Так вы пан сказываете, что везде куда бы вы не бросили свой взгляд, вам мерещилась жена? Это нетрудно объяснить: я у вас над головой вижу венец скорой свадьбы. Вам брака не избежать, как бы вы того не хотели, следует примириться. Семейная жизнь ваша будет счастливой, так как то, количество жен, которое вы видели это говорит о количестве у вас в семье детей. При желании можете их для себя всех тут же и посчитать.

— Не может быть! — закричал, открывая скрипучие двери убогой хаты-мазанки, расположившейся на окраине улицы Фович у небольшого леска, подоспевший Сторченко: — Не может того быть?

Булиха, не ожидая такого подвоха, вздрогнула, затем исподлобья уставив свои черные глаза на вошедшего в помещение чужого человека — толстяка, вдруг истошно закричала: — Бес! Бес! Бес! — после чего затихла, долго сидела в оцепенении не двигаясь, наконец неожиданно открыла рот:

— А вам пан, должно быть стыдно! А еще, что я скажу, вам следует быть осторожным.

Баба закрыла глаза, что-то долго шептала, а после сообщила: — Отдайте то, что не ваше, иначе потеряете все! Да и еще? бойтесь больших дорог, а также не в меру ретивых лошадей на трактах, — помолчала и добавила: — Больше, мне вам сказать нечего. Ступайте с Богом! Не видите, передо мной сидит важный молодой паныч! Я занята, разгадываю сон. Он, по осени непременно должон женится! Иначе его ждет будущее еще хуже, чем у вас.

Отринув от себя Григория Григорьевича Сторченко, Булиха снова обратилась к Ивану Федоровичу Шпоньке и принялась ему разъяснять, что покупка им во сне материи говорит о необходимости ни в коем случае не скупиться: платья должны быть новыми, а еще следует обязательно купить золотые кольца и венчаться в храме, в котором есть в наличие хорошие звонкие колокола, иначе жена будет вас пан после таскать за космы. Надо это вам?

— Не забудьте о том. А еще, ваше благосостояние будет напрямую зависит от этого странно появившегося у меня перед глазами пузатого с пухлыми щеками и двумя подбородками пана, — и баба указала перстом на дверь в сторону вышедшего Григория Григорьевича.

Назад из Фович пан Сторченко шел впереди, а за ним следом Иван Федорович и девка Матрена. Григорий Григорьевич был неимоверно зол, правда, неизвестно на кого, толи на Ивана Никифоровича, толи на ведьму Булиху — ее он иначе и не хотел называть, или же сам на себя.

Добравшись до поместья, паны немного успокоились, а затем посидев за столом решили, услышанному в крестьянской хате пока не придавать особого значения: мало что там наговорила выжившая из ума старая деревенская баба. Не всему же безропотно верить.

Часа через два гости засобирались восвояси. Иван Никифорович, узнав о наклонностях пана пригласил Шпоньку в следующий раз непременно приехать чтобы половить в озере раков. На что тот, не думая тут же соглашался, кивая головой. Эта самая голова отменно работала, приподнявшись падая вниз, но никак из стороны в сторону. Лучше всех из троицы панов, усаживающихся в бричку, себя чувствовал, наверное, лишь только Иван Иванович из Буговки. Иван Никифорович ни разу за все время его пребывания и словом не обмолвился — не назвал пана, гусаком. А это уже многое значило.

Бричка неторопливо выехала за ворота, однако они отправились домой все по той же дороге и не проехав нескольких верст, с ними случилось непредвиденное и все из-за Григория Григорьевича. Оно и понятно он много выпил и оттого пузатого с пухлыми щеками и двумя подбородками пана вдруг неожиданно приперло. Он неторопливо слез на землю и лишь только оттопырившись пристроился чтобы омочить заднее колесо брички как его на глазах у всех чуть было не сбила с шумом промчавшаяся фельдъегерская карета — хорошо, что пан вовремя отскочил и оттого остался жив.

— Нам, всего-навсего нужно было просто не выезжать на тракт, а проехать огородами, — сказал, взглянув на испугавшегося Сторченко, Иван Иванович. Тот в ответ лишь буркнул: — А лучше было бы и вовсе не ездить к Ивану Никифоровичу в эти дурацкие Фовичи. Не зря же у тебя неожиданно расковалась кобыла. Помнишь, ты не хотел ехать. Это же о чем-то да говорит. Хотя Булиха — ведьма проклятая вмешалась, наверняка, тоже руку приложила? Она ведь не только сны разгадывает, но и гадает по глазам. Я сразу почувствовал: здесь что-то не то.

Ивана Федоровича Шпоньку, подвыпившая компания, дабы надолго не задерживаться «выгрузила», если так можно выразиться, не заезжая на хутор Вытребеньки, — на гребне. Пан был в меру пьян и ему для отрезвления была желательна небольшая прогулка, — а еще, Григорий Григорьевич боялся при случайной встрече с Василисой Кашпоровной получить нагоняй. Рука он слышал у нее была тяжелая. Она могла ударить не только мужика — крепостного, но даже — пана. С нее могло статься. В усадьбу паныч добрался неторопливо пешком, осматривая свои угодья и определяя, что еще нужно будет сделать в ближайшее время.

На пороге его встретила недовольная тетушка: она не находила себе места, так как никто из прислуги о паныче ничего не мог толком сказать и ей пришлось самой съездить в Хортыщи.

Отсутствие хозяина навело женщину на мысль, что во всем виновен Григорий Григорьевич. Время, которое Василиса Кашпоровна провела в кругу его матушки и двух сестер не пропало даром. Они обговорили на какое воскресенье можно назначить дату свадьбы, выбрали дни недели, в которые Иван Федорович Шпонька мог беспрепятственно посещать Марью Григорьевну, быть наедине и даже оставаться в Хортыщах ночевать, правда, для уточнения всех намеченных мероприятий матушка должна была еще получить согласие своего сына, так как он был полноправным хозяином всего движимого и не движимого имущества усадьбы и поместья.

Что еще? Цупчевськая узнала, что у Сторченко для девушек уже давно все приготовлено к свадьбе, однако это «все» должно быть мало, так как крепостные девки шили для них наряды, когда тем не было и шестнадцати годков. Женихов тогда для барышень не нашлось.

