1984. Хочу быть русским
Мне знаком анекдот восьмидесятых годов прошлого века. Он наверняка известен ― многим из вас. Гласит так, что по национальности все люди на Земле ― евреи, но только не все о том знают. И те, которые не знают, живут плохо. К миру все евреи должны относиться настороженно и считать, его для себя открыто враждебным. У тех, у кого в голове другие мысли они постоянно сталкиваются с проблемами, порой не разрешимыми. Их жизнь никогда не будет самодостаточной. Они не способны бороться за место под солнцем: лезть из кожи, а еще приспосабливаться.
У моей жены Марии отец был Ефим, дядька Иосиф, у меня, когда я забрался в Интернет и стал искать своих родственников в далеком прошлом, нашел очень много людей с чисто еврейскими именами: Илларион, Исаак, Давид и так далее.
В посаде Щурово жили не только одни старообрядцы различного толка, но и много было среди них евреев. Не зря же у них в центре поселения напротив парка стояла синагога ― свой храм. Я его не застал. Он был разрушен, возможно до моего рождения. На его месте сейчас находится дом моего учителя.
Евреи в большей своей массе врачевали, занимались шитьем обуви, клали печи, плотничали, то есть были ремесленниками. Мои деды, дядьки, да и отец тоже занимались ремеслом. Дед Иван Павлович мог подшить сапоги, отлично справить печь, даже срубить дом. У него руки, как сейчас говорят росли из нужного места.
Тех евреев, которые из посада во время Великой отечественной войны не убежали, фашисты расстреляли на одном из Цегельников. Мои родственники уцелели и немецкую оккупацию пережили благополучно. Я не знаю пострадавших. Правда, тогда среди них специфических имен, исподволь указывающих на еврейскую национальность, уже не было. Сплошь одни Иваны.
У нас в заводском общежитии среди основной массы русских, работающих по лимиту, однажды случайно затесался еврей с непонятным именем Беник и, что очень странно, штаны не протирал: устроился на работу кузнецом в горячий цех, трудился неплохо. Парень прибыл в Москву из южных краев страны с местечка под названием Куба. Причин, толкнувших его покинуть родной поселок и отправиться за тысячи километров, я не знаю. Ну, не для того же, чтобы вместе со мной носить в журнал: «Юность» стихи и мечтать о том, что их однажды напечатают?
Моя кровать и его стояли напротив, Беник среди других ребят, ― в комнате нас проживало шестеро человек, ― в друзья отчего-то выбрал меня. Это ни о чем не говорило. Возможно, я был ему интересен, так как тоже писал стихи, а еще он любил со мной разговаривать. Наши беседы могли длиться часами.
Этот мой товарищ ― еврей, причин я не знаю, возможно, для общения время от времени посещал синагогу и ему знакомые люди для закрепления в столице предложили невесту, дали ее адрес. Беник через справочную службу получил информацию, как проехать до ее дома, а затем долго приставал ко мне, уговаривал съездить вместе с ним на смотрины девушки. Я отнекивался, у меня попросту не было времени, он же отчего-то отправиться знакомиться без сопровождения не мог, страшился. Для него это было непривычно.
Однажды. я все-таки выкроил время и ответил своему товарищу согласием, после чего мы стали собираться.
У меня был выбор: из своих многочисленных костюмов я одел ― бордо, с расклешенными брюками и двубортным пиджаком, а Беник ничего не придумал, как облачиться в обычную повседневную одежду, в которой он прогуливался по выходным в городе. Меня это несколько покоробило, и я не смолчал:
― Не помешало бы, и принарядиться, ― но мой товарищ отчего-то моему совету не внял лишь махнул рукой.
На тот момент, я работал инженером и уже подумывал о поступлении в аспирантуру. Однако не был женат.
Девушка, к которой мы отправились знакомиться, жила с родительницей в двухкомнатной квартире. Она оканчивала институт и в будущем должна была стать вирусологом. Отличная специальность. От нее мы узнали, что она пошла по стопам отца, он трудился в научно-исследовательском институте и, если бы не погиб в ДТП, сейчас имел бы звание доктора наук.
Мой товарищ еврей явно ей не подходил ― не то образование. Это стало заметно сразу же после того когда он открыл рот. Не мог Беник правильно вести беседу, часто перескакивал с одной темы на другую, а еще был не сдержан в эмоциях и невпопад смеялся. Мне приходилось сглаживать его промахи.
