Проклятие

Мать, когда я, предварительно связавшись по телефону, сообщил ей о своих планах, была несказанно рада:

—Молодец, Сеня, что ты, наконец, решился приехать, осчастливишь нас. Я у вас не так давно была, а вот твой отец нет. Он, во что бы то ни стало, желает увидеть свою внучку, так что приезжай. Мы ждем, — сказала она и быстро положила трубку. В глубине души мать боялась — вдруг я передумаю, и поэтому мне нельзя было обмануть ожидания родителей. И дочери требовался отдых. В детском саду, в городе, летом плохо.

После разговора с матерью я сообщил Елене:

—Собирай нас в дорогу. Я со Светиком поеду в село к родителям. Мне дали отпуск.

Я видел как жена, укладывая вещи в чемодан, с опаской посматривала на меня. Все складывалось хорошо, но одно ее беспокоило: в селе я мог случайно увидеться с Людмилой.

Для того чтобы снять напряжение я ненароком, вскользь сказал Елене о том, что в последнем письме Анна сообщила мне, будто ее подруга Шувара этим летом в село не приедет — много работы. Не знаю, на сколько серьезно прозвучали мои слова, но ей, как я заметил, от моей лжи стало несколько легче.

Сборы заняли у нас немного времени. Дорога также. Вечером, сев в поезд и устроившись в купе, мы утром уже были на месте.

На вокзале меня со Светиком встретил брат Василий на своем «Жигуленке».

Он пожал мне руку, опустившись на корточки подхватил Светика, поцеловал ее, затем, поставив на ноги, вдруг сообщил:

—Сеня, ты новость слышал? Месяца два назад пропал Григорий. Он заядлый рыбак: в любое время года, независимо от погоды, ловил рыбу. Лед еще не сошел, а он на велосипеде отправился на реку. Наверное, провалился… Велосипед нашли, его нет.

Григорий был наш друг и брат Людмилы Шувары. Мне было жалко товарища. В детстве он ничем не отличался от нас. Однако когда Григория призвали в армию, у него обнаружилась падучая, его комиссовали. Чувство ущербности которое он испытал там в армии преследовало парня и дома. Григорий так и не сумел найти свое место в жизни.

Не знаю, сколько бы времени мы стояли у машины, вспоминая о прошлом, но моя дочка отвлекла нас своим криком:

—Папа, папа я хочу на машинке прокатиться.

—Ладно, поехали!— сказал брат.

Светик была в том возрасте, когда возня с детьми вызывает лишь радость. Больших забот уход за ней не требовал. Она уже умела говорить. Речь ее хотя и была не всегда связной, однако, вполне понятной. В случае, если ей все же не удавалось что-то выразить словами, она пускала в ход мимику и жесты.

Ночь в поезде дочка провела спокойно: спала как сурок, а вот днем, когда мы ехали в автомобиле среди полей и лесов, Светик буквально досаждала нас всякими вопросами. Я отвлекся от мыслей о гибели Григория и уже не думал о нем. Василий тоже, он едва успевал отвечать на вопросы моей дочки, которые она задавала. Ему, как я заметил, нравилось ее лепетание. Василий даже пытался ей подражать, коверкая свой язык.

Когда брат подрулил к большому каменному дому, из калитки на шум двигателя вышли мать и отец. Мы открыли двери и стали выбираться из «Жигуленка».

Светик первой бросилась навстречу к бабушке. Она подняла внучку на руки и принялась ее тискать. Дочка залилась смехом. Как ни была весела Светик, она выглядела болезненно. Мой отец Владимир Иванович не удержался и тут же это отметил:

—Ничего Света! — сказал он. — Здесь у нас всего много, особенно солнца, воздуха и свободы. Через неделю, другую, твой папа тебя не узнает, — и отец, перехватив внучку у жены Надежды Кондратьевны, понес ее в дом.

Я надеялся, что так оно и будет. Для себя я ничего не ждал, хотя «сельская идиллия» должна быть благотворной и для меня: за время болезни дочери я стал дерганым, не похожим на того парня, которым был раньше. Мне требовалась спокойная обстановка.

Светик быстро привыкла к новым для нее условиям. Это меня устраивало. Бабушка и дедушка в ней души не чаяли.

Поселившись вместе со Светиком у родителей, я был уверен, что жена немного отдохнет. Мне, конечно, досталось там, в городе, но Елене пришлось еще тяжелее: во время болезни дочери она вымоталась.

В доме родителей я стремился почувствовать себя моложе, чем был. Однако окунуться, как в воду лесной речки, где я раньше с друзьями купался, — в детство было уже невозможно. Мой взгляд искал и не находил того что мне было памятно в окружающем ландшафте новой, незнакомой мне теперь жизни. Многое в селе изменилось. Я нервничал, видя эти странные несовпадения, разительно бросавшиеся в глаза. Мне необходимо было к ним привыкнуть. Асфальт, заменивший грунтовые уличные дороги менял казалось даже статус села. Дом родителей у черной ленты — дороги казался мне незнакомым. Правда, он и раньше не был мне особенно близким. Я вырос в другом жилище — бревенчатой избе, которой уже не было, в ней прошло, все мое детство.

