1984. Хочу быть русским

Не сразу, я взял в руки тетрадь Михаила Хазарского с голубой коленкоровой обложкой: дел на тот момент у меня хватало. Не до того было, а потом я о ней попросту на время забыл.

Однажды, жена меняла на кушетке одно покрывало на другое и случайно обнаружила ее под матрацем:

― Семен, ― воскликнула она, ― это что еще за конспект такой? Ни как ты снова штудируешь работы Ленина? Это тебе нужно для кандидатского минимума? ― Я в тот момент занимался ужином: в трудное время девяностых, лишь только у меня одного получалось «двумя хлебами» накормить голодных детей.

― А-а-а, это? ― мельком взглянув на Марию, буркнул я и, кивнув головой, тут же забрал у нее творение своего товарища, затем не поленился, достал стремянку и запрятал на антресоль. Желания с нею возиться у меня тогда не было. Моя книга: «1984», однажды разрекламированная мной в разговоре с Хазарским, была отложена на неопределенное время. Не до того мне было. Я даже стихи перестал писать, хотя однажды давал себе обещание ни дня без строчки. Мы еле-еле сводили концы с концами.

Дети попеременно, то дочь, а то и сын забегали на кухню, и спрашивали: ― нет, не у матери, а отчего-то у меня:

― Пап, а скоро будем кушать? ― У Марии тогда от нищеты попросту опускались руки. Для того чтобы накрыть на стол требовались неимоверные усилия, а еще нужна была не только смекалка, но и фантазия.

― Да, уже можно идти, ― сказал я Маше и, слив воду из кастрюльки с картошкой, ― ею нас снабжали мои родители из Щурово, ― затем, добавив вместо сливочного масла ― подсолнечного, ― я его подешевке покупал на рынке города Луганска вовремя командировок на тепловозостроительный завод, ― принялся толочь.

Толкушку, я использовал особую ― металлическую из нержавеющей стали с дырочками в днище, это позволяло выкладывать на тарелки не бесформенную липкую, желтушного цвета массу, а что-то такое очень похожее на нетолстые кукурузные палочки. Правда, я их называл «червячками». Это детей забавляло.

Небольшое количество картофеля выглядело внушительно и красиво, особенно после того, когда я, открыв банку килек, укладывал на края тарелок по нескольку рыбок, слегка полив их томатным соусом, а еще дополнительно к блюду я прилагал по кусочку соленого огурчика. Ими, всегда славилось Щурово из спокон веков. У нас в любое время года стояли под диваном пузатые трехлитровые банки про запас.

Хазарским было неплохо в том плане, что их переезд на ПМЖ за океан был равноценен переезду из еще пока богатой страны СССР в страну США ― процветающую. Это было сравнимо с переездом Марии после замужества из Кемерово на постоянное место жительство ко мне в Москву. Да, ей, конечно, необходимо было привыкнуть к новым условиям жизни, но адаптация прошла быстро и безболезненно. Тоже чувство возможно, испытали и Хазарские, когда однажды неожиданно появились в Америке.

Мой товарищ, как я после вычитал из его коленкоровой тетрадки, в отличие от нас проблем материального характера не имел. Не все, конечно в жизни у него шло гладко: трудности возникали и у них, например, из-за незнания языка, хватало неприятностей и из-за ментальных различий, им необходимо было время чтобы «притереться», почувствовать себя «в своей тарелке». Это могло занять и месяцы, и многие годы. А еще они старались и немало приложили сил для получения грин-карты. Без нее ты не американец.

Экономика нашего Государства тогда недолго оставалась на высоте, это воочию стало заметно по снижению запусков ракет в космос: через год-другой все полетело в тартарары. Я помню шок людей однажды, отправившихся в магазин и увидевших ценники на товарах. Сливочное масло во времена Ельцина и Гайдара вместо трех с половиной рублей отчего-то стало стоить пятьдесят, курица под сотню и так далее и это при зарплате в месяц, начиная от восьмидесяти рублей и несколько выше. Жена тогда получала чуть более сотни, я две. Этого на месяц стало не хватать. Хоть иди с протянутой рукой, проси подаяние.

Мы тогда выживали. Однако я не унывал. В это непростое время, я, наконец, в черновом варианте закончил диссертационную работу и сдал ее на проверку своему научному руководителю Юрию Алексеевичу. Я тогда стоял перед дилеммой: следует ли ее вообще защищать? Зачем трепать себе и близким людям нервы.