— Невеста должна быть облачена в шитую узорами белую холстинную сорочку, поверх нее одевается пестрая шерстяная плахта, затем красная запаска… А я, сейчас, посмотрю, — сказала будущая сватья и повела Василису Кашпоровну из гостиной в другое помещение, в котором хранились наряды дочерей.

Тетушке, Ивана Федоровича, не пришлось побывать замужем, оттого она на все это смотрела с необычайным интересом. Женщины долго копались в сундуках, источающих для борьбы с молью запах полыни. Старшая дочь, фыркнув тут же ушла, не она была героиней и счастливицей, за то улыбающаяся Марья Григорьевна с удовольствием крутилась рядом и с известным девичьим любопытством примеряла свои свадебные наряды.

Девушка, в те времена неуклюжая и довольно худая, значительно прибавила в весе — округлилась и оттого выглядела привлекательно. Однако это не позволило ей многое из одежд использовать. В итоге Василиса Кашпоровна предложила все выбросить и приготовить свадебные наряды сызнова. Женщины тут же согласились, особенно такому раскладу была рада-радешенька Марья Григорьевна — невеста. Она вся светилась от счастья.

Старушка, взяв Цупчевськую под руку повела ее в гостиную, при этом продолжая неторопливо говорить о нарядах дочерей вдруг переключилась и на жениха:

— Василиса Кашпоровна, Василиса Кашпоровна! Я так думаю, что на Иване Федоровиче обязательно должен быть суконный смурый кафтан, того же цвета шаровары, шерстяной пестрый пояс… У моего был такой наряд… — Однако гостья тут же внезапно остановилась и тем самым прервала хозяйку, не дав ей возможности перечислить весь довольно большой набор принадлежностей мужского гардероба.

— Голубушка, — громко воскликнула она, — ну, он же поручик, человек в прошлом военный, а еще, что я тебе скажу: на свадьбе будет присутствовать полковник пехотного полка П***, Федор Алексеевич в котором служил Иван Федорович и это о чем-то да говорит!

Одним словом, работ, связанных с приготовлением к этому торжеству — свадьбе, хватало, правда, времени было не так уж и много, оттого расхолаживаться женщинам не следовало. Появившись на глазах у тетушки Василисы Кашпоровны, Иван Федорович всем своим видом привел женщину в благостное состояние: он был на тот момент уже не так и пьян, а еще не пытался нисколько ей перечить и готов был тут же жениться на Марье Григорьевне:

— Я, ездил в Фовичи чтобы разгадать свой странный сон и мне, мне, мне, Булиха сказала: непременно буду счастлив! — и он отчего-то тут же представил сладостные минуты: — девка Матрена парила его на себе, — затем продолжил: — Только платья должны быть новыми и у меня, и у моей невесты. Костюм я пошил перед отъездом из части. Ни разу не одевал. Правда, он у меня для этого торжества может быть и не подходить? Не знаю, что и делать?

— Я знаю! — сказала Василиса Кашпоровна: — О том, мой дорогой племянничек не беспокойся! Мной все улажено. И ты и твоя невеста — Марья Григорьевна — будете краше некуда! — Тетушка немного помолчала, а затем вдруг словно ее ужалила пчела, продолжила: — Ты, ты, ты говоришь побывал у Булихи? Эта та баба, что живет в Фовичах на краю улицы. Я эту женщину знаю. О ней много чего говорят, больше всего —хорошего…, — и Цупчевськая неожиданно фыркнула, вспомнив, как и сама однажды по молодости после замужества сестры ездила к ней погадать, и та тогда, будто нехотя, буркнула: — «А ты отчего ко мне приперлась, что здесь делаешь — полковничиха? Катись отседова. Твое время не настало… Хотя… Стой! Замри! Слушай! Что я скажу: знай у тебя все будет хорошо! Правда, когда это будет… — сейчас не знаю. Не вижу того, не вижу. Если вдруг пожелаешь узнать, то перетерпи и приезжай годков этак через десять-пятнадцать!»

 

15

Предсвадебные настроения

            Григорий Григорьевич после того, когда матушка неожиданно позвала его к себе в комнату и затем весь вечер лишь только и говорила с ним что о будущей судьбе сестры Марьи Григорьевны, то есть о намечаемой свадьбе, был вне себя. Пузатому пану с пухлыми щеками и двумя подбородками не понравилось то, что она приказала ему не препятствовать дальнейшему ходу событий. «Все, все отчего-то против меня, — подумал хозяин Хортыщ, — вначале на меня ни с того-не с чего вдруг накричала Василиса Кашпоровна, а затем у пана Ивана Никифоровича в Фовичах горбатая баба Булиха — ведьма проклятая: нашла чего посулить — несчастья, нет бы отбить у пана Шпоньки желание жениться — подыграть мне: я ведь мог бы и заплатить, так она его наоборот, донельзя взбаламутила. Теперь, я не знаю, держаться ли мне, за те земли, что на границе возле левады — ольхового леска. Что же мне делать? — недоумевал Сторченко. Как я должен себя вести? Может эти самые земли мне не оспаривать и отдать ему…. Пусть подавится!

Иван Иванович тоже был не очень-то доволен поездкой в Фовичи. Хозяин Буговки не знал следует ли ему радоваться, побывав у Ивана Никифоровича? Фовичский помещик на этот раз отчего-то его не зацепил, не припомнил того момента, когда он пытался у него выманить ружье — обменять на свинью Хавронью — далось оно ему, было бы хоть хорошего качества, а то добавок еще и неисправно — замок не в порядке — барахлит, может и не стоило того делать, зачем уподобляться неуравновешенной Василисе Кашпоровне — ездить стрелять дичь, ловить на озерах рыбу — мне ведь это все и так исправно поставляют мои крепостные. В низине у меня предостаточно прудов, а значит много рыбы и всевозможной дичи…

— Да-а-а, у Ивана Никифоровича приличнейшее озеро. У него там не то что у меня, в прудах — водятся не только караси, плотва, карпы, щуки, но и осетры, стерлядь, видать чистая вода, — не удержавшись, вслух произнес Иван Иванович, тем самым взбаламутил кучера ремонтировавшего бричку: — А-а-а? Чего пан изволите? Может нужно съездить…

— Ничего! Занимайся своим делом, — буркнул помещики отправился долой со двора в дом.