Дом, в котором я поселился вместе с дочкой, был каменным, мой отец построил его незадолго до того, как мне уйти на службу в армию. В нем я почти не жил. Натянув на себя солдатскую форму и отмаршировав два года в сапогах с автоматом за плечами, я после увольнения со службы, навестил родителей, а затем уехал в Москву. Так там и остался.

Я не знаю, наверное, в бревенчатой избе вздохи матери, видно недомогание, которое она почувствовала, еще раньше, сидя с внучкой в городе, не прошло, — были бы не так заметны. Все плохое в ее стенах переносилось легче. Так я считал, возможно, правильно, просто время тогда было другое. Природа дерева мне была ближе, чем камня, железобетона, асфальта — атрибуты города не хотелось видеть в селе. И я их старался не видеть.

В центр села, а оно было большим, я все делал возможное, чтобы не ходить. Территория, которую я помогал осваивать дочери, была усадьба, луг перед окнами дома и пруд. Один из его берегов я со Светиком облюбовал и ходил с дочкой покормить уток. Ей нравилось бросать в воду кусочки хлеба и смотреть на реакцию белого галдящего стада.

День начинался, когда вставала мать. Свою работу она делала без особого шума: тихо выгоняла в поле корову, тихо готовила большие чугуны со всякой всячиной для поросенка и птицы. Затем вставал отец. Он ставил чугуны на плиту и шел кормить скотину. Мать принималась готовить завтрак. После матери и отца поднимался я и самой последней Светик. Правда, такая очередность была не долгой. Наступило время, моя дочь окрепла и стала подхватываться первой.

—Оживает внучка,— сказал отец. — Что я говорил. Целебное действие природы кого хочешь, поднимет.

—Да, ты прав,— услышал я слова матери. — Только вот не на всех эта самая природа действует благоприятно.

Я понимал ее слова. Она бы не оставила свою внучку когда Светика выписали из больницы. Мать первой откликнулась на мою просьбу и приехала в город, чтобы посидеть с ребенком. На слова Елены: «Надежда Кондратьевна вы побудете у нас до лета?» — мать ответила утвердительно и еще сказала, что заберет Светика с собой в село, но недомогание, которое она вдруг почувствовала, спутало все наши планы.

Мне трудно было представить, я не мог подумать, что все так случиться: однажды во сне мать увидела Петениху — старушку, за которой ухаживала.

—Может, что с нею случилось, — сказала она мне, — зовет, поеду. Я уже неделю сама не своя — всю крутит, ломает, нет сил терпеть, лекарства никакие не помогают, что я не пробовала.

Я не мог удержать мать в городе. Правда, отъезд мало, что изменил в ее судьбе. Дома, хотя она и надеялась, что ей станет лучше, — не стало. Петениху мать в живых не застала. Умерла старушка. Одна из соседок, которая отпевала ее, сказала матери:

—Надежда Кондратьевна опоздала ты, очень уж хотела проститься с тобой Петениха. Места себе не находила, бредила, последние минуты все тебя звала.

Отец отправил мать в поликлинику. Анализы, которые она сдала, оказались плохими. Мать готовилась к смерти. Я не верил и ее опасения не принимал всерьез. Сколько было таких случаев. Причиной нездоровья матери было тяжелое предвоенное, военное и послевоенное детство, юность. От недоедания, голода и тяжелой работы ее родители рано умерли. Сколько ей тогда было? Всего четырнадцать лет. Она была старшей в семье. Она поднимала младших сестер.

—Сейчас хорошо. Все есть. С голоду не умрешь. А раньше в рот приходилось совать всякую гадость, лишь бы только наполнить живот, — рассказывала мать. Ее брат Коля — мой дядя умер от воспаления легких. В семье отца тоже были потери: его две сестры умерли в младенчестве. Тяжелое то время во многом определило здоровье, вернее нездоровье не только моих родителей, но и их многих сверстников.

После завтрака в маленькой летней кухне, стоящей особняком от дома, я с отцом шел заготавливать на зиму дрова. Мы пилили длинные стволы деревьев в основном сосновые, реже березовые на чурки, наиболее толстые кололи и складывали их в сарай. Если позволяла погода, я на пару с отцом косил траву, затем мы ее сушили.

Мать обычно занималась хозяйством и огородом. Когда нужны были дополнительно еще руки, например, для уборки сена, приходили братья Василий и Александр. Они жили неподалеку.