Чего там говорить: простой рабочий парень. Я не был женихом, но девушка, да и ее мать вдруг неожиданно уцепились за меня. Они отчего-то увидели во мне не русского, а еврея. При прощании, женщины пожелали во чтобы то ни стало, снова с нами встретиться. Я дал согласие, в случае если Беник того пожелает. У меня не было желания переходить дорогу своему товарищу, а он то ли сам стал к ним ездить, то ли испугался и, видя симпатии девушки ко мне, неожиданно о женитьбе вдруг позабыл.
Не помню, наверное, еще тогда ко мне закралась в голову страшная мысль: а может, я отношусь к тем евреям, которые не знают о своей принадлежности и оттого мне живется не так как им, порой: ну, просто хреново. Этот вывод мне пришлось сделать еще и из-за того, что меня на заводе на освободившееся место начальника лаборатории отчего-то не поставили: нашли еврея, хотя я по всем статьям подходил. Мне бы, наверное, подобно Винокуру, одному из родственников жены Марии, занимающимся поиском своих еврейских корней, нужно было бегать и везде заявлять: я еврей, я еврей, я еврей и всего лишь. А дальше все бы само пошло как по маслу. Не заявлял. Уж очень я скромный.
Михаил Хазарский, по профессии был журналистом, работал в одной из известных московских молодежных газет. Я тоже одно время пробовал себя на этом поприще. Правда, на порядок ниже ― в заводской многотиражке, ― месяцев шесть я был ответственным за досуг читателей, ― собирал и редактировал материал для четвертой странички, а еще и сам не ленился, изо дня в день строчил и размещал статьи, как под своей фамилией, так и используя различные псевдонимы. На страницах этой газеты было много опубликовано и моих стихов. Одно из них «Подорожник», посвященное мной матери было рекомендовано известным поэтом Александром Филатовым. У меня сохранилась его книга: «Прекрасное ― в людях» с дарственной надписью. Я берегу ее и часто заглядываю, чтобы почитать.
Мое приглашение на работу в заводскую газету было вызвано тем, что я часто бывал в редакции, ходил на занятия литературного кружка: писал стихи и рассказы, часто с ними выступал во Дворце культуры перед работниками завода, а однажды не удержавшись и на предложение кого-то из сотрудников настрочил несколько небольших статей о передовиках производства ― молодых парнях с которыми работал.
Мои эссе оказались очень удачными их опубликовали, после чего меня вызвали к руководству заводской газеты.
Я помню то волнение, которое испытал, когда не громко постучался в кабинет главного редактора и, получив в ответ громкое:
― Да-да! Войдите, ― открыл дверь.
В небольшом помещении за большим двух тумбовым столом старой работы, спиной к окну, сидел довольно обычный человек, правда, в добротном костюме и, указав мне рукой на стул, предложил присесть.
Тогда все средства массовых коммуникаций были под контролем коммунистической партии Советского Союза. Ленин, основатель государства, был умный человек, он знал, что делал. Газету курировала партийная организация завода. Сейчас у нас никто на государственном уровне не занимается медиапространством все пущено на самотек. Оно отдано «торгашам». Ладно, газеты ― их никто уже не читает, ― но, взять хотя бы Интернет, что там только творится. «Крышу» враз может снести. Наша ошибка в том, что мы не там «гуглим» ― ищем, а если там, то нам все еще доверчивым не тот материал подсовывают, не те фильмы показывают. Нашими «советскими мозгами» заправляют ― на малых экранах ― Ютюб, а на больших ― Голливуд. Идеология, исходящая от США нам не нужна! Я думаю, что давно настала пора во всем этом разобраться и снова отдать средства массовых информаций в управление, правда, не одной отдельной партии ― КПСС, как это было, а нескольким большим, участвующим на выборах во властные структуры. Они должны формировать наше мировоззрение.
Что я выяснил для себя: Главный редактор был человеком продвинутым: ― читал труды Ленина, Маркса и Энгельса, понимал политику партии нашего государства. Для начала этот довольно обычный на вид человек, сообщил мне о том, что на прошлой неделе наше предприятие посетил известный писатель-коммунист из США Майкл Дэвид и дал мне почитать, оставленное им письмо к трудящимся нашего завода. Едва я ознакомился с его содержанием, прочитав подстрочный перевод, он тут же попросил меня написать о нем статью. Я был ошарашен, не знал, что и ответить, в знак согласия лишь кивнул толовой.
