Папенькина дочка

Прошло время, и моя жена через своего брата Алексея дала мне весточку, что она уже «на отдыхалась» и рвется приехать домой. Ей надоело находиться вдали от меня — в поселке, к тому же у Светланы заканчивался декретный отпуск. Прежде чем выйти на работу она должна была подготовиться.

Эту новость Зоров завез мне в городок, приехав проведать свою дочку. Он своим визитом нарушил мой график — я был вынужден остаться с ним, и провел весь вечер и ночь дома. Утром мы позавтракали, и брат Светланы отправился к Надежде, а я в техникум. Там  в спортзале я позанимался с Олегом Анатольевичем штангой. Он жил рядом с техникумом, и все свободное время отдавал спорту.

Зорова я увидел возле дома, прибыв на обед из техникума. Он пропадал у жены недолго. Несколько часов. Я тут же пригласил его подняться в квартиру и усадил за стол. Покушать со мной он не согласился.

—Я посижу тут с тобой рядом, — сказал Алексей, — а потом поеду в поселок. — Я кивнул ему головой. Он оперся локтями на гладкую поверхность стола и, обхватив ладонями голову, задумался. Молчал долго, пока я его не привел в чувства.

—Мне необходимо навестить родителей, — сказал я Зорову. — Дней пять уже не заходил к ним, а пользовался телефонной связью. Этого недостаточно. Они беспокоятся обо мне. — Помолчал и спросил:

—Ты, со мной или может останешься?

—Не-е-е, я с тобой, — ответил он.

Мы спустились вниз по лестнице, и пошли разговаривая. Брат Светланы сказал мне, что его жена изменилась, стала другой: за порог уже не выталкивала. Разрешила даже передать дочери подарки. Я сразу подумал, наверное, ей чего-то от него требовалось, большего, чем платьица и куклы — Алексей приехал после получки — с деньгами. Вот она его и терпела рядом. Ждала расчета.

—Алексей, ну что ты решил для себя, нужно же что-то делать, а не болтаться, как… — ну, сам знаешь? — Я дал ему возможность поделиться со мной своими откровениями. Зоров, скривив на лице гримасу, ответил:

—Не знаю, что делать, не знаю?

Мы шли одной дорогой, затем должны были разойтись. Алексей торопился на автобусную станцию.

—Ты, уже в курсе, я говорил, в городе меня ничто, почти ничто не держит. Я, можно сказать, окончательно переселился в поселок — работаю на ферме: ухаживаю за телятами — молодняком, с напарником Федькой Окаянным — ну и прозвище у него — смех,. Отчим приглашал к себе — заниматься дойным стадом, но я ни в какую не согласился, не выдержу его присутствия, — сказал Алексей, торопясь уложиться в отведенное дорогой время. — Ты, молодец, справился с Филиппом Григорьевичем, а я слаб. Меня одно  держит в этой жизни — рядом со мной Людмила. Иногда встречаюсь с нею. Она, говорит, что из-за меня ушла от мужа, бросила дом. Может это и так. Сейчас женщина живет у бабы Паши, хочет пойти работать на ферму дояркой. У нее есть сын, Григорий, так он уже почти взрослый и в тоже время ребенок, приедет на заборах фашистских свастик нарисует и в Москву. Филипп Григорьевич потом оттирает, и ругается. Правда, если быть честным Людмила с парнем уже справиться не может. Григорий пьет, курит и не только табак, но порой и травку. Еще связался с нехорошей компанией, вступил в какую-то нацистскую организацию, — выдохнул Зоров, перевел дух, а затем снова принялся говорить — времени не хватило. Я остановился у дома родителей, чтобы выслушать его до конца, затем немного прошел в сторону автостанции.

—Надежда, слезно просит, чтобы я вернулся домой, — переключился с Людмилы на жену Алексей. — Написала мне письмо, листов на пять, а когда я попытался ее прижать, оттолкнула. Вот и пойми их женщин — то нужен ей мужик, то не нужен, — опустил глаза, затем поднял их и сказал: — Меня разрывают на части и «туды и сюды», — помолчал и, не дожидаясь от меня совета, тут же спросил:

—А ты когда собираешься за своими?