Светик «хвостиком» ходила вначале за мной, затем за бабушкой, привыкнув к отцу — за ним. Редкий день мы проводили не на воздухе.

Вечером после ужина мы шли в дом, располагались в большой комнате напротив старенького телевизора, кто на диване, кто на стульях. Отец Владимир Иванович включал его, настраивал. Начинался бразильский сериал. Вначале мне он не нравился, и я придумывал себе и дочке занятия, лишь бы как-то убить время, потом привык и стал смотреть.

К нам, едва на экране появлялись титры, приходила Шувара, мать Людмилы. По ней можно было проверять часы. В семь вечера тетя Настя была тут как тут. Она доставала меня. Ее высказывания обо всем и не о чем были мне противны. Отчего-то раньше я терпел ее, но теперь не мог и раздражался.

Как-то не удержавшись, я спросил у матери:

—Что эта Шувара к вам повадилась ходить, разве у нее нет своего телевизора?

—Да есть, только дело здесь не в телевизоре. Все гораздо сложнее. У нее пропал сын Григорий. Ты с ним в детстве дружил, помнишь его… Раньше она редко ходила. После этого горя я пожалела ее. Вот она и тут.

Шувара Анастасия Ивановна была ровесницей моих родителей. Моя мать познакомилась с ней, когда они еще были детьми. Дружбы у них не было, однако общения не избегали. Ее мужа Тимофея Михайловича, моя мать знала еще до свадьбы тети Насти. Знал его и мой отец. Одно время он работал с ним в товариществе по обработке земли — колхозе, затем ушел в школу. Тогда не хватало преподавателей и фронтовой друг, директор устроил его. Тимофей Михайлович очень завидовал отцу, правда и тетя Настя тоже — это было заметно даже нам детям.

Дядя Тимофей с тетей Настей вырастили пятерых детей. Дочь Ирина у них была самой старшей. Она меня не интересовала, а вот с их сыновьями Михаилом и Григорием я долгое время дружил. Они были моими друзьями, с ними я вырос. Их младшая сестра Людмила была ровесницей моей сестры. Был у них еще Филипп самый младший. Тимофей Михайлович бросил семью, когда Филиппа призвали в армию. Его не остановил даже тот факт, что сына отправили в Афганистан. Он, однажды сказал моему отцу Владимиру Ивановичу:

—Я могу быть свободным. Свою роль кормильца и воспитателя я выполнил.

Однако в селе о его поступке говорили иначе:

—От семьи он ушел, а вот от проклятия Сафронича ему не уйти.

Женщина, которая его приютила, не спасла.

Тимофей Михайлович умер при странных стеченьях обстоятельств: вышел зимней ночью во двор по нужде и после не сумел найти дверь. Столько кругов он сделал у дома — дорогу протоптал. Отчего дядя Тимофей никого не позвал на помощь, трудно сказать. Может, звал, но никто ни слышал его. Нашли Тимофея Михайловича утром замерзшим у порога.

Мой отец считал Шувару скользким типом и не любил вспоминать о годах работы с ним в товариществе, отмахивался. Дома у нас в отличие от Анастасии Ивановны я его никогда не видел. Возможно, этого не хотел отец, я не знаю.

После смерти Тимофея Михайловича мой отец пожалел его. Я тогда был взрослым женатым мужчиной. Помню, он сказал мне:

—Отмучился Тимофей Михайлович! Столько лет терпеть унижения жены, врагу не пожелаешь. Настя, — так он называл за глаза Анастасию Ивановну,— представляешь Сень, если была не в духе, фурией набрасывалась на него бедного и колотила тем, что попадало под руку. Он ведь мог ответить. Вмиг бы отучил ее поднимать на себя руку.

Я также не понимал дядю Тимофея. Что же все-таки его удерживало. Любовь или еще что-то?

Поднять руку на Елену я ведь тоже не смог бы. Я любил ее. Сестра Анна удивлялась, как Елена так быстро вдруг смогла стать для меня близкой. Она порой меня даже ревновала к ней.

—Сеня, как сестра, я после матери и отца должна быть для тебя на первом месте, а уж потом жена, дети, кто угодно. — Как-то раз она не удержалась и сказала:

—Уж, лучше бы ты женился на моей подруге Людмиле.

Но судьба распорядилась иначе. Еще, казалось совсем недавно, я не о ком кроме Людмилы не желал думать и вдруг на тебе: в один миг женился и на ком? На совершенно незнакомой девушке. Михаил, когда я приехал с Еленой домой, чтобы познакомить ее с родителями даже хотел отбить девушку у меня. После я узнал, что все это он делал по наущению своей матери, тети Насти.

Елена, как потом стало известно, оказалась не такой уж и чужой. Однажды я невольно подслушал разговор моей матери и Анастасии Ивановны. Она, не выдержав, сказала Надежде Кондратьевне:

—Вот нашел себе жену твой Сеня, так нашел, — в ее интонации я почувствовал скрытую злость, хотя это и не бросалось в глаза, — сестра Анна и то менее схожа как она.

