В тени аллей

Отпуск подходил к концу, медового месяца у нас не было: ― неделю, ну чуть больше мы пожили отдельно от всех в маленьком домике ― уютной летней кухни на два окна.

Домик этот стоял несколько в стороне, имел сени и большую комнату, вмещающую сложенную из кирпича плиту, двуспальную кровать, диван, стол, несколько стульев и комод.

На тот момент летняя кухня не использовалась по назначению, необходимости готовить в ней еду не было: в доме был газ. Мать сдавала это помещение внаем учащимся училища. Занятий летом не было, шел набор на следующий год. Оно пустовало. Это в нем однажды брат Федор, заглянув на огонек к девушкам, нашел себе жену, правда, оформление брака прошло под давлением родителей. На мой взгляд, он мог бы жениться и на своей из Щурово, например, Наташе. Отчего-то не женился? Не знаю, что могло помешать моему брату? Может, девушка в первую ночь близости не удержалась и болтанула что-то такое: «А-а-а, вот ты дружок и попался!». Я знаю брата. У него гонора хоть отбавляй. Я сам однажды испытал Наташин язык и на себе. Не иначе слова обидели Федора, не иначе.

Уезжать: я и Елена не хотели, но пришлось собираться. Нас ждали дела. Я торопился на работу, Елена домой, чтобы известить родителей, друзей и знакомых о своем новом положении. Мы вначале добрались до Москвы, а уж затем я посадил своих родственников на поезд, шедший до Кемерово. Долго крутился на вокзале, прежде чем отправиться домой.

Найдя время, я на октябрьские праздники на самолете слетал в Сибирь, там познакомился с родителями жены, а также побывал у сестры. Елену мне сразу не отдали, только после того когда сыграли еще одну свадьбу. Нам кричали: «горько» и желали счастья.

Я думал, что мы полетим на самолете. Но, так как у нас набралось предостаточно всяких вещей, и подарков ― все хотелось взять, мы отправились на поезде, забрались в вагон и поехали. Путь нам предстоял долгий.

До того как отправиться в столицу жена съездила к себе в ВУЗ и перевелась на заочное отделение. Я после попробовал устроить Елену в Московский институт культуры на тот же факультет ― библиотечный, но учебное заведение находилось далеко от дома, ― в Подмосковье, а еще возникли проблемы, из-за которых требовалось пожертвовать годом учебы. Это нас не устроило. Она так и училась все годы, летая на сессии в Кемерово.

Работу, я Елене нашел на своем заводе. Он имел огромную библиотеку, насчитывающую одиннадцать филиалов. У моего товарища во Дворце культуры завода в библиотеке работала жена. Мне не представило труда в считанные дни устроить в один из них и жену.

Скоро у нас родилась дочь, затем сын. Однажды, когда мы были в Щурово, я, увидев в дупле старой яблони наливки (она и сейчас еще жива и даже плодоносит) гнездо двух синичек-гаечек, таскавших своим птенцам червячков, не удержался, подозвал жену и, указав на птиц, сказал:

―Смотри, ну как мы с тобой в магазин и назад, в магазин и назад…. Только успеваем таскать полные сумки с продуктами. Да и еще с Щурово нет-нет и прихватим: родители с пустыми руками нас никогда не отпускают.

―Да, правда, но кроме всего этого, ― дополнила жена, ― мы с тобой еще отводим дочку и сына в детский садик, затем бежим на работу, с работы, и снова в детский садик, на работу и с работы…

То, что отец оказался прав, заставив меня не заглядываться на Наташу и жениться на Елене, я понял это, когда наступили тяжелые девяностые годы. На тот момент я работал в научно-исследовательском институте. У меня была приличная зарплата, но после разрушения страны стала никакой, а еще ее нам научным работникам платили от случая к случаю. Я, родителям не раз говорил: вам досталась война, а нам «перестройка». Не знаю, как бы мы выдержали это тяжелое время, если бы не помощь с села. Жена из заводской библиотеки была вынуждена уволиться, так как книги вынесли на помойку, а здания продали, и отправиться работать в ближайшую школу. Там хоть немного, но платили. А еще, что было удобно, на работу Елена ходила вместе с дочерью и сыном. Дети учились в той же школе. От родственников из Сибири мы оказались невольно отрезанными: билеты на дорогу стали стоить баснословных денег. Отправить детей на отдых в пионерские лагеря на тот момент тоже стало невозможно. Наши дети все летние каникулы проводили в селе у моих родителей, ― это было недалеко от столицы, Елена, находилась рядом с ними, приглядывала: позволял учительский отпуск. Я приезжал к ним от случая к случаю.