—Сейчас какой день? — задумался я, и сам же ответил: — Выходной — воскресенье! На следующей неделе ждите меня. Нормально будет? — я  посмотрел на Зорова — если бы ты не приехал…

—Понятно! Ты бы был у нас! — дополнил меня Алексей.

—Да! — подтвердил я. — Да, и не забудьте баньку истопите. Мне нужно сбросить вес, разжирел я что-то. Видно плохо меня гоняет мой тренер Олег Анатольевич, не справляется.

—Хорошо! — крикнул Зоров, махнув на прощанье рукой и чтобы не опоздать на автобус — у него было в запасе минут десять, не больше, — заторопился на станцию.

На следующей неделе я, в выходной день, отправился в поселок за женой и сыном. На обратном пути за мной увязался Филипп Григорьевич. В машине было мало место. Я не знал, что и делать. Светлана предложила часть вещей оставить до следующего раза.

—Ну, куда ты лезешь, не видишь? — сказала ему Мария Федоровна. — Из-за тебя Андрею нужно снова приезжать! Я, что не знаю, отчего ты в город прешься? Далась тебе эта политика?

—Я, хочу поговорить с Николаем Валентовичем, — сказал ей Филипп Григорьевич. Наверное, моих слов для него было мало. Моего тестя интересовал один вопрос, который мне был не понятен — для какой цели государство разрешило создавать кооперативы. Ему казалось странным то обстоятельство, что в банке даже ссуду давали. Он не понимал и требовал разъяснения.

—Я, вот работаю в госхозе…

—Не в госхозе, а в совхозе! — тут же поправила его жена.

—Да какая разница, — парировал Филипп Григорьевич.

—А такая! — снова вмешалась Мария Федоровна. — Что бы не произошло, на твой век работы хватит! Сколько у тебя в стаде голов? Восемьсот! И у Алексея триста. Вот и крутите коровам хвосты, зачем лезть туда, куда тебя не просят. Политикой пусть занимаются люди, сведующие, знающие в ней толк. Вот так!

Однако Мария Федоровна оказалась не права — эти люди, которые должны были заниматься политикой, не очень то и были сведущими, иначе совхозные стада не стали бы так стремительно сокращаться. Скоро их этих самых голов в совхозе стало пятьсот, затем  триста и после стадо снизилось до сорока. Ферма стала не нужна. Да и не только ферма, поля тоже перестали засеваться.

Я подбросил тестя по дома родителей. Он, тут же едва поздоровавшись с Любовью Ивановной и Николаем Валентовичем, вышедшими нас встречать, затеял разговор. Мать оставила моего отца и тестя и накинулась на внука.

—Максимка, Максимка, иди сюда! Дай-ка я тебя потискаю! — сказала она мальчику. — Вон, какой ты большой вырос. Он таращил на бабушку глаза и улыбался.

Мой отец в это время рассказывал Филиппу Григорьевичу об изменениях произошедших у них в министерстве:

—Я удержался, — говорил он, — а вот многие были вынуждены «уйти». Нет, их не выгнали просто так — на улицу. Процентов десять пристроили в учреждения более низкого статуса — отраслевые научно-исследовательские институты, на заводы, для другой части специально создали структуру — своего рода буфер между министерством и предприятиями отрасли. Он — для координации. — Николай Валентович помолчал, затем многозначительно поднял глаза вверх:

—Что я скажу, грядут большие перемены! Президентом дано указание на создание частной собственности. Насколько это серьезно — неизвестно. Может шаг, два сделают и на попятную, не ориентируюсь. У тебя есть какие-нибудь задумки, не раздумывая, бери в банке деньги — сколько можешь унести, нет — и суда нет. Вот так. Для верхушки — той, которой понятен курс — время реформ, лафа. Для простого народа — эти реформы, я думаю, принесут много горя. Хорошо, если и зачинщиков затронет... — не так обидно будет.

В дом я и Светлана не заходили. Немного потолклись во дворе. Погода была отличной. Конец августа.