Не знаю, чего такого подметила у нас двоих тетя Настя, но примерно такие же слова нам после приходилось слышать и от других людей. Подобно Елене я был не высокого роста, как и нее у меня были темные волосы, серые глаза и чуть вздернутый вверх нос. Вкусы у нас также во многом совпадали.

Моя женитьба Анастасии Ивановне не понравилась. Я не мог ее понять. Если бы она желала меня видеть своим зятем, то отчего Людмила ее дочь вела себя так странно. Кто ей мешал сблизиться со мной. Она мне нравилась.

Появляясь вечером в доме родителей, тетя Настя редко обращалась ко мне. Разговор она вела чаще с отцом. Мать после кивала мне:

—Смотри, ждет, когда я умру, чтобы заарканить отца.

В селе кто-то уже пустил слух, что Надежде Кондратьевне осталось жить не долго. Хотя мать ничего не скрывала от людей, но о своей болезни распространялась мало.

—Сеня, никак Настя сплетничает, — говорила она мне.

Я был согласен с нею. Анастасия Ивановна была очень уж болтливой. Не знаю, как я мог ее терпеть раньше. Отпуск свой я считал испорченным. С каждым днем Шувара все больше чувствовала себя хозяйкой. Однажды я наблюдал, когда работа задержала не только меня, но и мать с отцом вне дома, как Анастасия Ивановна обходила усадьбу, с интересом осматривая огород, сараи, баню, оказавшись на том месте, где раньше стояла изба Сафронича долго плевалась и топала ногами, что-то злобно шепча.

Мать о своей подруге говорила:

—Вот зараза, все делает, чтобы отбить мужа. По молодости он ей был не нужен. Разведенец, видите ли, побывал в чужих руках.

Мой отец где-то на фронте во время войны сумел жениться. Правда, его поступок оказался не серьезным: семейная жизнь не удалась. Со своей первой женой Владимир Иванович быстро расстался.

Надежда Кондратьевна пришлась ему по душе с первого взгляда. Не долго думая, Владимир Иванович женился на ней. Тетя Настя поздно поняла свою ошибку. По молодости она заглядывалась на моего отца. Тимофея Михайловича Анастасия Ивановна считала случайным человеком и не о нем мечтала. Однако долгое время ей ничего не оставалась делать — кусать себе локти.

Моя мать была красивой: роста не высокого, ладно скроена, круглолицая с большими серыми глазами, аккуратным носиком с большим открытым лбом и прекрасными русыми волосами. Как тетя Настя не накручивала свой чуб, не выпячивала карие глаза, сделать ничего не могла. Владимир Иванович, для нее был, не досягаем. Надежда Кондратьевна чувствовала себя бодро и всегда могла дать отпор подруге.

Правда, сейчас время было другое. Анастасия Ивановна видела, как мою мать крутит болезнь, и поэтому все больше и больше проявляла настойчивость в стремлении завоевать Владимира Ивановича.

—Вот увидишь, пусть на старости лет, но я буду жить с ним, — сказала как-то однажды она, не сдержавшись, своей знакомой. Та оказалась матери близка и все ей рассказала.

Мой отец у Анастасии Ивановны должен был занять место Тимофея Михайловича.

Она себя видела в большом каменном доме, а свой — тетя Настя хотела отдарить Филиппу. Сын ее тяготил: после службы в Афганистане парень пристрастился курить «травку», и оттого был неуправляем.

Тетя Настя, хотя ее дом и был приличным, не могла простить Тимофея Михайловича и часто ругала его даже после смерти:

—Ведь были деньги, мог бы построить такой, чтоб всем в селе было завидно. Построил обычный дом, такой как у многих, даже у Надьки, — так она звала за глаза мою мать, — и тот лучше — каменный.

Отношения в наших семьях были сложными. Понять их мне порой было невозможно. Я всегда ощущал какую-то невидимую границу. В детстве она не так была заметна, хотя взрослые и на нас детей как-то влияли и вынуждали нас к действиям, но эти действия не были осознанными.

Я помню однажды, Михаил, когда я возвращался из школы и проходил мимо его дома, внезапно выскочив из калитки, чиркнул по моему новому пальто палкой, на которой была свежая краска, и исчез.

—Сень отплати ему, — сказал мне брат Александр. Я отплатил: забрал у него перочинный нож и долгое время не отдавал его. Михаил после побил за это моего младшего брата Василия. Со мной он справиться не мог. Александр не разобравшись в чем дело, отколотил Григория.

Время нас мирило. Нам нечего было между собой делить. Жизнь наша была по-детски проста.

Мать знала планы Шувары и сдаваться не собиралась.