Однажды, я нашел время и приехал в Щурово, Федор, в отсутствие рядом Елены, сказал мне на ушко:

― А твоя-то на чужбине пробыла недолго, приехала к родителям в Щурово! Сам знаешь, голод не тетка! ― Я не удержался и тут же его жестко осек: ― Моя находится рядом, на огороде с детьми занимается прополкой гряд, ― Я догадался, кого он имел в виду, ― Наташу. Она была такой же моей, как и его. У меня не было желания искать с ней встреч. Да и не к чему это было. Правда, мне не составило труда представить, что случилось бы, если я тогда не внял совету отца. Федор на тот момент со своей Зазнобой конфликтовал и спокойно мог оказаться в объятиях Наташи. Старая связь не забывается. Порой даже крепче становится.

Да, я был благодарен отцу. У него за спиной долгая жизнь: он гулял в тени аллей Щуровского парка с красавицей Зиной, затем во время выполнения гражданского долга по зачистке территории от фашистских прихвостней, как бы сейчас сказали в России, но не на Украине, жил одно время с женщиной. Та родила ему девочку. Однако отец ее не признал, моя мать поняла ту женщину и вначале тайком, а потом открыто высылала деньги на ее воспитание. Отец был честен с моей матерью и прожил с нею до конца дней всю свою жизнь.

У меня в девяностых тяжелых годах не было возможности подолгу разговаривать с родителями, нужно было зарабатывать деньги, а еще я, если представлялась, возможность, как-то вырваться в Щурово, то пытался помочь им, а отправляясь в столицу, привезти картошки, свеклы, морковки, капусты и других продуктов. В селе на то время жизнь была несколько легче, чем в городе: кормила земля. Что плохо, отец тяжело болел: у него врачи нашли бронхиальную астму. Эта болезнь ― последствия войны. Не раз приходилось переправляться через большие и малые реки в любое время года. Однажды во время весенней переправы ему чуть было, не выбило льдиной зубы. Отец тогда долго мучился, ― захлебывался в кашле, ― болезнь перенес на ногах, что было не раз, в мирное время, работая на поле во время взрыва на Чернобыльской АС, он наглотался пыли и получил большую дозу радиации. Я, как мог, помогал родителю: отыскивал в аптеках Москвы дефицитные баллончики с лекарством, а затем отправлял их в Щурово. О том, что мне нужно приехать сообщил брат Федор: ― позвонил поздно вечером по телефону. На следующий день я отпросился у начальства с работы, взял билет и отправился в дорогу. Отца я в живых не застал, попал только лишь на похороны. Ноябрьский день меня встретил мелким  моросящим дождем. А еще я запомнил путающегося под ногами маленького неизвестно откуда прибившегося и жалобно мяукающего котенка.

Мать рассказала мне о последнем дне, часах и минутах жизни отца. Она передала разговор с ним и слова, которые отец говорил, а еще что ей только одной прошептал на смертном одре: «Я очень-очень грешен! Я, виновен в смерти своего лучшего друга, я и никто более!».

Мать закрыла ему глаза и сказала: «Не вини себя ни в чем. Иди с Богом!». Рядом находился брат Федор….

За что отец просил у Бога прощения? Почему он себя считал виновным? Для меня это было тайной, да и для всех его родных, даже для матери, так как он не любил разговоров о войне. Она разрушила его жизнь. В отличие от других своих друзей фронтовиков он не посещал праздничные мероприятия и если как-то отмечал день победы, то лишь стаканом-другим самогонки за погибших солдат. Тайна отца не раз заставляла меня задумываться. Я желал во чтобы, то ни стало разобраться во всем. Нет такого человека, неспособного проговориться. Ведь какая-то информация могла случайно сорваться с его языка.