Я забрал сына у матери и передал его жене. Мы попрощались и поехали к себе, в микрорайон. Филипп Григорьевич остался у родителей. Я заехал вечером, забрал его и отвез в поселок, заодно на обратном пути прихватил вещи, которые не вошли в салон «Жигуленка».

Жизнь у меня по возвращению жены и сына стала веселее. Тишина сменилась звонким лепетом, криками, плачем, топотом ног. Сын просыпался рано. Он для меня заменял будильник. Я работал и благодаря, наверное, только сыну не просыпал — вовремя уходил на работу.

Жена кормила мальчика и бежала с ним в  поликлинику. Необходимо было показаться множеству врачей и получить медицинскую справку для того, чтобы отправить сынишку в «детский сад», без нее его не принимали, хотя и выделили место. Светлана мечтала о том дне, когда она отправиться на завод. Работать она на нем долго уже не собиралась — ее мысли витали далеко в Москве.

Наступил день — анализы были все сданы — врачи дали — «добро» и я рано утром, взяв сынишку за руку, вышел на улицу. Светлана убежала на работу несколько раньше нас.

Детский сад был недалеко от дома. Мы прошлись по улице свернули во двор — немного пропетляли и оказались у белого двухэтажного здания расположившегося в зелени деревьев, кустарников, огороженного ажурным забором. Я с Максимкой прошелся по аллее, а затем вошел в здание, попавшаяся нам навстречу женщина в белом халате спросила:

—Вы куда? — Я тут же достал направление и подал ей. Она, мельком взглянув на бумагу, отправила нас в кабинет к директору — пожилой невысокого роста миловидной женщине с мягким голосом и уж та, забрав направление, назначила группу, в которую должен был ходить Максимка, поднявшись из-за стола, повела нас по длинному коридору, нашла нужную дверь и мы вошли. Она передала нас воспитательнице. Молодая девушка показала мне ящичек, где можно оставлять верхнюю одежду, обувь и хранить белье. Сын спокойно без крика взял ее руку и отправился следом в группу.

—Андрей Николаевич! — обратилась ко мне воспитательница — молодая девушка, вдруг остановившись, — если все так хорошо — видите, он не плачет — то приходите сразу же после обеда, до сна. А вот завтра, я думаю,  что мальчик, может остаться и на весь день.

Проблем с сыном мы не знали. Олег Анатольевич меня  подменил, и я забрал Максимку из сада домой. Мне сделать это было проще. Жена работала на заводе, где с дисциплиной у них было строго. Опоздать или задержаться невозможно — чуть, что тут же пиши объяснительную бумагу. Я порой даже подумывал, что Светлана рвется уйти с работы из-за этой самой дисциплины. Но нет, в научно-исследовательском институте опоздания тоже карались строго, правда, задерживаться не возбранялось, сиди хоть час, хоть два. Причина в другом — жена желала ступить на иную непроторенную стезю — ученой.

Анатолий Никитич бомбардировал ее телефонными звонками и обещал счастливое будущее. Когда я бывал у родителей, мать Любовь Ивановна первая пыталась замолвить за Светлану слово:

—Андрей, ты не держи ее, пусть идет! Я сама когда-то рвалась в Москву, да вот он, — и она тыкала пальцем в отца Николая Валентовича, — не пустил!

—А ты разве в аспирантуру хотела поступить? — влезал в разговор отец и тут же сам отвечал, — нет!

Я сдался. Если честно мне не хотелось отпускать жену. Здесь она была рядом. Мы жили как бы одной жизнью. Та часть, когда она будет работать в НИИ — научно-исследовательском институте в Москве, уже вряд ли могла принадлежать нам, двоим. Рядом с ней должен был крутиться этот противный Анатолий Никитич — ее начальник и руководитель диссертации. Я догадывался: он брал ее к себе не только за трудолюбие, но и за красивые зеленые глаза. Таких глаз я нигде не встречал и никогда не встречу.