—Сеня, дудки ей,— кричала она мне в порыве негодования. — Я все сделаю…

Наш дом строился тяжело и был поднят, благодаря матери. Она приложила не мало сил. Деньги, какие бы ни были большие, у Владимира Ивановича не задерживались. Отец всегда, сколько я помнил себя, был щедр и беспечен, рублями сорил как ребенок.

На строительство дома деньги скопила мать. Отдать его, запросто так, было не в ее характере. Я знал, она все сделает, но дом Шуваре не достанется.

Однако мать беспокоилась. Ее негодование, вызванное поведением тети Насти, мне было понятно. Все у нас в семье были устроены. Большой каменный дом был ни кому не нужен. Анна жила в Сибири. Она всем была обеспечена переезжать — не собиралась. Мои братья Александр и Василий в жилье также не нуждались. Я с женой и дочерью жил в большом городе имел двухкомнатную квартиру. Проблем у меня не было.

Тетя Настя могла свободно претендовать на дом. Однако мать все обдумала и решила:

—Я, Сеня,— сказала она, — если буду умирать, заставлю отца отдарить дом тебе. Он будет для твоей семьи дачей.

Мать была настроена решительно. И то, что она свои слова выполнит, я не сомневался. Мне, выслушивая ее, приходилось соглашаться. Правда, я не верил, что болезнь может как-то сломить мать. В ней чувствовалась сила.

Чтобы построить дом, отец был вынужден уйти из школы. В нее он врос, хотя диплома педагога и не имел: окончить институт ему помешала война. Знания он черпал, вначале отучившись на курсах, куда его послал однополчанин друг-директор, потом из книг.

С книгой Владимир Иванович не расставался даже тогда, когда ушел в пастухи.

В селе больше пастуха никто не зарабатывал.

Старый деревянный дом разваливался. Крыша текла. Перекрытие готово было не выдержать и рухнуть нам на головы. Отец поставил подпорки. Он, пытался получить жилье, обращаясь к школьному начальству.

—Иди, взгляни на мои «хоромы»! — ответил ему друг-директор. — Я сам живу не в лучших условиях. В настоящее время школа предоставить тебе жилье не может.

Лето я вместе с братьями Василием и Александром проводил в лугах. Мы помогали отцу пасти коров. Первое время к нему приходили бывшие ученики, прося его разобраться в сложной задачке. Он помогал, а сам думал о том времени, когда снова вернется в школу.

Тимофей Михайлович, муж Анастасии Ивановны, свой дом построил раньше, чем отец. Он у него был деревянный и не такой большой, однако стоил прилично. Отец однажды не удержался и спросил у него:

—На какие это ты деньги построился?

Я слышал, дядя Тимофей ответил:

—У людей взял!

—Ну, понятно,— хмыкнул отец и не стал дальше вести разговор.

После Шувара, уволившись из товарищества по обработке земли, тоже подался в пастухи. Однако его пассаж был для видимости. Я не раз слышал, как тетя Настя на каждом углу говорила всем своим знакомым:

—Построились. Надо отдавать долги.

—О каких долгах она болтает, — спрашивала мать у отца. — Все люди знают: дом выстроен на золото Сафронича.

Анастасия Ивановна боялась Сафронича, боялась всегда, даже после его смерти. Ей постоянно виделась тень старика. Она преследовала Шувару. Ее страхи были заметны даже мне. Однако я не понимал Анастасию Ивановну, хотя знал о том, что за какой-то грех Сафронич проклял ее семью.

Мрачный старик, колдун на многих в селе наводил страх. Он был каким-то нашим родственником. Я не раз в детстве слышал слова отца, он говорил матери:

—Сеня наш порой мне напоминает Сафронича, чем-то похож на него.

Есть у него сила. Загадает, и вот это уже произошло.

Я словам отца не придавал значения, вел себя обычно, хотя любил, забравшись на печь часами слушать рассказы взрослых об оборотнях, домовых, русалках.

Сафронич был странным человеком. В детстве я не раз через щели в заборе наблюдал за ним. Не знаю, чувствовал он мой взгляд или нет, но всегда его мрачное лицо вдруг преображалось, на щеках появлялось подобие улыбки. Эта улыбка позволила мне как-то пересилить страх. Я перестал бояться старика. Порой я разговаривал с ним. А вот бабка Петениха долгое время оставалась для меня ведьмой. Это уже после, когда моя мать стала с нею близка, я в ней увидел обычную старушку.

Помощь матери Петенихе была безвозмездной. Правда и старушка в долгу не осталась: научила мать собирать и правильно использовать травы. Теперь мать не знала, что и думать. Болезнь обострилась в момент смерти Петенихи. Может старушка и не причем. Однако все это было для нее неожиданным.

На другой улице жила Булиха — бабушка жены моего среднего брата. Она тоже что-то знала, так говорили люди и обходили ее с опаской: не дай Бог взглянет не так.