После начался расспрос: имя, отчество, фамилия, должность, в подчинении кого я нахожусь. И лишь только я сообщил как зовут начальника отдела тут же услышал:
― Я должен буду ему позвонить. Он будет приглашен на партком завода, и мы ваше временное отстранение от работы уладим. Зарплату, ту, которую вы получали у него, мы сохраним, вы ее будете получать в своем отделе, а еще ― в зависимости от ваших успехов, я от своего имени, время от времени, буду выписывать вам премию. Я думаю, вы останетесь довольны, ― он помолчал, а затем вдруг неожиданно спросил:
― Да и еще, у меня один простенький вопрос, вы по национальности кто? Ну, это если не секрет!
― Не знаю! ― ответил я и опустил глаза: ― По паспорту русский. ― Тогда в документах СССР прописывалась графа о принадлежности человека к тому или иному этносу. А еще, мне на тот момент был известен анекдот о том, что все люди на земле евреи.
― Это, хороший ответ. Он, меня устраивает, ― сказал редактор и полез в ящик стола, достал бутылку с вином и два граненых маленковских стакана. Тут же налил их доверху и неожиданно предложил мне выпить за мое новое назначение.
Я взял стакан и аккуратно, ― он был полон до краев, ― чтобы не разлить красное, ну что та кровь вино ― не останавливаясь залпом выпил. Он тут же вышел из-за стола, и мне бросилось в глаза во всем его виде что-то еврейское, хотя по фамилии этот пожилой человек явно был татарином. Главный редактор тут же пожал мне руку. Затем, похлопав по плечу, выпроводил из кабинета.
― Завтра, я вас жду на новом рабочем месте! ― сказал он, и мы расстались.
На следующий день я стал работать в газете и первым делом принялся выполнять задание Главного редактора. Через неделю мой материал об американском писателе-коммунисте вышел на первой странице газеты. Для того чтобы заинтересовать читателей я использовал его книгу о Советском Союзе. Она мне попалась на глаза в ближайшем магазине, расположившемся напротив завода, далеко ходит не пришлось. Главный редактор тогда вызвал меня в свой кабинет и лично поблагодарил.
Обстоятельства сложились так, что я мог из разряда внештатных сотрудников войти в состав редакции, так как работник, которого я замещал, получил инвалидность и ушел на пенсию. Я бы, наверное, остался, но не помню уже кто, однажды отозвав меня в сторонку, сказал: «Я слышал, ты хочешь быть писателем, ― мой тебе совет: ― сто раз подумай, не лезь в журналистику. Увидишь, пройдет время, и ты забросишь свое писательство. Не до того будет. Тебя заест текучка».
Поразмыслив, я ушел из газеты. Мне стало жалко долгих шести лет, потраченных на учебу в институте. Я был «технарь» ― специалист неплохой, на заводе меня ценили и со мной считались. А еще, я на тот момент хотел уйти в науку, было желание. Мне, трудно судить, каким бы я мог стать журналистом. Да, я бегал в МГУ, ― меня устроил в этот университет Главный редактор газеты, ― на ускоренные курсы, получал там знания. Хотя лекции читали маститые профессора, но этого было недостаточно и оттого уверенности у меня, что я могу достичь больших высот в журналистике, не было. Настрой у меня был совершенно другим. Мне хотелось писать книги.
Главный редактор газеты, узнав, что я намерен уйти, вызвал меня к себе в кабинет для последнего разговора:
― Семен Владимирович, я вас уважаю и прошу прежде хорошо подумать. Хотите, я зачислю вас в штат? ― И тут же в полголоса проговорил: ― Правда, я это место уже обещал другому…. Вы знаете кому, ― помолчал и, махнув рукой, продолжил: ― А-а-а, никуда он не денется. Те люди, которые ждут годами, могут подождать и еще не один год, ― тут же полез в стол: ― На чистый лист, ручку, пиши заявление.
― Нет! Нет! И нет! ― ответил я и, сглотнув слюну, продолжил: ― Я не хочу, чтобы вы из-за меня чувствовали себя неловко. ― У меня была и другая причина: мне в моем отделе поставили жесткие условия. Держать за мной долго место никто не намерен был. Я тогда работал старшим инженером. У меня в подчинении были люди. Одна из них Леся. Они за меня были горой и из отдела отпускать не хотели.