Наступило время, Светлана уволилась с предприятия переводом в НИИ. Ей это было сделать нелегко, но моя мать Любовь Ивановна помогла. Она была близка к руководству завода и замолвила за невестку слово. Моя тайная надежда, а вдруг ее не отпустят — оставят, не оправдалась. Я зря рассчитывал, что ее припугнут статьей, и она, чтобы не портить себе  карьеру от увольнения воздержится — уход не состоится. Раньше уволиться без проблем можно было лишь по обоюдному согласию с администрацией. Моя жена добилась этого обоюдного согласия и стала работать в Москве. Мне пришлось смириться со случившимся событием и заняться собой. Я снова принялся усиленно заниматься спортом, удерживая достигнутую высоту, стремясь, в чемпионы. Мне необходимо все сделать, чтобы имя Андрея Асокова стало известным на всю страну, а может быть и на весь мир, хотя бы для того, чтобы быть достойным своей жены.

Жизнь не давала мне возможности вырваться — попасть в сборную команду спортсменов. Я не мог кропотливо без перерывов работать над собой — заниматься штангой, хотя понимал — звание мастера спорта по этому виду у меня не случайно. Это мое.

По бегу я тоже имел разряд мастера, но я его получил в юном возрасте. В настоящее время мне совершенствоваться в беге было сложно. Я уже не мог угнаться за молодежью. Финиш из года в год отодвигался от меня. Достичь его было не реально для зрелого мужчины, приближающегося к тридцатилетнему рубежу своей жизни. А вот штанга — это то, что надо.

Моя жена Светлана была занята своей новой работой и еще наукой. В институт она уезжала рано, когда Максимка еще спал, и возвращалась поздно — видела его всего ничего — час-два. Сын все остальное время находился со мной. Я часто оставался с ним один на один. Для него я был и папой и мамой. Не только он был на мне — весь дом.

Женщины они рождаются с уменьем вести домашнее хозяйство, мужчины этому при необходимости или чрезмерном желании могут научиться. Я научился. У меня не плохо получалось. Однажды ко мне заскочила Валентина, прежде навестив Татьяну. Ей хотелось увидеть мою супругу, так она мне сказала. Не застав ее дома женщина, пробежавшись по квартире, сказала:

—Асоков, да ты, я смотрю, идеальный муж, таких — поискать! Вот бы мне такого, — и словно нечаянно, я после подумал для проверки чувств, в тесной прихожей слегка прижала меня к стене, своей большой грудью. Я тут же весь задрожал, она извинилась и отскочила. Рядом оказался Максимка. Это он меня спас. Валентина не остановилась бы, тут же расправилась со мной. Мы мужчины противостоять женщинам не можем по своей природе — слабы.

Я выпроводил подругу жены за дверь и также как она прошелся по комнатам: проверил ее слова. У меня в доме блестело. И это было не все — на плите стоял обед. Мне пришлось научиться готовить. Это мое уменье после очень пригодилось, только благодаря нему, я и сумел в тяжелое время противостоять напастям — выжить. Для меня не представляло труда придумать меню и накормить семью из троих человек. Я соединял несоединимое, использовал все, что было в холодильнике: мясо, рыбу, фрукты, овощи. Мне порой было достаточно одной банки килек в томате, картофельного пюре и зелени. На столе стояло шикарное блюдо. Ешь и наслаждайся дизайном.

Моя Светлана Филипповна, я ее так порой и называл — вначале сдавала экзамены, затем после того, когда ее приняли в аспирантуру на заочное отделение, без конца что-то читала, что-то писала, что-то чертила. Она буквально срослась со столом. Телефон ей также был нужен. Моя жена занимала его часто и надолго. Наши друзья: Виктор, Валентина, Михаил и Татьяна недоумевали. Их приглашения мне часто приходилось оставлять без внимания. Я из-за Светланы не мог никуда пойти.

—Андрей, ну потерпи еще немного, хорошо! Я уже скоро закончу, — говорила мне жена, — и тогда мы сможем ходить куда угодно. Хочешь в театр — пойдем в театр! Хочешь в кино — пожалуйста, в кино. Все, что хочешь — я уже не буду занудой. Я буду свободной женщиной. Мне осталось совсем немного — год-два.

Однажды, Светлана Филипповна все мне преподносила неожиданно, я узнал, что она сдала кандидатский минимум.