Неизвестно, как долго бы переживал произошедшие события буговский помещик, если бы его ночью не ублажила дворовая девка — повариха Любаша, мужа которой Иван Иванович заблаговременно отправил на заработки для выплаты им оброка.

У Ивана Никифоровича, мелкопоместный пан ничего не получил кроме обильной выпивки и возни в грязной «миргородской луже». Правда, попав в баню он еще долго на что-то надеялся. Но нет. Девками его лишь только хорошо вымыли, не миновал он и парилки — распалился в ней, однако ласками был обойден. А ведь в прошлый раз …, да ладно — это, возможно, была плата за приставания выманить у фовичского помещика ружье.

Оторваться Иван Иванович смог лишь только дома. Что можно сказать? Любаша вовремя подсуетилась, еще немного и ей бы ничего не перепало, так как к пану чуть свет неожиданно приехал сосед Григорий Григорьевич Сторченко. Он был несколько не в себе — разгорячен.

«Ох ты, надо было не ходить бестолку по двору, а запрячь в бричку лошадей. да самому катнуть… — подумал Иван Иванович, а теперь вот сам будешь ублажать соседа: выслушивать всякие его недовольства: — Ну. Да ладно. Что поделаешь?».

Григорий Григорьевич Сторченко забрался в бричку и поспешил к соседу неслучайно: пан у себя в дворе неожиданно увидел Ивана Федоровича Шпоньку. Не было у него особого желания с ним разговаривать и оттого торопливо поприветствовав соседа — тремя поцелуями в щеки, тут же ретировался — хорошо, что рядом вовремя оказался услужливый кучер Селифан и служка в козацком заплатанном сюртуке. Служка тоже рвался поехать с хозяином в Буговку, но пан оставил его словами:

— Куда дурень лезешь? Ты мне и здесь нужен … — затем, отведя хлопче в сторонку, чего никогда не делал, вдруг в полголоса попросил проследить «за молодыми»: пан желал знать о всех домашних новостях, особо, о чем-таком будут разговаривать жених и невеста.

— Я, очень-очень занят, — сказал пузатый пан, с пухлыми щеками и двумя подбородками, Ивану Федоровичу Шпоньке, — иди в дом, там тебя уже ожидает моя матушка с сестрицами. Ты, как раз вовремя! А мне нужно в поля, делать осмотр! Вчера у меня на приграничье неожиданно обнаружилась серьезная потрава, обязательно следует разобраться.

Правда, все было совершенно не так: ему после поездки в Фовичи к Ивану Никифоровичу просто был необходим советчик. Для этой цели мог пригодиться Иван Иванович. Мужчина был намного старше, дружил с его дядюшкой Степаном Кузьмичом, а еще он видел Ивана Федоровича Шпоньку маленьким мальчиком, мог подсказать, как быть, что делать дальше. Григория Григорьевича особо угнетал разговор с колдуньей бабой Булихой. Он был напуган.

До Буговки Сторченко добрался быстро. Друзья поприветствовали друг друга, затем Иван Иванович пригласил соседа в дом. Там они выпили по рюмке-другой, дерущей горло сивушки, выгнанной не из обычного зерна, а из запаренного — подгоревшего вовремя хранения прошлогоднего жита — не выбрасывать же, и принялись обсуждать предстоящую свадьбу сестры Григория Григорьевича, хозяин Хортыщ так пожелал и с которой он был не согласен:

— Ну, послушай меня? Какой из Ивана Федоровича муж для моей сестры Марьи Григорьевны? Я понимаю, что он, как хозяин довольно неплох, о том наслышан, но, чтобы ему быть отцом семейства… Нет! Нет! И нет! Представь себе Иван Федорович и вокруг куча детишек? Я уж не помню сколько ему этих самых карапузов наколдовала горбатая Булиха, пятерых или семерых …

Иван Иванович не внял товарищу и наперекор ему отвечал, что необходимости о том беспокоиться у пана недолжно быть. Шпонька, ведь не какой-то там гражданский человек, он дослужился до поручика и оттого командовать умеет, в Вытребеньках — на хуторе о том все говорят и для него что взвод солдат, что семья — едино. Далее разговор пошел не в ту сторону, так как хозяин Буговки обвинил Сторченко в том, что он в свое время и слышать не хотел о бумаге к завещанию:

— Я тебе хотел ее отдать и отдал бы, тем самым переложил бы ответственность: ты бы тогда сам разбирался с нею и держал на том свете ответ перед своим дядюшкой покойным Степаном Кузьмичом, а не я. Хотя, что нам сейчас о том говорить. Нет у меня этой «бумаги». Она давно уже находится где-то в одной из комнат в столе у Василисы Кашпороны Цупчевськой или же в Гадяче у подсудка, так вот по ней все земли «без малого двадцать десятин» за левадой ты должен будешь однажды отдать Ивану Федоровичу Шпоньке — своему будущему родственнику.

Паны в молчании уставились друг на друга и неизвестно как долго могло длится это молчание, но Иван Иванович, сглотнув слюну, не выдержал:

— Григорий Григорьевич, ну зачем тебе о том беспокоиться, расстраивать себя? Ты же эти земли отдашь не какому-то чужому человеку… — помолчал, а затем вдруг поинтересовался: — А что тебе еще такое сказала Булиха? — и, с ехидцей, заглянул в свинячие глаза пана соседа.

— Что-что? Не жить мне, если я… — промямлил Сторченко и, не договорив, поник головой: — Мне нужно быть очень осторожным. Кто бы только мне сказал, как это сделать? … — быть осторожным. Вот, что я тебе скажу: я должен непременно снова побывать у этой ведьмы.

— Не переживай! Давай, выпьем и что-нибудь придумаем, более стоящее, — тут же прервал соседа Иван Иванович, наливая в рюмки водку. Они выпили, при этом отчего-то забыв закусить, затем хозяин тут же налил снова, и паны машинально опрокинули содержимое в рот, и снова, и снова. Это все происходило в полном молчании. Любаша пыталась подсунуть соленые огурцы, но этот ее благородный поступок ими отчего-то не был замечен. Панам было не до того. Через минуть пять-десять хозяин Буговки вдруг ожил: его будто осенило, и он тут же спросил у соседа:

— Слушай, так то, что ты вдруг на тракте чуть не попал под лошадей выходит было неслучайно? — Что это для тебя? Никак — предостережение.

