Проклятие

Время, проведенное в селе у моих родителей, девочке запомнилось. Она, стоило мне только сказать ей, что я иду звонить по телефону дедушке и бабушке, тут же бежала следом. Светик непременно хотела с ними поговорить.

Мать как я и ожидал, выздоровела.

—Сеня,— сказала она мне, — это только благодаря тебе. Ты меня вылечил. — Я не соглашался, всячески противился. Мне не хотелось верить — чего такого особенного могло быть в моих словах-пожеланиях здоровья, благополучия, счастья — родителям, братьям, сестре, жене, дочери. Я их по обыкновению мысленно произносил каждый вечер, перед тем как заснуть. Делаю это и сейчас. Однако, ничего колдовского, таинственного в своих действиях не вижу. Переубедить мать Надежду Кондратьевну мне так и не удалось.

Меня испугали ее слова о Анастасии Ивановне Шуваре.

—Сеня ты себе представить не можешь. Чем я крепче становлюсь, тем слабее тетка Настя.

Наблюдения матери мне издалека казались не существенными. Правда, когда я однажды снова приехал в отпуск домой то ужаснулся.

Лето, которое я провел с дочерью, дало свои плоды: Светик теперь отдыхать в городе не желала. Однажды я с трудом уговорил ее отправиться в санаторий.

Врач, когда наше пребывание подходило к концу, сказала мне:

—У вашей дочери все нормально, можете ее снимать с учета.

Однако жена решила перестраховаться:

—Пусть еще год-два побудет под наблюдением врача. — Я согласился, ведь дочка собиралась в школу и трудности, которые ее ждали, могли как-то повлиять на здоровье девочки. Однако все обошлось. Мысли о сглазе, проклятии семьи Шувар быстро выветрились у меня из головы. О Людмиле я также не вспоминал. У нее была своя жизнь у меня своя.

Однажды мать, соскучившись по внучке, приехала к нам на зимние каникулы.

—Сеня, тетку Настю разбил паралич,— сказала она,— лежит доска-доской. Ничего не понимает. Только таращит глаза. В рот тянет тряпки, бумажки — все, что попадется под руку.

Анастасия Ивановна была крестной моей жене, и Елена пожалела ее. Я тоже не остался безучастным. Сказал матери пусть Людмила, если нужны какие-нибудь лекарства, сообщит мне, я здесь в Москве поищу.

Подняться с постели тетя Настя не смогла. Мой отец не раз пытался воздействовать на нее:

—А ну вставай! Что ты развалилась. Я согласен. Пошли в Сельский Совет распишемся? — Но Анастасия Ивановна кривила лицо. Мысли о замужестве, которые когда-то крепко сидели у нее в голове теперь были безрассудны. Кто она такая? Как смеет помышлять о родственнике Сафронича!

У моего отца Владимира Ивановича не было желания обидеть, поддеть тетю Настю. Он все это говорил лишь для того, чтобы вывести женщину из себя и заставить ее найти в себе силы подняться, но у Шувары уже не было сил.

Заботы о ней легли на плечи Людмилы. Старшая ее сестра Ирина отказалась. Михаил был пьяница, сам требовал ухода. Филипп, как его обзывала Анастасия Ивановна: «наркоман проклятый» пытался одно время помогать своей сестре, но его помощь была кратковременной, у него не хватало терпения.

Работа у меня занимала много времени. У родителей я бывал нечасто лишь в том случае, когда дни праздников сливались с выходными днями или же когда у меня накапливались отгулы. Отпуск, который я получал раз в год, просто был вынужден проводить на родине — в селе: моя дочь Светик поднимала крик, лишь только я начинал заговаривать о путевке в Дом отдыха или же в санаторий.

—Папа, тебе же врач сказала, — у меня все нормально! Незачем нам больше ездить лечиться. Я хочу снова поехать к бабе Наде и деду Володе.

Слова дочери были убедительны, и мне отказать ей было трудно. Жена тоже была вынуждена проводить отпуск вместе со Светиком. Чтобы больше времени находиться рядом с ребенком мы с Еленой отдыхали врозь, подменяя друг друга.

Людмила проживала в том же городе, где и ее брат Михаил. Он помог устроиться ей на какой-то завод. Она получила жилье — небольшую комнату в коммунальной квартире. Когда ее мать разбил паралич, Людмила с завода ушла. На зиму она забирала Анастасию Ивановну к себе в город, а на лето они снова поселялись в деревянном, добротном доме, выстроенным Тимофеем Михайловичем.

Я давно не видел Людмилу, наверное, с того самого момента, когда после болезни Светика гостил у родителей. С ее братом Михаилом я встречался и не раз. Он оставался все таким же, не менялся, даже когда был трезвым. Всклоченные волосы, мутный взгляд, под глазами мешки, щеки оплывшие — все в нем отталкивало. Домой он ехал, чтобы встретится с друзьями и напиться.