—Андрей, помнишь, как трудно мне давался немецкий язык в техникуме, в институте, пусть я имела по этому предмету пятерку, но, сколько я на него тратила времени, так вот сдала без проблем. Мне он стал близок и понятен. Я даже подумываю изучить еще какой-нибудь, — сказала жена. Немного помолчала и добавила: — Ну, например, итальянский!

Я недоуменно пожал плечами и задал ей вопрос:

—Зачем тебе сдался этот, итальянский? Какой в нем прок?

—А затем, что моей работой заинтересовались итальянцы! Вот так! — тут же выпалила Светлана.

Прошел месяц, и моя супруга вдруг, неожиданно похвасталась мне маленькой книжонкой — это был ее автореферат на диссертационную работу.

Мне и Максимке часто приходилось оставаться одним. Я терпел и соглашался со Светланой. Она так смотрела на меня своими зелеными глазами, что мне сложно было ей возражать. Друзьям я часто отказывал, но ссориться с ними не хотел и поэтому время от времени, ухватив за руку Максимку, отправлялся то к Крутовым — Михаилу с Татьяной, то к Пресновым — Виктору с Валентиной. Они, хотя и огорчались из-за того, что я без Светланы, но, тем не менее, были рады нам. Огорчения Валентины были не естественными, наигранными. Я, это видел, Виктор, наверное, тоже замечал.

Михаил с Татьяной жили в соседнем доме. С ними я встречался чаще. Да с ними мне было и проще. Виктора и Валентину я с Максимкой навещал, лишь тогда, когда бывал у родителей. Мне было достаточно сказать сынишке:

—Ну, что поедем к тете Вале и дяде Виктору и он тут же с удовольствием забирался в автомобиль, при этом старался оказаться на переднем сиденье вместо меня. Мне трудно было его уговорить перебраться назад. Я  закрывал и стопорил двери, чтобы малыш случайно во время езды их не открыл и трогал машину.

У моих друзей дети были намного старше моего сына и для игры с Максимкой они не подходили, поэтому он чаще крутился возле нас взрослых, требуя к себе внимания.

В разговоре с друзьями я замечал, что их перемены в жизни страны не трогают. Они их принимали спокойно.

—Наше славное руководство позаботится о людях, не даст им зазря пропасть, — не раз я слышал и от Преснова и от Крутова, даже у нас в техникуме солидные люди и те были уверены в правильности курса. Физурнов говорил:

—Андрей, не наше это дело!

Это меня несколько успокаивало, злило лишь то, что мой тесть Филипп Григорьевич — везде во всем чувствовал подвох и в этих надвигающихся подобно тучам реформах, и не только чувствовал, я замечал, что его нервозность передавалась отцу. Но это было не так. Мой тесть только чувствовал, а отец, зная номенклатуру изнутри, понимал, что спокойствие мнимое, недолгое, словно перед бурей и в любой момент разверзнуться хляби небесные и тогда держись. Мало не покажется.

—Знаешь, сын, это тебе не цари, а всего лишь полуцарки, в политике они безграмотные люди. Они не дбали, — отец  отчего-то вспомнил и вставил в свою речь старое слово родственное слову — «добывали», затем чтобы я понял, сказал проще: — не присоединяли новые и новые земли, территории, дабы возвеличить русское государство, сделать его богатым. Эти все продадут не ради выгоды страны — своей, попомни мои слова — все и всех. Их мало на дыбу, мало распять… — говорил мне Николай Валентович, затем, немного успокоившись, возможно, усомнившись в правильности своих кровожадных намерений, он сказал: — Ты еще молод, должен выдержать невзгоды, которые грядут, а для людей моего поколения это не под силу. Эта «война» не для нас. Мы одну выиграли, достаточно. — Отец оказался прав. Он тяжело принял предательство номенклатуры, хотя и был ее частичкой. Тыкался, словно малое дитя, писал «наверх» письма пытался достучаться:

—Арестовать их всех, как предателей родины! Цари так и делали. Бунт необходимо устранить «малой кровью», пока он не захватил все слои общества и не смел всех нас в тартарары! — Но кто его слушал? — я и Филипп Григорьевич, мать и то отмахивалась — она понимала, что ничего поделать нельзя, ничего. Сговор в Беловежской пуще был санкционирован самым главным — полуцарком по указанию из Америки. Я, часто после вспоминал слова отца: «Цари дбали-дбали дабы возвеличить Российское государство, а эти ради того чтобы возвеличить себя — пусти все псу под хвост».