—Сеня!— говорил не раз мне брат Александр, — ты знаешь, почему я еще живу со своей женой? Давно бы бросил, сколько раз у нас все шло к разводу, но ее проклятая бабка — колдунья чертова, что-то пошушукает и мы снова вместе — не разлей вода.

Булиха — говорили, делала на водке. А мой брат до женитьбы ярый трезвенник как-то незаметно пристрастился к этому зелью. О нем пошел слух, что он не дурак выпить. Вокруг него стали кружить всякие собутыльники. Мать, как могла, старалась отогнать их, но они липли к Александру как мухи на мед. Разговоры матери с женой брата — ее звали Татьяной, ничего не давали. Речь этой самой Татьяны была простой:

—Надежда Кондратьевна,— обращалась она к свекрови, — выпивки вашего сына мне не мешают. Хочет пить, пусть пьет. Это его дело.

Что только ни делала мать, никакого толку, не было. Александр отдалялся, становился замкнутым и злым.

Петениха выручила, помогла. Мать с трудом затащила его к старушке. Он отнекивался, говорил матери:

—Да не пойду я к ней, что я у нее забыл?

Однажды мать догадалась, что сказать Александру:

—Саша, идем, я хочу, чтобы ты помог мне. — Она отвела его к Петенихе и попросила поправить забор. Брат все сделал. Старушка дала ему бутылку какого-то снадобья.

—Вот, возьми Саша! Это тебе за труды. Когда ты поссоришься с женой, и она потянет тебя к Булихе выпей три глотка, не больше. Все будет нормально. Да, только спрячь эту бутылку подальше от глаз Татьяны, где-нибудь в сарае.

Александр после сумел уйти от Татьяны. Он, когда однажды она попыталась его отвести к Булихе, украдкой приложился к бутылке с зельем Петенихи и сделал три больших глотка. Содержимое бутылки напомнило ему водку. Александр тут же почувствовал слабость и свалился на пол. Татьяна, пыталась его поднять, что только не делала: крутила уши, била по щекам, даже обливала водой, ничего не помогло. Идти Александр был не способен.

—Где ты так вдрызг набрался, — прокричала ему в самое ухо Татьяна и отправилась к бабушке сама.

Булиха перестала на Александра влиять. Он без труда развелся со своей женой. В бутылке оставалось еще прилично. Выливать ее содержимое Александр не стал, и когда его тянуло выпить, нет-нет да и прикладывался к ней. Снадобье Петенихи действовало на него уже совершенно иначе, чем прежде. Брат отказался от выпивок. Я ни раз наблюдал его неприятие к водке, когда, навещая родителей, привозил домой какую-нибудь заморскую бутылку и ставил ее на стол чтобы отпраздновать свой приезд. Александр уходил.

—Мне нужно… Я совсем забыл, — лепетал он и торопливо прятался за дверью.

Анастасия Ивановна удивлялась, как это Александр стал вдруг трезвенником. Ее сын Михаил в прошлом собутыльник моего брата и не думал о том, чтобы останавливаться.

—Может и мне,— говорила тетя Паша, — нужно сходить к Петенихе, попросить ее помочь Михаилу.

Прошло время, и она с сожалением обращалась к моей матери:

—Ах, как жалко умерла она, не успела я с ней поговорить.

Иногда я встречался с Михаилом. Он был солидным женатым мужчиной. У него росли двое сорванцов. Они были забавные ребята. Жена Михаила работала продавщицей. Жил он с семьей неподалеку в районном городишке и часто бывал на родине — в селе. Свою старшую сестру Ирину он не любил и открыто о том говорил:

—Сень, я, пьяница, но она еще хуже. Она гулящая — со всеми мужиками в селе переспала. Жалко Тимошку ее сына. Я его отцу написал. Может быть, он приедет, заберет парнишку.

Ирина после окончания школы одно время жила где-то далеко у родственников, в городе. Там она вышла замуж, но жить с мужем не смогла. Скоро приехала домой. Мне не было известно, что произошло. Но я не раз был свидетелем и слышал, как тетя Настя ругала ее:

—Я тебе за кого говорила, чтобы ты замуж вышла? А ты?

Ирина плаксиво отвечала:

—Он на меня даже не смотрел!

—Кто с ней будет жить?— влезал в разговор Тимофей Михайлович, — вылитая мать. Вот Людмила она совершенно другая. Бери ее Сеня, она будет тебе хорошей женой! А эта, — и он, бросал взгляд в сторону Ирины, — оторви и выброси.

Михаил был мужик что надо, но что-то у него не ладилось. Это было заметно. Ему бы жить да жить, а он постоянно копался, выискивал что-то такое в своем нутре, что доводило его до бешенства. Затем он впадал в состояние депрессии, напивался и долго мучился, пытаясь принять облик человека.

Мне было жалко товарища.