Давно, еще в детстве, помогая отцу вместе с Александром пасти людских коров, я слышал от него, что с фронта он вернулся с трофейным пистолетом. «Ох, хорош был Маузер ― шестнадцати зарядный», ― не раз с сожалением говорил родитель. Мне было непонятно, зачем он был ему нужен в мирное время? Это ведь не ружье! На охоту не походишь. Теперь, спустя годы, мне в голову приходит мысль: он, вернулся в Щурово с раной в сердце и недолго бы пожил: однажды, откопав этот, чертов пистолет, в раз ― порешил себя. Баба Вера ― мать отца, наверное, догадывалась о проблемах своего сына и все делала, чтобы отвлечь его от горестных мыслей, ― спасти. Ей очень не нравилось то, что Володя имел оружие и, напившись, не раз, задирая руку с Маузером, палил вверх и кричал: «Я, я застрелюсь». Однажды, проследив за ним, она нашла схрон сына и вместе с патронами, выбросила в колодец. Не один год отец ходил сам не свой, обшаривал все ближайшие колодцы и ничего не найдя посчитал, что так, наверное, и должно быть. Война закончилась, и возвращаться в прошлое нет смысла. Это сейчас, я, видя, что твориться в мире, понимаю, отцу нужно было говорить о войне и не только нам детям, но особенно внукам. Пусть бы они знали о фашизме все. Фашист не может быть хорошим ни не немецкий, ни украинский, а тем более не добитый бандеровец. Иначе не миновать нам новой мировой войны.

Я не раз задавался вопросом: что могло такое произойти с отцом в те далекие послевоенные годы на территории Западной Украины, где молодой солдат Володя выполнял, возвратившись после победы над фашистской Германией из Чехии ― Праги, свой гражданский долг. Отчего он себя винил в гибели друга и кто этот друг? Такой же, как он, прошедший войну солдат не раз, спасавший Володю в тяжелую годину от смерти. Я думаю, что и мой отец не единожды помогал ему выбраться из всевозможных передряг. Может это был тот его товарищ, с которым он часто ходил в разведку. О нескольких эпизодах я слышал его рассказы. Однажды, забравшись за линию фронта и, взяв языка ― толстого немца, они тащили его в расположение батареи и тот, дождавшись момента, чуть было не расправился с ними. Отец заметил у него припрятанный в одежде Маузер и когда тот потянулся к нему рукой, вовремя ударил фрица прикладом автомата по голове. А еще было, что он вывез товарища из-за линии фронта на своей низкорослой лошади ― Монголе через болото в полной темноте. Пули просвистели над головой. Расчет, у стрелявших фрицев был на всадников, сидящих на большом коне. Тогда взять в плен фашиста не удалось, но за то они вернулись живыми. Лошадь товарища тоже не пострадала. Вернулась следом за ними. Нет, не мог Володя не раз спасавший своего товарища, затем его вдруг убить. Не виновен он, может быть, всего-навсего явился невольным свидетелем, произошедшей трагедии не сумел, как раньше на войне, ему вовремя помочь. Это жизнь. Тут ничего не попишешь. Одно я могу сказать, матери не было известно о трагедии, разыгравшейся с отцом, а также моим братьям, хотя они и жили в Щурово не вместе, но недалеко друг от друга ― это сестра, да еще я находились в стороне от родных мест. Что я мог знать? Только то, что отец мне рассказывал в детстве. А что он мог рассказывать серьезного в детстве мальчику? Да ничего особенного. То, что я мог понять своим детским умом. Для меня было важно вспомнить те его слова, которые он говорил по случаю, в качестве примеров во время моих небольших отпусков. Это сразу не давалось. Так как доверительных бесед было немного. Я пытался обострить свою память, читал книги о войне, смотрел фильмы, слушал передачи, надеясь, что все это натолкнет меня на мысль и даст волю моей неуемной фантазии. Я приставал к близким людям с расспросами. Моя надоедливость их раздражала. Даже братья и те не желали говорить со мной об отце. Это говорить о прошлом, а оно не было благодатным: нас в детстве окружала послевоенная нищета и разруха. Долго страна восстанавливалась. А еще много средств уходило на защиту страны от грозящих нам «ядерной дубинкой» империалистических стран. Где-то только в семидесятых и восьмидесятых годах мы почувствовали достаток. Экскурсы назад если и случались, то только после изрядно опорожненных стаканов с водкой ― на праздники. Они нам развязали языки. Я помню, приехал на майские праздники, я с братьями помог матери посадить картошку. Это у многих из сельчан было традицией. Затем мы встретились на день победы девятого мая: я, Александр и Федор за столом, распалились: принялись с жаром вспоминать об известных нам солдатах, живших в Щурове и прежде всего на нашей улице ― Сибировке. В детские годы нам часто попадался на глаза всегда пьяный инвалид-боец ― Семен, прозванный Безруким. Наш дядя Марк, ― тоже был мужик не промах, ― он вытащил из боя раненого офицера, за что получил свою первую награду. Было много и других. Например, контуженый Алексей Подобный. В нем сидел бес, оставшийся с войны. Надравшись, мужик с пеной у рта бился головой о фундамент дома своего тестя.  С войны в посад не вернулось более пятисот человек. Одно только Щурово дало стране двух генералов. Нам его жителям было чем гордиться! И мы это понимали. Среди нас ни одного нет предателя.