Отец такого положения выдержать не мог, но не поступился своей совестью. Предпринял все, чтобы повлиять на судьбу страны. В этой войне он проиграл. Мы же должны были выстоять. Нас ждало полуголодное прозябание: пустые полки магазинов, затем ломящиеся от товаров, но не для всех, а для определенной категории людей. Бродяг, убогих, всевозможных калек, просто нищих было, тысячи, миллионы. Они порой досаждали, толкаясь к тебе со своими проблемами. Этих самых проблем у себя было — черт знает сколько. Нам бы родиться позже, когда все стало бы на свое место. А то мы также как и поколение наших родителей, неожиданно оказались в самом пекле, но в отличие от них были вынуждены мыкаться в непонимании всего происходящего. А наверху знали, чего хотели от жизни — денег. Им было все равно, чьи это деньги — обездоленных, обманутых, нищих и голодных людей или же привезенные из-за границы для подкупа. Ради них там наверху были готовы на все. Продать мать, отца, страну и продавали. Мы обычные люди были более честными и если не могли помочь всем рядом, то хотя бы лезли из кожи, заботясь о ближних. Я пекся о Светлане, о Максиме, о своих родителях, о тесте Филиппе Григорьевиче и теще Марии Федоровне. Беспокоил меня и брат Светланы — Алексей Зоров. Примерно, раз в неделю он заезжал к нам в гости. У нас в квартире у него даже было место в зале, напротив телевизора. Сам телевизор Зоров не привечал, он стремился выговориться. Для этого Алексей подыскивал себе благодарного слушателя меня или же Светлану и если этот слушатель был, уезжал от нас успокоенным, не обращая внимания на негативное отношение жены Надежды, если нет, то напряжение снимал водкой. Недели две-три не появлялся в городе — жил в поселке, отрывался. На мое замечание: «Что-то долго не приходит Алексей?» — жена отвечала:

—Наверное, снова поссорился с женой. Он в прошлый раз привез ей мало денег вот она оттого и не желает его видеть. — Время было трудное и приезды Зорова помогали Надежде. Она не работала, иногда что-то приносила, подрабатывая уборщицей, мать пенсионерка имела небольшое пособие, но и оно давалось ей не во время, с большими задержками.

Алексею Зорову разгульная жизнь вредила. Я об этом узнал поздно, да и не только я, но и Светлана. Нам бы нужно уделять ему побольше внимания. Жизнь основательно его помолотила — последствия катастрофы могли в любой момент сказаться на здоровье. Не пил бы, возможно, в будущем ничего плохого с ним и не случилось. А так мы нашего родственника потеряли.

На работе, в поселке пьянство Алексея не было видно, рядом находился напарник со смешным прозвищем Федор Окаянный. Тот охочий до денег, с удовольствием, в любой момент его замещал, четко подсчитывал дни и во время получки тут же являлся к Зорову за расчетом.

Алексей, отдав долю напарнику, часть денег пропивал, с остатками отправлялся к Надежде. Затем настало время когда, не с чем было ездить — не было этих самых денег — зарплаты и он отправлялся в городок, нагрузив в сумку картошки, моркови, свеклы или же взяв кочан капусты. Это было для его семьи хорошим подспорьем и спасало от голода. Пришло время невыплат зарплат, и напарник отказался замещать Алексея, он был вынужден работать сам. Долг накапливался и накапливался. Зоров не выдержал, бросил однажды работу и отправился в Правление хозяйства выбивать деньги, и под расчет, за несколько месяцев, получил теленка и не только он, но и другим работникам дали. За что все его благодарили. Однако напарник обманул Алексея, он своего теленка придержал, и взял только через неделю, а вот заработанное братом Светланы «ушло» на водку и на закуску стихийно, собравшейся компании собутыльников. Так они отпраздновали его победу над начальниками.

—Надо же почти целого теленка пропил, — возмущалась Светлана. — В дом, можно сказать, принес рожки, да ножки.