В детстве мой друг боялся матери: она на него кричала за любой проступок беспощадно колотила. Михаил не раз убегал из дома. Когда он раздался в плечах, стал на голову выше Анастасии Ивановны, она перестала поднимать на него руку, но читать нотации и клясть сына не забывала. Нагрузившись водкой, Михаил отмахивался от нее, как от мухи:

—Да не жужжи ты, хватит, — затем он падал там, где стоял и через минуту, другую раздавался его громкий храп. Тетя Настя, после того как сын засыпал, давала себе волю. Как она набрасывалась. Чего только не говорила, иногда даже пинала Михаила ногой.

Мой друг был пьяницей, самым настоящим: его ничто не могло остановить, когда требовался стакан водки, особенно если это касалось опохмелки. Порой, если Анастасия Ивановна этого не понимала, он срывал с окон шторы, брал с комода и бил посуду, словом вытворял все что хотел. Сунув в руку сына подачку — деньги, Анастасия Ивановна кричала:

—Иди, ты мне не сын. Оставь меня в покое. Убирайся к себе, у тебя есть жена, дети. Вот и катись к ним!

Михаил уезжал и месяц-два не появлялся.

Роль матери, после того как она слегла, стала выполнять Людмила. Теперь она давала брату деньги, чтобы он мог опохмелиться, теперь она ругала его и кляла. Если были проблемы с деньгами он, чтобы выбить их кричал сестре:

—А ты сходи, отнеси какую-нибудь побрякушку Сафронича в ломбард.

Я не узнал Людмилу, когда однажды увидел ее на улице села. Она спешила в магазин за продуктами, оставив мать на Филиппа.

Что-то в ней было страшное, заставившее меня содрогнуться. Она уже не была той девушкой, которая мне нравилась. Горе, постигшее ее семью, лишило Людмилу привлекательности. Я представить себе не мог, что когда-то хотел на ней жениться.

Моя мать жалела ее и всячески пыталась помочь. Порой, когда Людмила появлялась в доме родителей, я не раз слышал, как Надежда Кондратьевна говорила ей:

—Люда, если ты так будешь относиться к себе, то скоро некому будет ухаживать за матерью. Посмотри на себя, на кого ты похожа. Тебе нужно пусть нечасто, но оставлять ее на Филиппа, на сестру, ты совсем забыла об Ирине. Нагружай их. Да и Михаил мог бы побыть с матерью, не развалился бы.

—Ну, как же я могу тетя Надя?

—А я тебе подскажу как!— и Надежда Кондратьевна распалившись долго объясняла, что Людмиле нужно сделать.

Жалея Людмилу, мать не раз набрасывалась то на Филиппа, то на Михаила, если тот появлялся в селе. Старшей сестре Людмилы — Ирине тоже доставалось от нее.

—Посмотри на свою сестру,— говорила она Ирине, — кожа да кости, на кого она похожа. Вы должны помогать ей и радоваться, что Людмила взяла на себя заботы о матери, а вы что делаете, совсем отвернулись от нее?

Но слова моей матери Надежды Кондратьевны положения не меняли. Все оставалось по-прежнему. Помощь Людмиле со стороны братьев и сестры была мизерной.

Однажды мать, сунув ведро — мне большое, а моей дочери совсем маленькое — повела нас в лес за ягодами.

—Что вы все дома, да дома сидите. Малины видимо-невидимо. Люди только успевают носить.

Не знаю, как она сумела убедить Людмилу, но она тоже пошла вместе с нами. С тетей Настей остался Филипп.

Мать не сказала нам, в какой мы пойдём лес. Я понял это тогда, когда мы вышли за село и стали огибать болото.

—Мам, а ты куда нас ведешь, никак в Сафроничев лес?— спросил я.

Людмила после моих слов вздрогнула и неожиданно расхотела идти за ягодами. Однако мать не стала ждать от нее, когда она откажется совсем, и сказала:

—Нас, если мы пойдем в другой лес, не поймут. В Сафроничевом лесу малины видимо-невидимо.

Людмиле ни чего не оставалось делать, как согласиться с ней.

Лес находился недалеко. Раньше я любил собирать ягоды. Решил, и сейчас показать класс. Мне хотелось удивить всех, особенно Людмилу, я представлял, как она заглянет в мое ведро и ахнет.

—Тетя Надя! Тетя Надя! Посмотрите сколько у Сени ягод!

Но, чтобы мое намерение осуществилось, нужно было изрядно поработать. Для этого я забирался в самые дебри кустарника. Малина довольно больно кололась. На мне были одеты штаны из грубого материала, рубашка и легкая из «плащевки» куртка.

На дочке был костюмчик из джинсовой ткани. Моя мать и Людмила были похожи на таджичек: помимо платьев они натянули на себя еще и штаны.

В поисках малинника Шувара вначале находилась поблизости около моей матери и Светика, но скоро она увлеклась. Первые ягоды, упавшие на дно ведра раззадорили ее. Людмиле тоже захотелось всех удивить. В детстве она была заядлой сборщицей ягод.