―Отец, ― сказал я, ― ушел на войну после освобождения наших земель от оккупации в сорок третьем году. Он, чтобы его призвали, приписал себе год…. ― я сделал паузу, рассчитывая, что кто-то из братьев продолжит мой рассказ, но они отчего-то молчали, и я снова открыл рот: ― Он был отправлен на пересыльный пункт, возможно, в Брянск ― этому городу тогда были отданы наши земли. До этого Щурово относилось к Черниговской губернии, к Гомельской области, и Орловской.

―Я знаю, что Зина не провожала его на фронт. Наверное, она была отправлена вместе с другими девушками на работы в Германию, ― дополнил меня Александр: ― А может, и нет, я у Людмилы, ее племянницы о том не расспрашивал, ― он помолчал, а затем, собираясь с раздумьями продолжил: ― Вот Ключиха, ― наша соседка не один год отработала на старого бюргера на кухне, ― через мгновенье Александра понесло, он неожиданно вспомнил о том, что у нее после смерти под матрацем нашли немецкие марки, ― их ФРГ выплачивала всем, кто был угнан фашистами на работы, затем брат сообщил о нашей тетке Ире. От отправки ее в Германию спас брат Трофим. Однако это ему дорогого стоило. Я тут же вспомнил учительницу немецкого языка Торлину. «Там, там, я выучила язык и, благодаря этому мы с подружкой остались в живых» ― это были ее слова. Я думаю, она многим из учеников рассказывала случай отступления фашистов. Забежавшие в дом солдаты чтобы поживиться нашли наших девок в подвале, задав им несколько вопросов, и получив на них исчерпывающие ответы, на отличном немецком языке, быстро покинули дом. ―  «Я им сказала, что нас оставили немецкие хозяева оберегать господское имущество, ― объясняла нам «русская немка», ― в ответ те прокричали: ― Гут-гут ― что значит хорошо и ушли дальше на запад».

―Да и вот еще что? ― отец говорил, ― вспомнил Федор, ― «Угнанные в Германию девушки, хотя они были и не виноваты, у парней авторитетом не пользовались, а так же полковые жены. Их обычно замуж не брали», ― мы замолчали и принялись закусывать, затем после небольшой паузы Александр продолжил:

― Наш родитель закончил семь классов, ― это ему в будущем очень помогло, он, перед тем как отправиться на фронт, был отобран в полковую школу. ― Значит, что же это, получается, ― подключился я, ― наши земли освободили осенью сорок третьего года, затем отец месяц-другой учился в полковой школе и уже, затем попал на войну, как я знаю, он воевал на Втором Украинском фронте, был вначале наводчиком, а затем даже командиром расчета.

―Да, все так, наверное, и было, ― сказал Александр и предложил выпить за отца и его друзей. Он не поленился и достал из кармана фото. На нем было несколько человек в военной форме. Возможно, рядом стоял и его друг, тот в смерти, которого отец считал себя виноватым.

Затем мы вспомнили о том, что их часть после завершения военных действий, так как они входили в состав Второго Украинского фронта, была отправлена на Украину и расположилась вблизи города Львова. Солдат «стариков», хотя этого понятия тогда не существовало, лучше сказать старослужащих, участвовавших с самого начала боевых действий, мобилизовали, призвав новобранцев. Наш отец по ряду причин был оставлен служить. Наверное, оттого что он имел офицерское звание и не подлежал демобилизации, а еще ― боевой опыт.

―Да-а-а! ― буркнул вдруг себе под нос Александр: ― Что-то давно с Украины не приезжала наша старшая сестра? ― Брат отчего-то вспомнил девочку, однажды появившуюся в Щурово со своей матерью. Тут же, не удержавшись, влез младший брат Федор, ехидно болтанув:

―Семена боится!

―Да, ― ответил ему Александр, ― Только откуда тебе это знать, тебя тогда и в помине еще не было.

Мне было стыдно за то, что я в первый приезд ее с матерью загнал девочку на большую навозную кучу у сарая. Мы уже давно помирились и моя сестра не раз после того случая приезжала в Щурово, я виделся с ней, разговаривал. Правда, за руку ее уже никто не держал. Мать ее я больше не видел и никто из моих братьев тоже не видел. Ну, может быть один Александр. Обид не было. Приплетать старшую сестру вряд ли стоило, но разговор о ней помог Александру вспомнить, что он однажды, таская баржи по рекам, был у нее в гостях и ему запомнился большой старинный помещичий парк на берегу широкой реки.