— Не знаю? — почесав затылок, ответил пузатый пан с пухлыми щеками и двумя подбородками: — Может оно так и есть! Не знаю! Мне нужно поговорить с Булихой. Обязательно… Но я не готов. Я отчего-то боюсь ее.

— А. ведьмы нужно бояться. Ты, что, если думаешь я дружен с Иваном Никифоровичем, то часто езжу к ней разгадывать сны? … Ни в коем-случае… Знай, эту бабу боится сам хозяин Фович. Бо-ить-ся! — по слогам произнес Иван Иванович и уставился на соседа.

Григорий Григорьевич уехал из Буговки, глядя на вечер — Ивана Федоровича в Хортыщах быть недолжно, однако он ошибся: сосед под руку с Марьей Григорьевной — его младшей сестрой прогуливался по саду. Пытаясь остаться незамеченным, хозяин пальцем поманил к себе служку и принялся его расспрашивать о «молодых». Тот ничего толком не сказал. Да и что он мог поведать любопытному пану, если этим самым «молодым» нечего было сказать друг дружке. За них могла говорить или матушка — Марьи Григорьевны или же тетушка — Ивана Федоровича — Василиса Кашпоровна. На тот момент рядом этих людей не было.

Пузатый пан с пухлыми щеками и двумя подбородками, услышанным от мальчика, остался доволен и тайком прошел в дом, затем в свою комнату, не встретив никаких препятствий. Иван Федорович, возможно, хотел заночевать у Сторченко в гостиной, но почувствовав приезд хозяина, шуметь не стал: тихо попрощался со своей невестой Марьей Григорьевной, заочно пожелал ее сестре и матушке доброго вечера — и тут же уехал восвояси.

Он торопился отчитаться перед тетушкой о том, что готов выполнить ее желания. Правда, Шпонка свою женитьбу представлял довольно примитивно. Он, прогуливаясь по саду со своей будущей женой тут же определил, что девушка нужного роста: не высока, и не мала, так что он не будет тыкаться ей носом в грудь, в точь-в точь как мой брат, тот очень боялся высоких и оттого долго выбирал, хотя после женился на даме на голову его выше. Выходит, это не главное. А еще Иван Федорович не мог себе представить тот самый момент, когда она, подобно дородной девке Матрене из Фович, будет затаскивать его пьяного на себя. А то, что он на свадьбе, чтобы не умереть от страха, непременно напьется, пан не сомневался. Марья Григорьевна очень уступала этой самой девке. Не было у нее той силы.

Цупчевськая поджидала племянника на крыльце дома, ей также, подобно, как и Григорию Григорьевичу было важно узнать о чем-таком Иван Федорович разговаривал со своей невестой и когда он намерен с Марьей Григорьевной съездить в Гадяч за кольцами. Этот атрибут Василиса Кашпоровна считала наиглавнейшим при венчании. Платья можно одеть любые, а вот без золота, ну никак нельзя. Племянник тут же успокоил тетушку и подробно сообщил ей, что все произойдет в ближайшее воскресенье: так распорядилась ее матушка, а еще он сказал, что в прошлый раз, вовремя поездки в повет для разговора с подсудком, он недалеко от рынка видел лавку жида-откупщика, их можно будет купить там. Дебелая дородная женщина ответом племянника осталась довольна, однако открыв дверь в дом вдруг отчего-то резко остановилась. Иван Федорович чуть не столкнулся с нею:

— А послушай, ты не видел этого… старого холостяка прохвоста, не попадался ли он тебе на глаза: в каком-таком находился он настроении, не зол был от предстоящей вашей свадьбы, может что-то говорил тебе возмутительное?

— Нет тетушка, не говорил. Я его лишь только ранним утром и видел. Обошелся со мной Григорий Григорьевич по-дружески, обнял, трижды поцеловал и уехал: его ждала запряженная бричка.

— Ну, это хорошо! — ответила Василиса Кашпоровна, а про себя подумала: «А что он может сказать? Бумага на земли у меня. Наверняка Иван Иванович не удержался и о том ему проговорился. Жирку я ему — лиходею изрядно под спустила. Деваться пану некуда.  Отдаст, отдаст как миленький! Правда, он, конечно, может подпортить всем настроение — не исполнить роль отца — не повести как тому подобает свою сестру под венец. Это надо иметь ввиду и при необходимости найти ему замену, что, если о том поговорить с Иваном Ивановичем — другом его дядюшки. От лица матери Ивана Федоровича я выступлю — его тетушка, а вот заместо отца — вопрос, нужно подумать… на примете снова все тот же — Иван Иванович, полагаться дважды на него не так уж и правильно, хотя он знавал Ванюшу с малых лет. Мог бы. Вот загвоздка? Нужно будет обговорить это все с матушкой Марьи Григорьевны. Мне тоже нужно съездить вместе с молодыми в Гадяч. Что-нибудь присмотреть и себе к свадьбе. Хотя мои девки отменные мастерицы и на все способны не только что-то обновить, но и сделать что-нибудь новенькое своими руками.

Григорий Григорьевич Сторченко не горел особым желанием присутствовать на свадьбе у своей сестры, а особенно в роли посаженного отца, хотя по словам его матери и согласился. Ну, как? Просто на просьбу матери бессловесно кивнул головой и всего лишь! Что если в последний момент возьмет и подведет. А это могло быть. Уверенности в праведных его намерениях у Василисы Кашпоровны не было. Дабы не испортить торжество венчания она решила быть вовсеоружии. Для нее не представило труда забраться в повозку, — бричкой, который уже день занимался Омелька вместе с кузнецом, они готовили ее для торжественного мероприятия, — и съездить в Буговку, хотя — это было и непрезентабельно. Буговский помещик словно поджидал ее, встретил радушно и вовремя разговора без какого-либо сопротивления заверил дебелую дородную женщину:

— Не беспокойтесь, Василиса Кшпоровна, я согласен, хотя это мог бы сделать и Григорий Григорьевич, но он, как я заметил, несколько вне себя… ну, это после встречи с этой, как ее… колдуньей Булихой. Вы Василиса Кашпоровна должны понимать и особо не серчать на пана. Он последнее время и так ходит сам не свой. Ему бы, конечно, поменять обстановку — съездить в Питер или еще куда-нибудь… — подлечиться, немного отдохнуть.