― А еще, этот человек, претендент на освободившееся место. ― я не назвал его имени, ― можно сказать, за то небольшое время моей работы в газете стал для меня наставником. Я не смогу, находясь рядом с ним, смотреть ему в глаза?
Мне удалось тогда без скандала вернуться в отдел. За счет этого я и продвинулся в очереди на квартиру: за меня хлопотал сам начальник отдела, иначе бы для меня, для Марии и нашей дочери не было бы ― 1984 года. Жизнь была бы совершенно другой. И не знаю, до конца не уверен, нужна ли была мне такая жизнь.
Однажды, Хазарский, узнав о моей работе в многотиражке и о том, что я пописываю рассказы, смеясь, сообщил:
― Ну, ты весь в меня. Правда, с некоторыми отличиями. Я тоже как ты люблю писать, меня тянет, даже как-то хотел засесть за роман, однако отчего-то постоянно не хватает времени, о чем очень сожалею. ― Что я еще узнал из биографии своего нового товарища: он закончил на отлично спецшколу с углубленным изучением английского языка, а вот институт выбрал не тот.
― Это все из-за того, ― сказал Михаил, ― послушал мать. Она очень хотела, чтобы я стал журналистом-международником. Я пока им еще не стал и не очень-то уверен, удастся пробиться или же нет? Мне нужно было бы учиться в литературном институте. А то, что получается? Все мои рассказы за исключением ранних, больше напоминают статьи или же эссе. А в последнее время и вообще ношу, ношу мысли в голове, хочу присесть за стол, излить их на бумагу, но как-то не получается, то одно отвлекает, то другое…. Через день-другой все неожиданно куда-то ушло, будто и не было, ― выветрилось. Вот так!
Я, выслушивая жалобы подобного рода своего нового товарища, часто подбадривал его. А однажды, не удержавшись, похлопал по плечу и сказал:
― Да не переживай ты так. Какие наши годы. Все еще впереди. ― А он, однажды заглянув мне в глаза, похвалил за то, что я поступил правильно: ― Журналист, Семен ― это журналист и с писателем его ни в коем случае путать не следует. Я думаю, придет время и дождусь от тебя хороших книг, ― помолчал и в раздумье произнес: ― Ты, наверняка, что-то пишешь, этакое большое, серьезное? Роман или же большую повесть. Если не секрет, что?
― «1984»!
— Это, что, такое название? ― спросил Михаил и серьезно, как-то по-особому похлопал меня по плечу.
― Да, ― ответил я.
― Ну, ладно, хорошо, но я уже где-то такое слышал, ― сказал он в раздумье. Я не стал отвечать, где и с чем это название связано. Это моя книга и в ней мои события, мои мысли, не чужие. Его ассоциации пусть останутся при нем. Он человек умный, сам догадается. Времени для того у него достаточно. Вся жизнь.
― Ты напишешь, этот свой «1984»! ― продолжил Хазарский: ― Я уверен в том, а вот от меня ― каких-либо творений, не жди! Не бывать такому. У меня в последнее время даже при работе над рассказом возникают проблемы и не только из-за недостатка времени. Мое любопытство все более становиться журналистским, а не писательским: на до мной довлеет несовпадение интересов присущее этим двум профессиям. Оттого мне иногда бывает не по себе, особенно на работе. Я часто, склонившись над рабочим столом, просто боюсь, что в какой-то момент из-за недостатка информации могу, невольно, не заметив того скатиться к обычному художественному вымыслу. А этого при написании статьи, ну никак допускать нельзя.
Моя жена трудилась в библиотеке, и я мог читать хорошие книги. Это, уже после она ушла вместе с дочерью и сыном в школу, переквалифицировавшись в педагога. В том была необходимость. А тогда я был наисчастливейший человек, так как за хорошими книгами «выстраивались» пребольшущие очереди, другими словами, нужно было записаться в тетрадь. За очередью следили общественники. Взять ту или другую книгу, минуя их, нечего и думать. Однако для Марии это не было проблемой, а значит и для меня.
Однажды, встретившись с Михаилом у дома, я не удержался и предложил ему для ознакомления почитать одну из новинок нашего прозаика Ильи Штемлера, по манере письма, очень смахивавшего на американца ― Артура Хейли. Он обрадовался, и этот мой поступок послужил последующему обмену между нами книгами.