―Он ничем не хуже нашего, ― сказал Александр, затем сделав паузу добавил: ―Я, думаю, что отец намерен был остаться на Украине и служить в армии дальше, хотя бы только из-за этого парка, понравился он ему, не иначе. Наш дед Иван Павлович, прежде чем вернуться на малую родину много лет прожил в Борщевке ― это в Белоруссии, народил там со своей первой женой восьмерых детей и возможно жил бы там до конца своих дней, если бы она не умерла от аппендицита. Что можно сказать об этом старообрядческом поселении, оно тоже славилось своим старинным парком. Отца, я так думаю, кроме парка задержал еще и взгляд черных глаз девушки-хохлушки, ― он, наверняка ее заприметил, патрулируя с нарядом солдат в тени аллей парка. Моя тетка Ира, старшая сестра отца, замуж вышла за солдата, и он ей встретился ни где-нибудь, а в старинном парке посада Щурово. Лучшего места для встреч молодых парней и девушек просто не придумаешь.

Девушка, за которой приударял когда-то молодой солдат Володя,  ― мать нашей старшей сестры была родом не из Львова. Как она там оказалась? Неизвестно. Возможно, приехала подзаработать или же из-за недостатка мужчин у себя в селе решила испытать судьбу. Там где много молодых парней: в местах нахождения воинских частей можно было быстрее выйти замуж. Реально это? Да! Мать говорила, это со слов отца, за гарной-девицей ухаживал еще какой-то шофер из военных, и та отвечала ему взаимностью. Этот шофер мог быть отцу другом? Мог! Однако наш отец оказался бравым солдатом. Он отбил гарную-девицу, однако жениться на ней не собирался. Тогда она подговорила друзей отца, его очень сильно напоили и на ней оженили. Где, правда, а где ложь, неизвестно? Да и спросить уже не у кого. У старшей сестры, ― она живет на Украине, ― о таком не выпытаешь. Границы закрыты. Там у них в стране заправляют бандеровцы. Не добил их отец и его товарищи в непростое послевоенное время. Что-то им помешало. Последний раз в Щурово сестра приезжала в четырнадцатом году, летом и на мои слова: «Да что ты все прощаешься. Я приеду с Еленой осенью на твой день рождения. Мне не терпеться съездить во Львов и побродить по парку», ― она лишь утирала платочком, слезившиеся на ветру, глаза и кивала головой. Она уже тогда знала ни мне с Еленой, ни ей больше встретиться не удастся. Звонить по телефону и расспрашивать у сестры подробности жизни отца и ее матери, ― это попросту подставлять ее и близких ей людей под удар распоясавшихся фашистских молодчиков. Так что мне остается лишь только догадываться.

Заключать браки солдатам тогда не позволялось. Мне о том говорила мать. На то были веские причины, прежде всего люди, жившие в том округе, могли быть пособниками бандитов, прятавшихся в лесах и не только, находились даже такие, которые днем были «белыми и пушистыми» ― спокойно пахали землю, а ночью брали в руки оружие и нападали на солдат и на органы власти. Эти нападения после тщательного расследования были чреваты последствиями: за убийство военного грозил расстрел. В случае если солдат погибал, например, на хуторе и виновных найти не удавалось, целые семьи подлежали аресту, их захватывали и отправляли в Сибирь на поселение, им разрешалось взять документы и узелок с едой. Дом и все, стоящие рядом постройки подлежали  уничтожению, ― они попросту срывались ножом  бульдозера, ― оставалась ровная площадка.

Однажды в парке произошел серьезный инцидент, ― это мне рассказал брат Федор, ― он был ближе всех нас к отцу, ― группа бандитов напала на патруль. Погибли сослуживцы отца, территория его была мгновенно оцеплена и проверена, бандиты как сквозь землю провалились, и только тщательное обследование позволило обнаружить в дуплах огромных дубов схроны с оружием и норы в подземелья, где можно было спрятаться и переждать до наступления ночи. Их ― эти дупла тогда забросали гранатами. Что еще сказать: несмотря на тяжелое время, люди влюблялись и даже порой заключали браки. Правда, они не только быстро заключались, но и так же быстро распадались. Холостых солдат и офицеров с гражданскими людьми и не только, расписывали прямо в части на простом листке бумаги. Уж очень это на первый взгляд все было несерьезно. Хотя в будущем часть таких вот несерьезных браков оказалась крепкими и люди в согласии счастливо прожили всю жизнь. Однако отец жил с этой девушкой столько, сколько длилась его служба. Отчего он не привез эту девушку домой к родителям: вот бы обрадовались. Не привез. Были на то веские причины: он не верил, что родившаяся девочка, это его дочка.