— Да уж! Может смотаться и в Европу, в этот, как там Баден-Баден! — хотела сказать Цупчевськая, но вовремя остановилась, прикусила язык: говорить лишнего, не следовало.

Бричка — адамова, как ее кто-то однажды окрестил, была готова и на ней уже без всякой опаски можно было отправиться в поветовый город Гадяч и не только — много дальше. Вместе с «молодыми» прикупить чего-нибудь для свадьбы решила и Василиса Кашпоровна. Уже в последний момент ее осенило желание разыскать полковника Федора Алексеевича пехотного полка П*** и предложить ему быть у племянника Ивана Федоровича посаженным отцом. Полковник ей как-то сразу приглянулся. Он был то, что надо, выглядел солидно, не то, что штатский — Иван Иванович, правда, как она была о нем наслышана, пан отчего-то не имел семьи: хотя многие военные жили и не торопились ими обзаводиться, а порой так и проживали в холостяках всю свою жизнь. Это, конечно, могло остановить полковника. Однако Василиса Кашпоровна Цупчевськая решила попробовать. Что если удастся и он согласится. Уж тогда она утрет нос Григорию Григорьевичу, ох как утрет!

Я могу описать воинскую часть, где мог располагаться пехотный полк, так как и сейчас можно найти места их прежнего пребывания, вы возможно и сами встречали в больших селах, бывших посадах и городках одиноко стоящие, разваливающиеся строения метров сто в длину и шириной около двадцати, занятые под всевозможные учреждения или же попросту из-за их убогого состояния людьми брошенные чтобы медленно из-за непогоды догнивать. Было время в моем посаде Щурово тоже стояло войско, затем, когда оно сменило адрес своего расположения на его территории расположилась школа. Она заняла казарму. Помещения по двум сторонам длинного коридора определили под классы. Из подсобных помещений сделали для ребят мастерские, на плацу мы в торжественные дни проводили линейки с поднятием флага, пригодилось даже стрельбище. Оно представляло собой траншею, довольно большой глубины, спускаться в нее следовало по деревянным ступеням, затем, метров через пять располагался бруствер, под присмотром учителя мы стреляли из винтовок по мишеням. Их подвешивали в конце траншеи на защитном, сооруженным в несколько рядов из толстых бревен, заграждении. Пробить данные препятствия было невозможно.

Долго разыскивать местонахождение полка не пришлось: охотников показать было предостаточно. Федор Алексеевич находился в штабе, и собирался отправиться на платц для проверки строевых занятий, но прибыл с проходной солдат и доложил, что господина полковника ожидает какая-то очень солидная с виду пани и не одна, с нею еще несколько человек.

— Да, эта пани сообщила, что она Цупчевськая. Вы ее должны хорошо знать, вот так!

— Как это знать?.. Ах, Василиса Кашпоровна и полковник тут же подхватился с кресла, — он сидел за столом и разбирал карты местности, определяя, где можно было бы по осени, после уборки с полей урожая, провести учения и не нанести урона помещикам. Должна была приехать с инспекцией комиссия из центра и проверить полк на готовность отразить нападение неприятеля. Ему в прошлом боевому офицеру нельзя было оплошать. Возраст у него был таков, что полковник в любой момент из-за неудач мог быть отправлен в отставку. Правда, он и сам уже о том подумывал, только не знал в какой местности обосноваться. Родственников или же прямых наследников у пана полковника не было.

Посыльному он сказал, что сейчас будет и отправился следом за ним на контроль-пропускной пункт. Федор Алексеевич испытывал некоторое возбуждение и как в первый раз при встрече с Цупчевськой, приблизившись к женщине тут же встал во фрунт, затем подошел к ручке и пока ее целовал, рядом по стойке смирно стоял Иван Федорович Шпонька. Он ведь был человеком военным и службу знал.

Цупчевськая поведала Федору Алексеевичу о дне, на который была намечена свадьба и о том, что она уже договорилась с батюшкой Гадячской церкви о проведении венчания:

— Мы только оттуда. Познакомились с попом Михаилом и сделали хорошие подношения храму, — Василиса Кашпоровна на мгновенье запнулась и, глядя прямо в глаза полковнику, продолжила: — Да-а-а, вот Фе-дор Алексеевич, — дебелая, дородная женщина специально сделала акцент на имени полковника, — у нас одна тут незадача, у Ивана Федоровича — нет батюшки. Не могли бы вы на свадьбе быть его посаженным отцом. Мой племянник всего лишь недавно обосновался на хуторе Вытребеньки и знакомств с окружными помещиками не имеет. Оттого мы просто в затруднении… — Цупчевськая добилась своего: полковник не смог ей отказать. А еще, он в качестве дружков предложил Ивану Федоровичу взять двух известных ему офицеров: один из них был женат и мог «молодому жениху» многое подсказать.

«Молодые», домой из Гадяча вернулись довольные. Что можно было сказать о самой Василисе Кашпоровне? Она, была полна сил во чтобы-то ни стало претворить все задуманное в жизнь. И недалек был уже тот день, когда Иван Федорович вместе с Марьей Григорьевной рука об руку должны были пойти под венец. «Глядя на эту парочку — гуся и цесарочку» дебелая дородная женщина и сама отчего-то испытывала некоторую эйфорию — возбуждение, будто и не было у нее за плечами многих лет — просто еще одна девушка на выданье. Это явно бросалось людям в глаза, наверное, не зря даже полковник перед ней пасовал и краснел, правда, и она сама уже начинала «загораться» неизвестно отчего, то ли от противодействий Григорию Григорьевичу Сторченко — этому старому холостяку лиходею, а может и отчего-то другого пока еще непонятного.

 

16

Женитьба Ивана Федоровича Шпоньки

Наступил день венчания: большая адамова бричка, была молодыми девками украшена всякими разноцветными лентами и полевыми цветами. Иван Федорович Шпонька, забравшись в нее вместе с прибывшими накануне из пехотного полка двумя офицерами, отправился за своей невестой.

В Хортыщах у них произошла непредвиденная заминка: неожиданно пропал Григорий Григорьевич Сторченко — хозяин поместья. Никто о нем ничего не знал. Облазали все, нашли лишь спящего в соломе кучера Селифана. Тот недоуменно пожимал плечами, не был осведомлен и его служка — мальчик, о том куда мог подевался пан. Непонятно было, что делать?