Одним из первых, в нашем кругу, я прочел произведения Пастернака, Солженицына, Довлатова и других, опальных писателей в СССР. А однажды, неожиданно Хазарский принес мне книгу Джорджа Оруэлла: ― «1984». При этом товарищ, взглянув на меня, хитро улыбнулся. Мне стало понятно: он догадался.
О романе Михаил высказывался довольно лестно, правда, не вслух, а отчего-то шепотом. Книга, считал он, была написана о нашей стране. Я, прочитав ее, запротестовал и не шепотом, как он, а громко.
― Михаил, да она же написана об Англии. Название: «1984» ― случайно. Его дало издательство. Это перевертыш последних двух цифр ― даты, когда Джордж Оруэлл принес свой роман для просмотра редактору, ― я взглянул на товарища и продолжил: ― Ты бы сел писать роман, не имея перед глазами названия? ― Я бы, нет. ― Помолчал: ― Нет названия, значит, нет и книги. Так ведь?
― Да-а-а, ты тут прав! ― неторопливо ответил мой товарищ: ― Но, я думаю, что оно у него было, ― и Хазарский постукал указательным пальцем себе по голове: ― Он им просто не афишировал. «1984» ― это, не название. Название, возможно следующее: «Старший брат смотрит на тебя» или что-то подобное. Книга же вышла после смерти автора, а это многое значит.
Я чувствовал, что Михаил чем-то озабочен. Он не хотел предо мной открываться, а я был тактичен и на него не давил.
― Михаил, я от этого Оруэлла просто в ужасе, сколько дури сидело в голове этого в прочем неплохого писателя. Надо же такого наворотить, хорошо, что это все на бумаге, а не в жизни. Уму непостижимо. Я понимаю, что он эту свою галиматью писал в тридцатых-сороковых годах нашего века, когда над Великобританией никогда не заходило солнце. Чем тебе не страна ― «Океания»? А еще Англия, на тот момент имела большую государственную собственность. Отсюда ― он вывел англсоц. ― Но это ведь не так! ― Я немного потоптался у подъезда и, видя, что мой товарищ все еще несколько не в себе, и уходить не собирается, продолжил:
― Ты, меня понимаешь, представь государственная собственность в капиталистической стране? Она ни в коем случае не является общественной, хотя бы по причине того, что ею заправляют буржуи. Ни для кого не секрет, но и наша значительная часть населения страны тоже общественную собственность не считают своей, а должны. Мы говорим «о советском человеке», но его еще пока нет, не созрел. Отсюда твоим Оруэллом не зря придуман «старший брат», у которого ничего не утаишь и не утащишь. А он, этот «старший брат», достаточно иметь определенное сознание и конечно, при этом еще и изобилие, не нужен. В настоящее время изобилие под вопросом, оно возможно лишь при искусственном интеллекте и полной автоматизации процессов производства ― АСУПП. У нас в стране достаточно специалистов. Ты о них слышал ― это Кузнецов, Глушко и другие эвээмщики. Они обращались еще в шестидесятых годах к Никите Сергеевичу Хрущеву с ― нашему Генеральному секретарю с предложением доверить им верстку Госплана с помощью электронно-вычислительных машин. Не разрешил. А зря! Было желание обкатать систему этих специалистов в Чили, но коммунист Луис Корвалан, выбранный народом президент, был свергнут, и на его место пришла хунта. Вот так! А сейчас мы на грани больших перемен. То ли капитализм рухнет, то ли…. ― я замолчал, не договорив. ― Мой товарищ тут же усмехнулся и сказал, глядя мне прямо в глаза:
― Семен, успокойся не кричи на всю улицу, не нужно, ты уж лучше возьми в руки очередную книгу Ильи Штемлера и посиди. Это литература, разрешенная, и может быть использована для домашнего чтения. ― Сам же Михаил отчего-то интересовался Оруэллом. На мое предложение прочитать Замятина: «Мы» ― книгу, которой когда-то увлекался Джордж или же найти что-нибудь из книг его товарища Олдаса Хаксли. Ну, например, «О дивный новый мир». Журналист отчего-то не реагировал и отнекивался.
Наши с ним рассуждения касались утопического социализма. Наверное, все люди рано или поздно проходят через это. Было время Владимир Ильич Ульянов зачитывался трудами Томаса Мора, Томмазо Кампанеллы и Роберта Оэуна.