Что еще мне известно? Он служил семь лет. Служил бы еще, но однажды, воротившись неожиданно домой, увидел жену в постели со своим другом, ни чем, не выдав себя, он тут же ретировался. В нем все кипело, он не знал что делать. Мелькнула мысль: нужно было их тут же расстрелять: в тот солдат Володя момент судорожно сжимал в руке трофейный пистолет Маузер, но применить его против друга отчего-то не посмел. Прошло время, он немного поостыл, стал подумывать, а может, ошибся, ― это был и не друг, а кто-то другой.

Мне рассказывали один анекдот: мужик вырвался пораньше с работы, прибежал домой, открыл дверь, глянул, в постели двое занимаются любовью, подумал, что это его жена с любовником. Мужик бросился на кухню, схватил с плиты стоящую на огне сковороду, прибежал и огрел ею, лежащего наверху мужика по голой заднице, затем выскочил из квартиры и бросился вниз по лестнице. Навстречу ему поднимается жена. Ты куда? Там твой брат с женой приехали в гости. Я вот с магазина. Все купила. Пошли домой.

Так и тут. Могло быть что-то подобное? В постели находилась его жена с другом? Что если он ошибся?

Я ведь отдал Наташу брату Федору не сразу. Долго фантазировал, придумывал себе в голове разные сюжеты как она придет ко мне, и мы помиримся, но это было до тех пор, пока девушка не перешла черту невозврата. Мне было намного легче, чем отцу справиться со своими мыслями. Девушка не была мне женой. А еще ведь рядом находилась другая ― Людмила, которая со слов Наташи меня любила. Отец не раз, наверное, рисовал себе способы как он расправиться с ними двумя. Друга можно было подстрелить при патрулировании территории, занимаясь обходом, так называемых участков, где случались нападения на солдат. Одним из них был парк, в тени аллей, которого он любил гулять, и где ему приходилось нести службу. В нем, в темноте легко было получить пулю в лоб. Молодой Володя, возможно, представлял, как он скажет своему товарищу: «я отойду, мне нужно до витру, помочиться», ― затем в темноте забежит вперед и пальнет из трофейного Маузера, ― он был известен лишь только другу и более ни кому, ― после чего оружие сбросить. Он, возможно бы и претворил свой план в жизнь, но стоило ему отойти к огромному дубу, прижаться к нему, как тут же через минуту-другую он услышал выстрелы. Друг был смертельно ранен, он погиб у него на руках. Нельзя думать и рисовать себе планы возмездия, что если они однажды могут исполниться, и тогда жить и мучатся, кричать в исступлении: ― «Я, я не хотел… я не хотел….». Мог молодой Володя после всего произошедшего остаться мужем этой женщины, может даже ни в чем не виновной? Нет, нет и нет! Хотя бы оттого, что его фронтовой друг погиб. Погиб не просто так, а из-за него. А еще он не верил жене и считал ее косвенно виноватой в трагедии, разыгравшейся в парке. Во время приезда в Щурово с Украины этой его дочки он не был с нею близок, сторонился, однако не препятствовал нам детям с нею общаться

Бравый солдат, победитель в войне после гибели друга не хотел больше служить в армии. Он устал. Пули его не брали, хотя он многих солдат своей части подменял при патрулировании, ― рвался в дежурства. Наверное, тогда он и решил нужно что-то придумать, чтобы демобилизоваться. Кто-то из служащих штаба ему подсказал: «А ты напейся и покажись на глаза высшего начальства». Он так и сделал. Его разжаловали до солдата и через какое-то время отправили в запас. Молодой Володя тут же быстро собрал вещи и уехал в Щурово. Больше приезжать он уже не хотел. Не нужна ему была ни жена, ни старинный парк в тени аллей, которого он любил гулять.

Прошли годы. Наши с Еленой дети выросли. Дочь, выйдя замуж, родила нам внука и внучку, сын с женой подарили нам еще одного внука. Я чаще, чем раньше бывал в родительском доме в Щурово, ― приглядывал за матерью. Ей на тот момент было более восьмидесяти лет.

Однажды к нам в окно постучали: мать открыла калитку и впустила двух немолодых женщин. Я мельком взглянул на них, хотел было уйти на огород, помочь родительнице с прополкой, но она остановила меня:

―Сеня, не торопись, одна из этих женщин пришла по твою душу, так что принимай гостью. Мы, мешать вам не будем и, ― мать, подхватив другую под руку, повела ее под навес, в беседку.