Однако, вскорости во дворе появилась бричка буговского помещика, он тут же сообщил, что ждать хозяина не следует и взял на себя роль посаженного отца, вывел под ручку из дома Марью Григорьевну и помог ей сесть в адамову бричку рядом с Иваном Федоровичем. Матушке невесты и ее старшей дочери, Иван Иванович предложил сесть в свой экипаж. Затем эти две брички грациозно под взглядами дворни выбрались за дубовые ворота и отправились на хутор Вытребенки. Там все было готово чтобы продолжить путь в Гадяч. Венчание было решено провести в каменной церкви. Я так думаю, что вам дорогой читатель эта церковь хорошо знакома по описанию пасечника Рудого Панька. Она находится недалеко от дома Ивана Степановича Курочки. Ах, да, я и забыл, вы там никогда не были. Ну, да ладно.

Так вот свадебная процессия отправилась в нее, нет, не из-за того, что неможно было обвенчаться в Хортыщах, а лишь по причине неимения в храме колокола. Однако, чтобы не рассориться с отцом Александром, Василиса Кашпоровна Цупчевськая решила найти время и хотя бы ненадолго заехать к нему, дабы уважить иерея Александра, а еще для получения от него для молодых благословления.

Не знаю, возможно это и абсурдно, но Иван Федорович Шпонька все делал в соответствии с наказом горбатой Булихи. Он, вспоминая отдельные эпизоды своего сна, с содроганием в теле представлял тот момент, когда жена, — ничуть не похожая на Марью Григорьевну, — тащила его, что телка на веревке, вверх на колокольню и дабы такого в жизни у него никогда не случилось, был готов исполнить любые требования старой женщины.

Григорий Григорьевич Сторченко пропал ведь на время, а не навсегда. Просто пан на краю улицы в хате у Булихи, тогда оказался не один, а вместе с соседом хозяином хутора Вытребеньки. Взгляд этой «чертовой колдуньи» был брошен на него совершенно случайно, оттого, возможно, принимать ее слова всерьез ему не следовало. Пузатый пан с пухлыми щеками и двумя подбородками очень хотел бы знать, как ему себя вести. Григорий Григорьевич готов был хорошо заплатить женщине и узнать все до мельчайших подробностей.

 

Церемония венчания «молодых» прошла благочинно, больше никаких отклонений от норм и задержек во времени не было. О Григории Григорьевиче все вдруг напрочь забыли и не вспоминали, даже Иван Иванович. Экипажи, сделав почетный круг у церкви, неторопливо развернувшись отправились на хутор Вытребеньки, правда, прежде им пришлось проехать у расположения войска вдоль забора, где они были встречены восторженными криками сослуживцев отставного поручика Ивана Федоровича Шпоньки. О его свадьбе они все были наслышаны. Это обстоятельство, робкого пана ввело в краску: он тут же опустил вниз голову, следом за ним и его молодая жена. Они долго так пребывали пока не выехали из городка.

На хуторе их уже ждали: под навесами были накрыты большие свадебные столы со всевозможными кушаньями, водками, настойками, наливками и другими напитками. На них были и огурцы засоленные матушкой Марьи Григорьевны. А она была еще та мастерица, умела и насоливала их довольно много. Их порой хватало, нет, не на год, а на два, а то и на три года. Многим нравились эти самые огурцы. Иван Федорович за столом был сам не свой. Наверное, от того никто другой, а он вдруг первым увидел недалеко от хутора неторопливо поднимающуюся на гребень бричку и, чтобы отвлечь от себя внимание, «молодой» тут же воскликнул:

— А-а-а, вот смотрите, и сам Григорий Григорьевич к нам пожаловал! Милости просим!

Однако, после оказалось, что бричка была пуста. Это было странным событием. Все люди всполошились, но свадьбу решили продолжить. Экипажем занялась дворня: лошадей распрягли, накормили и напоили. Они выглядели устало, будто пробежали не один десяток километров.

Мне встречались парни, для которых во всех подобных торжествах, был важен лишь только результат. Они готовы были все предшествующие бракосочетанию события быстро прокрутить или же лучше их пропустить. Для них хорошо бы: вечером пришел с работы, лег спать, утром проснулся уже женатым мужчиной. Такие люди всегда были, есть и сейчас. Далеко ходить ненужно: у меня племянник такой. Однако, что племянник? Есть парни готовые по-тихому найти «телку» привести ее к себе в хлев и жить с ней, а девушки те — найти себе этакого «бычка» и тем довольствоваться. Иван Федорович Шпонька, наверное, тоже бы хотел многое пропустить и проснуться женатым. Однако у него была тетушка Василиса Кашпоровна Цупчевськая — истинная православная христианка. Эта дебелая дородная женщина не могла ничего такого позволить своему племяннику и все сделала по закону. Иван Федорович, каков он не был стеснителен и робок, перетерпел: на людях чинно так под ручку с Марьей Григорьевной прошелся до брички, проехался до Гадяча, побывал на глазах у попа Михаила в каменной храме, послушал его молитвы и наставления, а еще молодых поводили по кругу, держа у них над головами венцы, затем прилюдно на хуторе отпраздновали свадьбу: напились, наелись, напелись и до упаду натанцевались, может быть и, как полагается, подрались, если бы присутствовал Григорий Григорьевич Сторченко. Но его не было. Наверное, так и должно быть. Нужно, хотя бы для последующих разговоров. То, что можно бывает холостяку не дозволяется делать женатому.

Я не буду описывать первую брачную ночь молодых, да это и неэтично. За день «молодые» натерпелись пополной. Я вас ознакомил с представлениями о семейной жизни «ще зовсим молодой дытыны» — Ивана Федоровича Шпоньки. Жизнь девицы Марьи Григорьевны для меня вообще неизвестна. Так что не обессудьте.