Я не хотел замечать изменений, которые происходили в голове у Михаила Хазарского, даже однажды на вопрос соседа грузина по площадке, напоившего меня чачей, ― не пить было неудобно, ― «А че этому еврейчику от тебя нужно?» ― удивленно, будто не зная воскликнул: «А че он еврей? ― И уж затем: ― «А пес его знает!» ― задумался, отказавшись от дальнейшего разговора. Я, не раскрылся. Не было у меня желания обсуждать с посторонним человеком, хлебосольным соседом, ― моего товарища. Мне на тот момент по непонятной причине его отчего-то было жалко. Эх, Михаил-Михаил, куда ты катишься?
Увлечение Хазарского мне стало понятно несколько позже, когда стала рушиться наша страна. Не запросто так из страны выперли Буковского, Солженицына, Зиновьева, Довлатова, и многих других? Им чтобы уехать на Запад или же в Америку нужны были очень значимые аргументы. Не знаю, как где? Наверное, при переселении в Палестины на земли образованного нашей страной и США ― Израиля у отъезжающих евреев в шестидесятые-семидесятые годы прошлого века и позже не было необходимости охаивать страну, а вот в других случаях, они уж точно были обязаны кинуть вслед на наши головы увесистый камень.
У многих моих знакомых писатель: «Одного дня Ивана Денисовича» и сейчас по прошествии многих лет вызывает чувство брезгливости. Вначале он предал свой народ, страну, а затем вдруг из-за необходимости вернуться назад, объяснился, отчего так сделал. Довлатов тот пошел на поводу у своей жены. Та, возможно, что-то плохое говорила в американском посольстве о нашей стране, а он несколько с запозданием отъехал следом за своей супругой, как довесок. Шлеп и там. Ему писать свои рассказы, как и пить горькую, было все равно где. У меня вопрос? Он, что влился в американскую культуру? Нет! Да и многие другие, отъехавшие на ПМЖ «за бугор», не добились больших успехов. Эти, некоторые всего лишь исключение, не более того. Не зря говорит русская пословица: «Там где родился, там и пригодился».
Жить в разваливающейся стране всем людям тяжело и тем, для которых СССР был родиной, и ― не родиной. Не зря же китайцы говорят: «Не дай Бог родиться в годину перемен». Мне памятен «Чернобыль», тогда здорово бабахнуло на АЭС и задело близлежащие города, окутав их радиоактивной пылью. Русские люди ― многие остались и держатся до последнего ― живут и поныне на зараженных землях, а вот евреи в большинстве своем уехали, например, из пострадавшего Гомеля ― белорусского города, престижного среди этого народа их убежало десятки тысяч. Я не обвиняю евреев. У них есть своя родина ― Земля обетованная ― Палестины и они в других странах, да и в СССР большей частью были и есть хорошие приспособленцы. Не зря же им за это от всех народов и достается. Здесь можно вспомнить Европу. Она выкосила десять израилевых колен. Наиболее известное, уничтожение евреев произошло во времена Адольфа Гитлера, называемое: Холокост. Два колена, переселившихся в Хазарию, лишь и сохранились, затем в который раз «водою растеклись» по всем западным странам, заполнив бреши ― города и другие большие селения. То, что Михаил Хазарский готовился что-то предпринять, я узнал, когда он, однажды остановив меня у подъезда спросил:
― Семен, мне неудобно, но я все порываюсь задать тебе вопрос: ты по национальности, случайно не еврей?
― Национальность у евреев определяется по матери, так? ― спросил я и заглянул в карие глаза приятеля.
― Да! ― ответил Михаил.
― У меня ситуация, следующая: моя родительница из села ― хохлушка, то есть русская, но из приграничья, из породы тех людей, которые всегда были хитрее русаков из глубинки. А еще, скажу не в обиду, да ты и сам знаешь эту пословицу, что, когда родился хохол, еврей отчего-то плакал… ― я собирался продолжить свою речь, но Хазарский, не удержавшись вдруг перебил меня и невнятно проговорил себе под нос: ― А когда еврей станет президентом, все хохлы заплачут кровавыми слезами. ― Я переспросил его, а он, усмехнувшись в ответ хмыкнул: ― Да так, ничего. Это мысли вслух и всего лишь.
― Так вот, ― продолжил я: ― У меня многое от матери, но и от отца достаточно, а он ― москаль, старообрядец, как и мой дед, и мой прадед. Этим все сказано. Не обессудь!