Я долго смотрел на женщину. Она не выдержала:

―Ты что не узнаешь меня? Я Наташа! Твоя бывшая невеста, ― и крутнулась, показав себя со всех сторон:

―Ох, как мы с тобою проводили вечера, прохаживаясь в тени аллей парка, под ручку, ― немного помолчала, затем продолжила:  ― Да, сейчас парк уже не тот. Я вот нашла время прошлась с подругой, взглянула: никому до него нет дела ― запустение. Молодежь уже не желает в нем гулять. Не зачем. Она и так спокойно живет друг с дружкой, не помышляя о штампе в паспорте. Ну как твой дядя Марк с Матреной, да и не только они, другие, например, моя мать с отцом расписались только после моего рождения.

―Ты, ты Наташа! ― сказал я и посмотрел на женщину, угадывая еле заметные черты былого сходства.

―Да, я Наташа! Я жила на Деменке, а затем после Чернобыльской катастрофы в тысяче девятисот восемьдесят шестом году по программе отселения переехала в чистую зону ― это недалеко от Брянска и знаешь довольна.

Я провел ее в дом, посадил на диван, и хотел было заняться приготовлением кофе, но женщина остановила меня:

―Я ненадолго, давай поговорим, вспомним наши прошлые годы. Тогда ведь хорошо было! Мы были молоды и полны сил.

―А эта твоя подруга случайно не Людмила? Я не присматривался, могу и ошибиться, ― спросил я.

―Да нет! Людмила умерла от рака. А это та девушка, которую ты однажды первый раз проводил по ошибке вместо меня.

От Наташи я узнал, что замуж она так и не вышла, отправившись работать после техникума по распределению, нагуляла дочь и в девяностые годы вернулась домой в Щурово к отцу и матери.

Затем, назло мне она попыталась пристроиться в Москве, однако ей это сделать не удалось:

―Мне бы дуре потерять паспорт и взять другой чистый ― это мне после уже добрые люди подсказали. А я вот сама о том не догадалась. Запись в графе дети закрыла мне доступ в столицу. А то жила бы где-нибудь недалеко у тебя под боком. Да видно не судьба. Вот так! ― выждав небольшую паузу, женщина взглянула на меня и продолжила: ― Это сейчас можно свободно приезжать, уезжать…

―Да! Да! Сейчас Москва у нас стала резиновой, ― ответил я: ― Едут все кому не попадя, особенно много работников из республик. Даже анекдот придумали: «Один узбек звонит домой, и жалуется родителям, что район ему достался плохой ― многовато русских. Вот мой товарищ тот вообще прекрасно устроился, куда не пойди повсюду свои люди!».

Наташа засмеялась и принялась выспрашивать о моей жизни. Я рассказывал ей о жене, о детях, внуках и всматривался в лицо. Она тоже нет-нет и бросала на меня взгляды. Нам было что вспомнить.

―Я вот все хочу у тебя спросить: ради этого и пришла, уговорила свою подругу. Одной как-то неудобно было. Ты ведь тогда, в далекие восьмидесятые годы, был готов на мне жениться, ― нам помешал твой отец, так? ― помолчала, затем, бросив взгляд снова продолжила: ― Или еще кто-то? ― женщина в ожидании ответа, вдруг заерзала на диване.

―Да нет! Хотя если бы он был жив, мы могли с тобой подойти к нему и обо всем спросить, но он умер несколько лет назад. Однако, что я скажу: отец был двумя руками за нашу с тобой свадьбу. Правда, это было до того когда ты вдруг пошла с моим братом Федором. А вот после он был согласен одобрить брак с тобой только Федора и никого более. Но ты же его не смогла уломать и повести, как говорят, «под венец». Я не знаю, что у вас тогда в Гомеле произошло. Из-за чего он тебя оттолкнул. Думаю, ты сама в том виновата!

Женщина, поправила прическу, хитро взглянув на меня вдруг сказала: ― Ну да, сама. А ты и твой брат Федор поматросили со мной и бросили, а я ведь судьбой предназначалась тебе и ни кому более! Я в том просто уверена. Не раз размышляла. Все о том говорит, все! ― и женщина замолчала.

―Может, я все-таки сделаю кофе? ― и, подхватившись, я рванул на кухню. Наташа меня не остановила. Чтобы, долго не возиться, я достал пакет растворимого напитка, рассыпал его по чашкам и залил горячей водой из термоса.