Да, а что же вы спросите сталось с Григорием Григорьевичем этим пузатым паном с пухлыми щеками и двумя подбородками? Не сумел он правильно распорядиться своей жизнью. Вначале в день свадьбы пан сбежал и посетил Ивана Ивановича, затем пытался вместе с ним отправиться в Фовичи к Ивану Никифоровичу. Однако он был вынужден единолично посетить Булиху — эту как он говорил «проклятую колдунью», так как Иван Иванович, помня об обещании, данном Василисе Кашпоровне Цупчевськой, напрочь отказался. Сторченко обычно всегда полагался на кучера Селифана и оттого плохо знал дорогу, поэтому отправившись сам, долго крутил пока не выехал на тракт, затем его неожиданно приспичило, как раз на том самом месте, что и в прошлый раз и он, покинув бричку вылез помочиться на колесо, проезжавший на большой скорости фельдъегерский экипаж напугал его лошадей — они понеслись не разбирая дороги, и это бы еще ничего, но он сбил пана, проволочил, а затем забросил далеко-далеко на обочину. Неизвестно сколько прошло времени Григорий Григорьевич пришел в себя и превозмогая боль пополз в сторону Фович. Это село оказалась рядом. Дней через несколько пана нашли крестьяне и всего израненного отнесли к Булихе на излечение. Та, месяц, а может и больше отпаивала пана настоями на травах, а когда он пришел в себя и стал разбираться в происходящем сообщила о том владельцу поместья — Ивану Никифоровичу. Хозяин признал в больном пане, однажды гостившего у него помещика Сторченко Григория Григорьевича, приютил его и тут же отправился к Ивану Ивановичу. Затем они вместе перевезли больного разбитого пана в Хортыщи. В поместье не знали, что и делать, пропал де хозяин: лошади с бричкой домой вернулись одни, объявили розыск, все безрезультатно и на те вам — он вдруг нашелся. Такое бывает.

Григорий Григорьевич до конца не выздоровел и не мог: его организм лишь только слегка набравшись сил, дошел до определенной кондиции и остановился. Некому было мотаться весь день по полям и лугам, давать крестьянам приказания, при необходимости гонять их, а совсем нерадивых судить, пан лежал у себя в комнате и за ним ухаживала прислуга. Делами усадьбы хозяин заниматься перестал. Все приходило в упадок. Наконец-то владелец Хортыщ это осознал, и готов был сам отказаться от управления, наверное, поэтому в один из дней не выдержал, попросил, чтобы ему позвали Ивана Федоровича Шпоньку, он бы мог пригласить и Василису Кашпоровну, но эту женщину он отчего-то боялся.

Иван Федорович Шпонька поехал в Хортыщи, правда, не один, а с Марьей Григорьевной, с ними хотела было отправиться и Василиса Кашпоровна, но в самый последний момент отказалась: на хутор приехал полковник пехотного полка П*** Федор Алексеевич и его нужно было чем-то занять. Знакомство военного человека с Цупчевськой сулило выгоды им обоим. Полковник мог заключать договора на поставку провизии его небольшому войску, а еще ему не так было скучно проводить выходные дни, хотя свободного времени у него было немного. Этот пожилой человек мог часами находиться рядом и молчать. Он, Василисе Кашпоровне, был как бы еще одним племянником. Ей с Федором Алексеевичем было легко, с полковником тоже. Этот военный человек искал для себя прибежища, так как собирался на покой. Но прежде, чем подать прошение об отставке, полковник должен был купить где-нибудь небольшое имение. Дебелая дородная женщина с характером могла ему в том помочь. Она и никто другой: не зря же он перед нею становился во фрунт, а еще краснел.

Что я хочу сказать о Григории Григорьевиче Сторченко: не мог он уже, как в былые времена, выйти на крыльцо и с улыбкой встретить Ивана Федоровича: трижды обнять и поцеловать его, а все из-за того, что ему нельзя было подняться на ноги. Пан и без того имел не малый вес, пудов этак восемь, а после случившегося с ним события, стал еще массивнее: приблизился к десяти.  Шпонька подошел вначале к ручке его матушки и сестре, а уж затем присел на стул, принесенный мальчиком-служкой, возле постели больного. Им было о чем поговорить. Сторченко уже не ссылался на таракана, якобы однажды забравшегося к нему в левое ухо. Ничто там внутри у пана не щекотало, лишь только шумело. Я мог понять Григория Григорьевича: однажды, попав в дорожно-транспортное происшествие, теперь довольно часто испытываю подобное состояние. Он, с серьезным лицом, неизвестно по какой причине, толи оттого что ему было тяжело говорить, толи боясь быть услышанным: ему часто мерещилась Василиса Кашпоровна, стоящая рядом, поманил нового родственника пальцем с просьбой наклониться, что тот и сделал.

— Иван Федорович, вы оказались правы, есть эта самая приписка к завещанию Степана Кузьмича, моего дядюшки. А еще я не против того, чтобы вы взяли на себя управление всем поместьем. Я, вы видите уже не в состоянии. А еще подумайте может вам переехать жить в Хортыще? Дом достаточно велик, в нем могут поместиться несколько семей. Там, в Вытребеньках и Василиса Кашпоровна распорядится, она же как-то до вас управлялась со всем хозяйством?

— Ну, вы и задали мне задачу Григорий Григорьевич? Я, никогда не посягал на ваши земли. Вы о том думаю хорошо знаете. Поэтому дайте мне время взвесить все «за» и «против», — ответил ему Иван Федорович, затем поднялся и отправился к Марье Григорьевне. Она в гостиной разговаривала с матушкой и старшей сестрой. Им было интересно узнать о ее семейной жизни: есть ли промеж них ссоры и не стала ли молодая жена поправляться — набирать вес. Однако то, что имела ввиду матушка еще не было понятно Марье Григорьевне и оттого она на ее вопрос ответила просто:

— А я матушка и так не худая. Это в столице нам порой нечего было покушать, а у Василисы Кашпоровны на столе столько яств, что глаза разбегаются. Ее кухарка такая мастерица, да и у самой хозяйки довольно вкусны и пирожные, и пироги, а, что пряники так одно объеденье!

Оно, и понятно, Цупчевськая чего хотела, того добилась: оженила племянника, этот старый холостяк лиходей Григорий Григорьевич Сторченко был сломлен, порой ей его становилось даже жалко, как-никак по закону родственник, наверное, оттого она отменно доглядывала за свой невесткой.

Долго, молодая пара, на этот раз в Хортыщах не гостила и тут же после обеда собралась и уехала. Шпоньке не терпелось обо всем случившемся рассказать своей тетушке. Какова у нее будет реакция на предложение Григория Григорьевича Сторченко? Что она ему скажет? Будет ругаться или же неожиданно запрыгает от радости … Она победила.