― Ну, не знаю, ― сказал Михаил: ― Евреи, не все иудеи, среди них хватает и христиан. Христианство в Россию пришло во времена Владимира из Византии, то есть из Константинополя в столичный город Киев так? ― и взглянул на меня, ― а вот после хлынули всякие миссионеры и очень много их было из Иерусалима. Они распространяли свое учение в Москве и других городах страны, менее значимых. Не зря же у одних было распространено креститься щепотью, а у других двумя перстами. Отчего спрашивается евреи уживались в большей части в поселениях среди старообрядцев, ты готов мне ответить?
Хазарский в чем-то был прав. У меня в роду могли быть еврейские корни. Он тогда заставил меня задуматься. И это неспроста: время тогда было нехорошее, впору не перекрестившись из дома не выходить, люди болтали о какой-то перестройке. Один мой товарищ со слюной на губах утверждал, что после перестройки непременно нужно ждать перестрелку. Так в будущем и случилось. Не зря же однажды в Москве танки стреляли по «Белому дому».
Сын Михаила и Марии ― Ефим в детский сад не ходил. Не знаю, с чем это было связано. Может они не хотели, чтобы он подобно деревцу пускал корни в землю СССР, а уж затем в РФ ― Российской Федерации. Ладно, они люди взрослые и к трудностям им не привыкать, нужно будет ―так и потерпят, а какого в новом мире ребенку, имеющему советские мозги? Не дай Бог ему жить в другой стране, которая должна впоследствии стать ему родиной и не прослыть в окружении мельтешащей в школе детворы изгоем, а хуже отщепенцем.
То, что я уловил незримые перемены в стране, озадачило моего товарища. Он стал реже попадаться мне на глаза. Не было нужды! Зачем? Я же не был евреем, ну в крайнем случае не желал им быть, так как намерений уехать у меня не возникало, а значит и обсуждать то, что меня не касалось было нецелесообразно.
Как-то, я остановился на мысли, уловив сходство интеллигента Михаила с соплеменником работягой Беником, с которым одно время жил когда-то в заводском общежитии. Нет не внешнее. Тот был, ну очень южных кровей, чем-то похож на азербайджанца, а Хазарский ― на европейца. У них был один менталитет. Дело заключалось в том, что, когда работяга, из далекого юга России перетащил в столицу еще и своего брата, устроил его на наш завод, он отодвинулся от меня, я бы сказал, обособился: «Два еврея это организация». Это не мои слова. Я просто стал не нужен Бенику. Правда, ненадолго, до тех пор, пока его брат не стал выпивать, прогуливать на работе и начальство завода поставило вопрос об его увольнении с завода. И вот этот самый Беник приткнулся, принялся жаловаться на брата спрашивать у меня совета. Наша дружба вновь возобновилась. Чего-то подобного я ожидал и от Хазарского. И дождался все произошло, как и следовало должным образом. Михаил, не знаю, случайно или же по другой причине, вдруг попался мне на глаза: наши пути снова пересеклись. Он долго тряс мне руку, а затем с жаром описывал свою сотую поездку к бабе Циле в Курск, на свою малую родину и я должен был ему, как и когда-то Бенику посочувствовать ― снять напряжение.
― Там у меня родня и не только…. Хочется со всеми встретиться поговорить. Мы ведь близкие люди. А они меня не хотят слушать.
Он готовился к отъезду и его жена, и их дети, и их родители, и тетки, и дядьки и уперлась лишь одна эта самая родительница Михаила ― баба Циля: ― «Я русская! Русская до мозга костей! Не поеду и все тут! Я выросла не в Америке, здесь в СССР. Я не предам страну». ― Она осталась. И не только она. Был еще один не согласный, я уже не помню кто? Возможно, двоюродный брат Михаила. Хотел остаться с бабой Цилей и внук ― Ефим. Ох, как он плакал ― навзрыд. Но кто его будет слушать, а тем более следовать воле несмышленыша?
На уговоры своей матери, ― Михаил безуспешно потратил целый год, ― ему пришлось остаться и отправить своего мальчика учиться в первый класс ― не США, как того хотелось, а ― России. Правда, Ефим Хазарский был устроен в престижное частное учебное заведение ― лицей. Тогда такие школы только начали организовываться. За обучение в них нужны были немалые деньги. Деньги для евреев, не проблема. Сколько нужно было столько и заплатили.