Глотая неторопливо кофе из чашек, мы продолжили наш разговор. Я попытался Наташу разубедить:

―Знаешь, я доволен жизнью. А это значит, что мы не были предназначены друг дружке судьбой. У меня все отлично, я ни на что не могу пожаловаться. А вот то, что отец мешал мне жениться на тебе, я думаю неслучайно. За спиной у отца была жизнь, и оттого он знал, у нас с тобой ничего не будет. У него была зазноба Зина, ― продолжил я. ― но он, бросив жену с дочерью, на чужбине и приехав в Щурово на ней не женился, в этом был какой-то смысл. Я думаю, отец прекрасно бы с нею жил, но это, если бы не было войны. Я бы тоже с тобой жил и думаю прекрасно, но случилось то, что случилось. Значит, ты предназначалась другому парню. Ты его просто не увидела, так как вначале увлеклась мной, затем побежала за Федором. А этот твой парень постоял-постоял возле тебя в сторонке и ушел. Вот так!

―Сеня, ― женщина поерзала на диване, ― не знаю, помнишь ли ты, что я, перед тем как нам расстаться, рвалась с тобой поговорить? ― она помолчала, а затем продолжила: ― Вот ты вместе с братьями помогал отцу пасти коров. Вы их пригоняли на дойку, располагались в Щуровом логе близ Деменки ― моей улицы, в жаркий день ты огородами бежал в проулок к колодцу за холодной водой. Порой ты был не один то с Александром, а то и с Федором. Ты подбегал к ближайшему дому и стучал в калитку, так? ― Наташа уставилась на меня.

―Ну, так! ― нехотя ответил я, торопливо пытаясь забраться в анналы своей памяти.

―Думаешь, кто тебе выносил ведро? Я! ― и Наташа в упор  посмотрела на меня: ― Я тебя еще тогда заприметила. О-о-о, с какой ты жаждой, наклонив ведро, глотал воду, затем наливал ее в бутылки и в отцовскую армейскую флягу и, рассовав по карманам, тащил в луга. Ты, ты, наверное, о том уже давно позабыл. А я, как это не печально еще помню!

―Да это не ты была, не ты! ― не выдержав, вдруг закричал я и подхватился с дивана, затем заставив себя успокоиться, сел на место. Я ведь каждый раз, когда провожал Наташу домой пытался найти этот колодец, из которого брал воду и тот дом, откуда девочка еще соплячка выносила мне жестяное ведро. Мне было приятно брать его из ее рук.

―Если бы это была ты, то уже давно не выдержала и проболталась. Зачем тебе было это скрывать от меня? Так? И еще один вопрос: Федор, когда я пил воду что делал в этот момент?

―Что-что? Он бегал за мной вокруг колодца, смеялся, задирал полы платья и кричал: «Да она же еще без трусов, малявка, а смотрит на тебя, ну что та невеста».

―Да, ты права, так оно все и было, ― я задумался, а Наташа, не давая мне опомниться, тут же продолжила:

―Знай, я тогда не могла проболтаться? Ты для меня был уже взрослый парень, а я кто? А еще если бы я тебе о том сказала, разве ты пошел бы меня провожать? Ты бы подобно Федору сразу же от меня открестился. Что не так? Так! Мне ничего не оставалось делать: я была вынуждена скрывать от тебя свой возраст и скрывала. Ты смотрел на мои формы и сейчас я нет-нет и замечаю твой взгляд….  Ты же не слепой видишь, что я хороша!

―Все! Все! Все! Я в ужасе! Ты испортила такой сюжет нашей любви. Я тебе это говорю, как писатель! От твоего признания мне просто не по себе! Допивай свой кофе и оставь меня в покое! Я не хочу тебя видеть, однако на память я все-таки подарю тебе свою книгу, не сейчас, напишу и подарю. ― Я поднялся, дожидаясь женщину, когда она отдаст чашку, прошелся раз несколько взад-вперед, затем выпроводил ее за порог, вышел вслед за ней во двор. К Наташе тут же подошла подруга:

―Ну, что? Наговорились? ― спросила она с улыбкой и, почувствовав настроение своей подруги умолкла.

―Наговорились, ― глядя в землю ответила моя бывшая невеста. Я отправился за нею следом, чтобы открыть и закрыть калитку. На выходе Наташа вдруг неожиданно остановилась, и я тут же налетел на нее, от соприкосновений ― весь задрожал. Она ушла, а я еще долго не мог прийти в себя.

Больше Наташу я не видел. А книгу я ей подарил, выставив ее на своем сайте с особой надписью.