Пробираясь в лес все глубже и глубже я торопливо срывал и бросал в ведро малину. Скоро от большого количества ягод дно ведра скрылось. Шувара следовала за мной, не отставала. Какое-то время я наблюдал за ней, но затем выпустил из вида. Она предстала передо мной неожиданно. Вначале я услышал ее голос, а затем уже увидел саму Людмилу:

—Сеня, я взяла с собой фартук, но так и не повязала его. Боюсь испачкаться. Помоги мне, я одна не справлюсь, — и она, набросив на шею фартук, повернулась ко мне. Я, обхватив ее за талию, попытался завязать лямки, но мне почему-то это не удавалось: руки у меня стали дрожать, я напрягся. Людмила повернулась ко мне лицом и обняла меня. Я потянулся к ней. Она буквально набросилась на меня и стала всего целовать:

—Сеня! Ты знаешь, должен знать! Я люблю тебя, давно люблю. Меня к тебе толкала моя мать. Но я не могла. Думаешь, она не была у Петенихи? Была! Она ей нагадала, что если кто-то из нашей семьи породниться…— Людмила замолчала, затем, глотнув со всхлипом воздух, продолжила, — словом проклятие Сафронича спадет. Я не хотела любить тебя по указке матери. Наверное, я дура? Да! Ты так сейчас думаешь?

—Нет, что ты! Нет! — воскликнул я. — Возвратить уже ничего нельзя. Что есть, то есть. Я бы хотела иметь от тебя ребеночка, ну такого как Светик, — прошептала еле слышно Людмила. — Как я завидую твоей Елене. Полгода назад я перенесла операцию. Ты знаешь, тебе мать или еще кто-нибудь из наших — непременно рассказали? Я не могу иметь детей!

Я стоял как в тумане. Мои руки обнимали Людмилу, прижимали к телу. Я чувствовал ее всю, но мой мозг был пассивен. Завязать фартук я так и не смог. Его закрепила на поясе Людмилы моя мать. Шувара едва заслышав шум, раздвигаемого малинника, вдруг отскочила от меня. И, конечно, вовремя.

—А вот вы где? — услышал я голос матери. — Ну-ка показывайте, много набрали малины!

Заглянув в ведро, мать похвалила меня.

—Однако, — сказала она, бросив взгляд в ведро Людмилы, — ты Сеня немного отстаешь!

Лицо дочки было все испачкано. Она улыбалась.

—Посмотрите, посмотрите, сколько у меня ягод.

Я заглянул, дно ее ведра было едва заполнено, но Светик была довольна.

—Да у тебя ягод много, очень даже!— сказал я дочери и улыбнулся. Она обрадовалась и сообщила:

—Я наберу полное ведро, вот увидите.

Скоро ведра были доверху заполнены малиной, и мы отправились домой.

Обратная дорога лежала через поле. На нем когда-то островком выделялась усадьба Сафронича. Когда его дом разобрали, он этот островок сузился, но все еще оставался — ни кто не хотел рубить яблоневый сад. Деревья постарели, стали падать и усадьба была окончательно разорена.

Идти было не удобно. На поле росла кукуруза. Хотя ее и скосили на корм скоту, но нам под ноги попадались торчащие из-под земли жесткие высохшие стебли.

Я постоянно наталкивался на них. Разговор, состоявшийся с Людмилой в лесу, заставлял меня иначе смотреть на нее. Поблекшая от невзгод — она все еще тянула меня к себе. Не знаю чем, но тянула. Слова Шувары меня выбили из колеи. Многое из того, чего я не понимал, стало для меня ясным только теперь.

Каким бы не был смешным роман тети Насти с моим отцом, но он был одним из шагов Шувары. Даже поездка Ирины, сестры Людмилы оказалась неслучайной. Как после я выяснил, Сафронич оставил дяде Тимофею адрес своего старшего сына: он надеялся, что тот опомнится и исправит положение. Ирина в городе бегала за внуком Сафронича — все делала, чтобы породниться. Однако ей это не удалось. Выполнить наказ матери она не смогла.

Людмила любила меня. Тетя Настя хотела использовать ее любовь и, видя, что я заглядываюсь на нее, толкала дочь в мои объятья. Она же сторонилась меня, избегала из-за боязни, что наша любовь по воле матери может быть опошлена.

Тетя Настя пыталась использовать не только меня, но и моих братьев. Особенно рьяно она однажды набросилась на Василия. Случилось это, когда ее старшая дочь пошла по рукам. Анастасия Ивановна, останавливая жену Василия, где-нибудь в магазине, говорила ей:

—Ах, как тебе повезло. Моя Ирина не может нахвалиться твоим мужем. Ты просто счастливая,— и после, развернувшись, быстро уходила.

Что могла думать после таких слов молодая женщина?

Их союз спасло рождение ребенка. Только тогда тетя Настя отстала.

Брат Александр, когда был уже разведен, чтобы отбиться от тети Насти напомнил ей о проклятии Сафронича. Она отстала от него.