Василиса Кашпоровна ко всему произошедшему отнеслась спокойно, правда, про себя подумала: надо будет в следующий раз при поездке молодой пары в Хортыщи передать Григорию Григорьевичу немного пирожных, а затем посоветовавшись с полковником, — он на тот момент еще находился у Цупчевськой в гостях, — предложила своему племяннику не торопиться.

— Иван Федорович, что я думаю, пусть хозяин поместья однажды соберет всех своих крестьян и объявит им о своей желании. Для тебя пока будет достаточно лишь присмотра за землями Григория Григорьевича и за его поместьем Хортыщи. А дальше ты уже сам решишь, что делать, нужно ли брать на себя этакую обузу, хотя земли за левадой аж двадцать десятин — забери, — немного помолчала, а затем серьезно взглянув на полковника, дополнила: — Знаешь? Если что, то мы с Федором Алексеевичем не бросим хутор Вытребеньки, постараемся справиться.

 

 

ОТ АВТОРА, ДРУГОГО, ТОГО КОТОРЫЙ НЕ ПОЛЕНИЛСЯ

И ЗАЕХАЛ-ТАКИ В ГАДЯЧ

«С этой историей случилась история», все пошло не так как бы хотелось, однако в дальнейшем я все-таки пересилил себя и продолжил неожиданным образом прерванное на самом интересном месте — сватовстве, повествование от лица пасечника — деда Николая Васильевича Гоголя — Рудого Панька — об Иване Федоровиче Шпоньке и его знатной тетушке. Смею вам доложить: мне это было делать несколько не по себе, но у самого, как и у Василисы Кашпороны есть свой такой же «Иван Федорович», — неприкаянный племянник и не один. А еще чтобы не быть голословным готов привести несколько примеров: у друга сын в возрасте около сорока лет до сих пор не женат и идти под венец не желает, опять же у зятя товарищ на барышень отчего-то не заглядывается и давно ходит холостым, … перечислять можно долго, лишь только нужно наморщить лоб. Разве это не веские основания? Может быть, написанное мной окончание этой повести, таким как они людям поможет обзавестись семьями. Я тогда свою миссию буду считать выполненной.

Для того чтобы узнать, каким образом Василисе Кашпороне Цупчевськой удалось-таки, оженить «ще молоду дытыну», — из книги, понятное дело, это сделать мне не удалось из-за некогда вырванных листков из злощастной тетрадки, той самой в которую однажды была списана Степаном Ивановичем Курочкой эта история, решил отправиться в поветовый городок Гадяч — уездный. При этом я, забравшись однажды в экипаж и сдвинувшись с места недоумевал: ну зачем было использовать листки для подклада при выпечке пирожков? Есть же много других подручных средств да взять хотя бы солому. Ну пусть они — эти пирожки и изумительно хороши, но это того не стоило. Точно такие же пирожки, а может даже и лучше, умеет выпекать и моя жинка, правда, делает не так часто, оно и понятно нельзя мне много есть сладкого и сдобного. Врачи запрещают. Ах да, о чем это я, немного отвлекся.

Так вот я, отправляясь в дорогу и проложив маршрут вначале желал повидаться со своей старшей сестрой, указывать здесь ее имя не буду, нет необходимости, дал себе обещание обязательно побывать и в Гадяче, небольшом поветовом городке что в Малороссии. Это мне было по пути. Скажу вам по секрету, сделать мне это тогда было очень важно. Что я еще намерен вам сообщить: мне все-таки удалось попасть в этот городок и даже разыскать двор Степана Ивановича Курочки, а все благодаря тому, что я перед отъездом не забыл и аккуратно сделал записи «выжимок» из книги: «Живет де этот пан недалеко возле каменной церкви и найти его можно, поворотив в маленький переулок отсчитав вторые или третьи ворота». Затем я, чтобы не блуждать по улицам, не поленился и для успешного поиска записал некоторые приметы: «Во дворе торчит большой шест с перепелом, а навстречу вам выйдет толстая баба в зеленой юбке… а еще, этого импозантного мужчину можно встретить на базаре, где бывает он каждое утро до девяти часов, выбирает рыбу и зелень для своего стола и разговаривает с отцом Антипом или с жидом-откупщиком. Вы его тотчас узнаете, потому что ни у кого нет, кроме него, панталон из цветной выбойки и китайчатого желтого сюртука». Да и еще смею заметить: «Он, когда ходит, то всегда размахивает руками. Покойный тамошний заседатель, Денис Петрович, всегда, бывало, увидевши его издали, говорил: «Глядите, глядите, вон идет ветряная мельница!».

Не буду утруждать своих читателей долгой беседой лишь сообщу: не застал я вышеупомянутого Степана Ивановича Курочку, его дворовые люди мне сказывали, четко и ясно: хозяин де куда-то отъехал и неизвестно, когда будет. Однако их слова меня вначале очень огорчили: я ведь дал зарок написать продолжение истории «об Иване Федоровиче и его тетушке» и это нарушало мои планы, но стоило мне сообщить обо всем этом толстой бабе в зеленой юбке, (она на время отсутствия пана была здесь за хозяйку) как люди, окружившие меня, оживились. Я, тут же был приглашен в большой дом и, сидя в гостиной за чаем, наслушался самых различных историй об Иване Федоровиче Шпоньке и его тетушке Василисе Кашпоровне Цупчевськой, рассказанным тут же удовлетворился. Правда, до точности, я не могу вам поведать о том, насколько услышанное мной повествование об этих людях соответствует тем записям в тетрадке, которые однажды сделал Степан Иванович собственноручно и оттого претензий у меня никаких к утерянному тексту нет. «Слышали такое выражение: на нет и суда нет». Вот-вот — это как раз подходит к нашему конкретному случаю.

То, что я вам расскажу может несколько отличаться, хотя бы из-за моей неуемной фантазии, а значит не очень-то и соответствовать действительности, однако это мое право писателя. Если же вам известно что-то большее о данных персонах, жизнь которых я решил не без оснований продлить, то не утаивайте и поделитесь со мной, буду вам бесконечно благодарен и при удобном случае обязательно найду время, и свой текст дополню.

Москва, 2026г.