Застолье Федор Окаянный организовал у себя дома. Жил на отшибе, один и никто помешать им не мог. Рядом с Алексеем за столом оказалась и Людмила, неизвестный Зорову мужик, а еще какая-то женщина. Где он их всех подцепил, не запомнил, может быть во время похода за очередной бутылкой сивухи к известной самогонщице Алисе — это не главное. Главное, самогон лился рекой и напарник время, от времени, щелкая пальцами, насмешливо говорил:

—Алексей, давай дуй в страну чудес, к этой, как ее… — долго тер лоб, неизвестный мужик тут же подсказывал:

—К Алисе!

—Да-да, к Алисе, — затем, засмеявшись, он рассказывал как она в погреб, ну что в ту нору плюх и вот уже с подарком — пузырем.

Мужик, сидящий рядом с Зоровым, оказался Людмиле не чужим — супругом. Долго смеялся из-за того, что Алексей его не узнал. Он приехал за женой из Москвы: были проблемы с «маленьким Гришей».  Парень сидел в СИЗО и его необходимо было выручать.

Алексей, узнав о том, что это он поит супруга Людмилы, тут же полез драться с ним, но тот вместе с напарником заломил Зорову руки и принялся его успокаивать:

—Ты, что из-за Людмилы так ерепенишься, так бери ее и владей, но не просто бери, с тебя еще пузырь. Я ее продаю за пузырь, ты понял меня? Про-да-ю, — по слогам заплетаясь промямлил объявившийся муж любовницы Зорова: — Про-да-ю! Вот так! — и громко засмеялся.

—А в придачу ты еще мне и своего сына «нациста» столкнешь, да? — полез к мужу Людмилы, Алексей.

—Хочешь, бери и сына, — еле выговаривая слова, произнес мужик. — Знаешь, мне не жалко. От него одни проблемы, — и засмеялся. Сын после приехал прятаться к Зорову от милиции, но с ним он не ужился, тот полез на Филиппа Григорьевича с криками:

—Тоже мне Филипп Григорьевич? Прикрываешься русским именем! Киргиз ты, вот кто, — и хотел хватить отчима Алексея топором, но Зоров, собрав все силы в кулак, так двинул ему в грудь, что того через минуту и след простыл.

Людмила, сидя за столом рядом с Алексеем, ни чуть не уступала ему и, захмелев, несла несусветное, слезно просила его:

—Ты уж лучше бы расстался со своей женой — Надеждой. Тебе, что со мной плохо? Я вся твоя, бери, хошь здесь, хошь там, — она махнула рукой куда-то в сторону залы. Муж разрешает. Ох, и кричать буду, весь дом всполошу. Весь дом.

—Врет, не верь ей, не отдал бы, — тут же поправил жену продавец, махнув стакан самогона. — Она баба хорошая, не спорю, но ей нужна выдержка. Моя Людка лишь только когда в охотку  может горы свернуть. Только когда в охотку... — и противно засмеялся.

После того застолья Зоров долго не показывался в городке, не навещал свою жену и ребенка. Моя супруга, узнав о попойке брата и о том, что рядом с ним находилась внучка бабы Паши, до того благотворившая ее, вдруг отстранилась:

—Вот стерва, ну и стерва! Чего захотела! Надежда — законная жена, а ты кто? Только лишь им пользуется! — вспылила Светлана, глядя через меня на невидимую Людмилу. В тот же день она отправилась в поселок и сделала брату выволочку. Долго кричала на него. Зоров упал духом. Помочь ему ни чем нельзя было. Светлана уехала, а он тут же снова запил.

Однажды Алексей долго не показывался в нашем городке. Я так и сказал жене, что-то стряслось, это не случайно и был прав: умерла баба Паша. Она страдала — ее мучил тромбофлебит. Внучек — для выздоровления старушки часто отправлялся на болото, ловил в банку пиявок. Это ее только и спасало, но как-то раз, Зоров находился в запое и ни то, что пиявок наловить не мог — даже двинутся. Баба Паша соблазнилась предложением соседки Марии Федоровны сходить в баню попарить свои больные ноги. Казалось, ничего в этом не было плохого, но после разогрева баба Паша принялась растирать вены мазью, и до того их массировала, что сдвинулся тромб.