Я и Мария свою девочку устроили в специальную школу с углубленным изучением английского языка на тот момент еще бесплатную, хотя что-то заплатить нам все же пришлось. Правда, при поступлении в такую школу нужно было дочери сдавать экзамены. Однако мы занимались с Машей ― готовили ее и оттого сдюжили.
Дочь у нас умела считать до двадцати, складывать и отнимать числа, решать несложные задачки, читать и не только на русском, но и на английском тоже. Не зря же мы водили ее на всевозможные обучающиеся кружки.
Отправившись сдавать экзамены мы переживали больше, чем наш ребенок. И не напрасно в первую школу Маша, сдав экзамены не прошла по конкурсу, затем в другой ей, несмотря на хороший результат отказали из-за боязни обострения пиелонефрита: незадолго до этого дочь переболела этой болезнью и стояла в поликлинике на учете. Лишь только в третью в нескольких остановках от дома мне удалось Машу устроить. Она успешно сдала экзамены и вошла в пятерку лучших претенденток на зачисление. Поездки из одной школы в другую не прошли даром. Девочка научилась преодолевать трудности и морально не пасовать иначе бы ей не поступить. Не знаю кто больше прыгал от случившегося события? Не это главное.
Мне памятен день ― Первого сентября. День знаний. Я даже снял фильм на любительскую видеокамеру, после много раз его прокручивал в кругу семьи.
Мой сын Женя однажды пытался наш накопленный за годы видеоматериал оцифровать, но при пожаре это все, если не сгорело, то потерялось. По-хорошему мне следует найти время и заняться его поиском на чердаке добротного каменного дома в Щурове. О-о-о там многое можно найти и даже то, чего нет.
Тема Гулишвили, Света ― дочь медсестры отправились учиться в обычную школу, через дорогу от дома. Их родители к выбору учебного заведения для детей отнеслись проще чем мы. «Нужно будет ребенок сам найдет себя в этой жизни и достигнет нужной высоты», — вот слова помощника ректора пищевого института. Что сказал отец Артема мне неизвестно. Да это и неважно.
Наши отношения продолжали развиваться. Хотя одно время и был в них какой-то перерыв ― заняты били сами собой и было опасение, что праздновать день рождения дочери нам придется без Ефима Хазарского, но нет, однажды в проеме двери я вдруг неожиданно увидел его вместе с матерью, он нес моей дочери подарок.
Зря, Михаил бегал, суетился: ничего у этих евреев с отъездом в Америку не складывается, ― подумал тогда я. Да и что им там делать? В СССР они построить социализм не смогли, ― как вариант — это попробовать сделать в США. Нет, не реально. Ну, если только ― развалять еще одну страну. Они любят везде создавать проблемы. Правда, я скажу: не для себя, а обычно для людей той страны, в которой им посчастливилось жить.
«Мальчик ― Ефим Хазарский успешно закончит первый класс, затем последует ― второй, третий и так далее ― подумал я, ― не бросят же они бабу Цилю?». Но нет. Что-то у них внутри щелкнуло: лишь только остался позади учебный год, они, засобирались. В какой-то миг выяснилось ― Валька Гулишвили ― наиболее близкая подруга Марии ― супруги Михаила, а отчего-то не моя жена. Оно и понятно: их квартиры находились на одном этаже ― рядом. А еще мне припомнилось то, что однажды, когда Мария ездила к бабе Циле ― матери Михаила, уговаривать ее поехать в США вместе с ними, Хазарский столовался ни где-нибудь ― у Вальки. Она его кормила щами, котлетами с жареной картошкой и поила компотом.
Гулишвили бегала по друзьям и знакомым, предлагала им вещи Хазарских. За несколько месяцев многое из квартиры было продано. Кое-что по мелочи они раздали. Моя жена притащила на память пиалы, туески и какие-то баночки для сыпучих продуктов, а еще мне пришлось однажды подняться к ним на этаж и забрать раздвижной диван-кушетку. Мы ее поставили в нашей большой кухне, правда, после, заметив клопов, я пока они не распространились по всей квартире, матрац тут же выбросил на помойку и заменил его другим ― своим, а еще щедро поработал баллончиком с химией. Этот диван-кушетка сыграла важную роль в жизни Ефима ― сына Михаила и Марии Хазарских. Да он и сейчас стоит у нас на кухне.