—Это он страдает от проклятия колдуна Сафронича, — говорили люди. Может, так оно и было. Я, словам такого рода не придавал значения, правда, до тех пор, пока снова не встретился с Михаилом.

Наша встреча произошла на ярмарке. В селе их было немного в начале лета, в конце, перед новым годом и ранней весной. Я любил ярмарки. Они мне были памятны с детства. Отец и мать часто оставляли нас детей дома, если брали с собою, то это только в тех случаях, когда готовили к школе. Купить нам одежду и обувь без примерки было нельзя. Баловали нас на ярмарке печатными пряниками в форме птиц, различных зверей и красными «петушками» на палочках.

На ярмарку я отправился вместе с дочерью. У меня было желание купить Светику что-нибудь необычное, такое чего не было у нас в городе.

Я, держа за руку дочку, блуждал среди торговых рядов, пока неожиданно не столкнулся с братьями — Александром и Василием. Младший брат был с женой. Они пришли на ярмарку очень рано и уже сделали необходимые покупки. Я примкнул к ним. Александр слегка толканул меня в бок:

—Сень, хочешь Михаила увидеть.

Я согласился, кивнув головой.

Народу на ярмарке было уже не много. Машины разъезжались. Оставались торговать самые стойкие и те, у которых товар оказался не востребованным. Мы подошли к палатке. Внешне она ни чем не отличалась от других.

Александр, улыбнувшись, обратился к худощавой изможденной женщине:

—Маша, а где Михаил? Он ведь с тобой был.

—Хозяин что ли?

—Да, хозяин!

—Здесь, при мне. Загляни за прилавок. — Александр свесился над деревянным заграждением, я тоже и мы увидели, валявшегося в траве друга.

—Пьяный? — спросил Василий.

—Да! — подтвердила Маша. — Вымотал он меня, хоть вешайся. Вот ты, обратилась она к Александру, образумился, не пьешь и правильно делаешь. Водка до добра не доведет.

Вечером мать сказала:

—Тетя Настя сегодня не придет. Я заходила к ней. Старший сын гостит — пьяный на полу лежит доска-доской. Его жена с магазином приезжала, торговать, детей забрала с собой, а вот мужа оставила.

На следующий день я сходил в гости к Михаилу. Он похмелялся. За столом кроме моего товарища сидела тетя Настя и Людмила. Мой друг пил один. Они завтракали.

Михаил тут же усадил меня за стол и принялся угощать.

—Давай Сеня выпьем за Григория, помянем!

Я отказаться не смог, неудобно было, взял предложенный другом стакан и выпил его. Обстановка в доме не располагала к разговорам. У меня не было желания сидеть долго за столом. Соблюдя приличия, я, улучив момент, поднялся, чтобы уйти.

Михаил тут же схватил меня за руку:

—Куда ты?

Бутылка, стоящая на столе была пуста лишь на половину. Михаил непременно хотел, чтобы мы ее допили. Однако я, поднявшись из-за стола, садиться уже не собирался.

Я долго хлопал друга по плечу, жал ему руку. Мои манипуляции оказали на него непонятное действие. На миг он словно протрезвел и показался мне прежним Михаилом, которого я знал в детстве.

Вырвавшись из его рук, я пошел к двери. Следом за мной вышла Людмила. Она захотела меня проводить. Отбросив назад, лезущие в глаза длинные темные волосы, Шувара сказала мне:

—Я бросила работу. Надоело мне жить на чужбине, хочу найти что-нибудь поближе к дому, а как ты поживаешь?

—Да ничего, нормально! Вот приехал с дочкой в отпуск. — После я, конечно, сожалел, что проболтался, нужно было ничего про Светика не говорить. Правда, о ней Людмиле могла сказать тетя Настя, ее мать.

Людмила внесла в мою жизнь некоторое разнообразие. Ее аура положительно действовала на меня, снимая напряженность, которую всегда изливала в наш дом ее мать Анастасия Ивановна. Порой, как это не странно, но мне хотелось ее видеть снова и снова.

Однажды я не удержался и, хоть знал ответ, спросил:

—Люда, ты замуж собираешься? — и услышал:

—Пока нет, и не знаю, когда это может случиться. Не берет никто! — вздохнула она и как-то по-особому, с грустью посмотрела на меня.

Я думал она поделиться, расскажет мне о том, какой у нее хороший парень. Но ничего подобного не произошло. Возможно, у Шувары никого не было.

Бывали случаи, когда я, увидев в доме Людмилу, пугался ее. Это происходило из-за того, что я не мог обезопасить свою дочку. Спокойно я мог вести себя с Шуварой тогда, когда, например, рука дочки находилась в моей руке, или же если Светик была далеко от нее.