Больше всех страдал Алексей — ее внучек. Он даже отказывался от квартиры — дома, который баба Паша отписала.

—Это я виноват со слезами на глазах, — кричал, как ребенок, большой взрослый мужчина, — я, мне нужно было не валяться пьяным, а наловить бабе Паше пиявок. Они всегда ее выручали. — затем Зоров принимался ругать врачей: — Я вот в суд подам на врачей, будут знать! — В суд, конечно, Зоров не подал. Заботы, связанные с похоронами его несколько успокоили. Людмила, Мария Федоровна, Алексей тоже не сидел, сложа руки, все сделали. Дочь бабы Паши из Москвы не приехала. Людмила долго пыталась до нее дозвониться, дозвонилась — все напрасно.

Зоров был честен. Хотя он после и оформил дом, согласно завещанию на себя, однако им пользоваться не стал.

—Людмила! — сказал он своей бывшей зазнобе — внучке бабы Паши. — Дом этот твой. Ты зря не согласилась взять его у меня. Живи, сколько хочешь!

Алексея, я не узнал. Он приехал и сообщил нам, что, наверное, скоро снова будет жить в городе. Его берут на завод. Надежда на его переезд согласна. Да и как она не согласится, он прописан не в поселке, а здесь.

Жить в поселке не возбранялось. Он находился недалеко. Правда, народ из поселка обычно работал не у себя возле дома, а в городе.

Переезд Алексея состоялся в день защиты Светланой диссертации. Я не знал чему радоваться. Мне пришлось вначале отвезти супругу в Москву с чертежами в научно-исследовательский институт, а затем, оставив ее, я отправился за ее братом. Он обжился в поселке и имел предостаточно вещей. Ему понадобился мой «Жигуленок». За вещами мне  пришлось несколько раз сгонять в поселок и назад. Я освободился поздно около шести часов вечера и тут же отправился за женой.

На дворе было не лето. Погода — скверная: слякоть — снежное месиво. Ехать нужно было осторожно. Дорога до Москвы занимала полчаса и по городу час — итого полтора, а еще я попал в пробку — это плюс еще столько же — словом моя супруга уехала с руководителем диссертационной работы Анатолием Никитичем. Дома она появилась поздно, правда, я еще позже, после двенадцати ночи. Мы плохо договорились и разминулись.

Защита у Светланы Филипповны прошла на ура. Тут же была отмечена. Моя жена организовала фуршет.

Я, конечно, все проворонил. Прежде всего, не вручил жене цветы, и не поздравил ее с успешной защитой. Мне бы поднять бокал вина и произнести тост. Заготовил, был в настроении произнести высокопарные слова — не произнес. Все это вместо меня сделал Анатолий Никитич.

—Он, он, а не ты поцеловал меня при всех! — кричала Светлана. — Где ты пропадал? — Ее глаза ярко горели зеленым огнем:

—Я, чья жена Анатолия Никитича или твоя? — кричала на меня Светлана Филипповна.

—Ты, ты моя жена, но попробуй разобраться, понять меня? — в ответ кричал я. — Алексей твой брат мог он отложить свой переезд? Мог, не отложил. Из-за его счастливого соединения с Надеждой я опоздал. Так что во всем случившемся вини не меня, а брата, — помолчал, а затем снова повысил голос, и, размахивая букетом цветов, пошел в наступление: — Ты, ты знала, что я приеду, отчего не дождалась меня, отчего уехала на такси, — затем опомнился, и сунул супруге потрепанные гвоздики. — Вот твои цветы! — Она была зла, однако цветы приняла, и отправилась на кухню, чтобы поставить их в вазу. Я, сбросив ботинки, скинул с себя куртку и тут же отправился в ванную.

Она должна была быть горячей, очень горячей. Это зависело от того, насколько я был расстроен. А я был расстроен не меньше Светланы.

Ванна меня успокоила. Я немного пришел в себя. Моя супруга также. О произошедшем разногласии мы желали поскорее забыть, и по этой причине больше не обмолвились ни единым словом.