Близость Людмилы подтолкнула меня обратиться к отцу Владимиру Ивановичу. Я хоть и испытывал неудобство, но решил расспросить у него о проклятии семьи Шувар. Для этого я рассказал отцу подробно, ничего не скрывая о болезни Светика. Рассказ отца потряс.

Мы присели на бревна. Он достал сигаретку, прикурил ее и, поправив кепку, начал говорить.

Я думал, что он о проклятии Сафронича знает больше чем кто-либо другой, но рассказ его был не многословным.

—Вот на этом месте, где мы с тобой сейчас пилим дрова, стоял дом. В нем доживал свой век Сафронич,— отец помолчал, неторопливо выпустил изо рта дым. Он курил часто и помногу. Находил в этом какое-то успокоение. Курение помогало ему сосредоточиться. Отец с трудом выдерживал урок, когда работал в школе. И обычно вместе со старшеклассниками бежал посмолить сигаретку. Правда, он бежал в одну сторону, а они в другую.

—Этот дом не был его. Он Сафроничу остался от родителей,— продолжил свой рассказ отец. — У него был дворец. Его во время раскулачивания отправили вместе с женой на выселку в Сибирь. Пропадал он там лет двадцать, прежде чем снова появился в селе. Жена его не выдержала тяжелых условий, умерла.

Перед тем, как состоялся суд, Сафронич разбросал своих сыновей (они у него уже были взрослыми), отправив их к родственникам. Сыновей разыскивать не стали. Они обосновались где-то в Ленинграде или как там этот город сейчас называется?

—Санкт-Петербург!— ответил я.

—Да, точно, Санкт-Петербург,— повторил отец.

—От дома Сафронича — дворца ничего не осталось. Я его разбирал вместе с дядей Тимофеем, Малеем, Буравцом ты их знаешь, и еще было несколько человек. Усадьба у Сафронича была знатная. Богач был. Жил обособлено. Сейчас таких людей называют фермерами. Дом его состоял из полуподвального каменного помещения и верхней деревянной надстройки. Крыша была железная.

Я помнил наш старый дом. У него крыша была из соломы. Он часто тек, когда над селом гремели грозы и шли ливни. Мать подставляла тазы, ведра и прочую посуду, собирая в них воду.

—Так вот этот здоровенный дом, когда Сафронича забрали, через месяц-другой было не узнать — растащили. Правда, одно время мародеров гоняли, но потом началась война, и о доме никто уже не заботился.

Мы разбирали его останки. Он мешал при обработке земли тракторами. Затем, когда дом полностью убрали, проблем с пахотой не стало.

Работа заняла не одну неделю. На обед мы ходили домой, а Тимофей Михайлович, тогда просто Тима ел тут же на развалинах. Так вот он когда рядом никого не было, раскопал горшок с богатством Сафронича. Этот самый горшок хранился в фундаменте печки. Ему бы после нужно было это место, где было спрятано золото обвалить, а он дурак оставил все как было. Мы с обеда пришли и сразу же увидели. Мужики те, кто был постарше, стали не него напирать. Однако Шувара оказался стойким. Ничего ни кому не дал.

О проклятии отец также как и я только слышал. Сафронич, когда вернулся из выселки обошел всех кто участвовал в работах по разборке дома. Побывал он и у отца — расспрашивал о том горшке. Владимир Иванович что знал, то и рассказал. Кто-то из соседей Шувары говорил, что старик был и у него. Христом Богом просил отдать:

—Это ведь не твое добро. Я его нажил.

После Сафронич соглашался даже на половину, но дядя Тимофей не отдал.

—Какой еще клад? Я ничего не знаю. Да там и не было ничего, в твоем горшке. Проращенное зерно.

В заключение отец сказал:

—Обманывал Тимофей Михайлович. Я думаю, что все несчастья в семье Шувар, наверняка как-то связаны с проклятьем Сафронича. Вот так! Ну, а теперь давай работать и Владимир Иванович поднялся. Я тоже встал.

—Да,— остановил он меня на какое-то мгновение, — о Людмиле не думай плохо. Ты, мне Сеня напоминаешь чем-то Сафронича — он мой троюродный дядя. Люди не зря о нем болтали. Старик что-то такое знал. Куда там Петенихе или Булихе. Возможно, и тебе что-то от него передалось.

Елена, моя жена часто беспокоилась, звонила нам, ей не терпелось знать подробности пребывания Светика в селе. Я был немногословен. Обо мне она сказала:

—Сеня ты как слон, киваешь головой, толком ничего не рассказываешь.

Отпуск мой быстро закончился. В Москву я уехал со спокойным сердцем. А осенью, выбрав время, я поехал к родителям и забрал Светика домой.

В детский сад дочка пошла легко. Никаких конфликтов не было. Правда, пришлось с ней немного побеседовать, рассказать ей о ребятах, с которыми она играла — о Жене Свистуновой, Лене Горшковой, Кирилле Абашевом.