Одни коллеги меня жалели: раньше нужно было это все делать, другие подсмеивались, и я понимал почему, увеличение зарплаты, которое обычно следовало после получения диплома кандидата технических наук на тот момент было просто смехотворно. Вместо двухсот рублей, я в итоге должен был получать ― триста пятьдесят.

Я помню, как носился со своей диссертацией, что «с писаной торбой» и не выходил на защиту: не на чем было ее напечатать. Меня тогда выручила мать Марии, она перед тем, как отправиться к нам в столицу в отпуск, догадалась и позвонила по телефону, и первый ее вопрос был не к дочери, а отчего-то ко мне:

― Семен, ну ты как там ― уже наверняка защитился?  ― я ответил: ― Нет бумаги. ― И она привезла мне целых две больших пачки и не нашей ― серой, а финской отменного качества. Достала у себя на предприятии. Это меня тогда сподвигло начать оформление работы. Через полгода на столе лежали пять готовых томов диссертации. А еще сто экземпляров автореферата.

Для выхода на защиту мне потребовалось около двадцати положительных рецензий и не только от отдельных лиц ученого коллектива, но и бумага от головного предприятия, на котором я внедрял свою работу. Мне было больно сознавать, но это уже был не мой завод, на котором я проработал много-много лет, а совершенно другое предприятие.

Что важно? Я должен был представить Ученому совету ожидаемый экономический эффект от своей работы не только на головном предприятии, но и в народном хозяйстве, он на тот момент имел большое значение.

Мне пришлось тогда основательно потрудиться, прежде чем я получил нужную бумагу. Затем я заручился поддержкой оппонентов, ― их мне подыскал мой руководитель, ― двух маститых ученых, составил список всех своих научных трудов. Все, можно было готовить доклад и выходить на Ученый совет.

Но не тут-то было: неожиданно серьезно заболел мой научный руководитель. Были мысли: ну поболеет и выйдет, с новыми силами возьмется за работу. Но не тут-то было. Я, тогда выдержав дней десять, собрал маленькую передачу и отправился проведать Юрия Алексеевича в больницу: он из того, что я ему принес, взял лишь одну баночку земляничного варенья. Она ему напомнила детство. Не знал я тогда, что этого человека, чем-то очень похожего на отца, вижу в последний раз. Мужик прошел всю войну, лишился руки и вот не выдержал этой самой «Горбачевской перестройки», ― умер.

У меня опустились руки, и я уж собирался все забросить, но нашлись друзья, которые не дали мне этого сделать.

Защита моей диссертационной работы проходила уже с другим руководителем, его молодым товарищем и другом. Многое мне пришлось переделать, правда, это не касалось результатов самой работы, всего лишь оформления, а еще я переписал автореферат, который затем издал на свои деньги в частной типографии.

То, что я поступил правильно, понял не сразу. Эта моя работа была больше нужна мне, а не стране. Я, занимаясь писательством, кропал небольшие рассказы и в большей мере детские и их публиковали в детском журнале.

Мои произведения малой формы радовали детей, в первую очередь моих, хотя книгами в девяностые годы были забиты все переходы метро и прилавки магазинов, но я подобно как в том анекдоте на вопрос товарища: «Эй, дружище, ты чем занят?», ― отвечал: ― «Да-а-а, вот книгу пишу», ― «А что так?» ― Вместо слов: ― «Нечего читать!» ― я тогда говорил: ― Не на что купить». И это было так. Однако, я, начав в далекие восьмидесятые годы прошлого века писать, подобно Джорджу Оруэллу, роман: «1984» и, сказав о том Хазарскому, ничуть ему не соврал, просто он у меня не задался, ничего не получалось.

Не мог я в то время свободно и легко оперировать большими массами текста. Антон Павлович Чехов не раз собирался написать роман, но так и не написал. Из-под его пера выходили одни рассказы. Так вот и у меня. Мне не хватало опыта правильно строить сюжетную линию, для меня это было тяжело. Написанные мной главы трудно было соединить между собой в законченное произведение. Лишь, написав диссертацию и защитив ее, я вдруг обрел уверенность, что смогу продолжить свой роман, а затем, на зло всем трудностям, успешно его закончить. Вот отправлю Хазарскому свой «шедевр», пусть на досуге читает, радуется за меня.

Анализируя прошлое, я надеялся, что после «перестройки», затем «перестрелки», по прошествии двадцати-тридцати лет, жизнь у нас в стране должна наладится. Капиталистическая система не такая расторопная, как социалистическая ― это, наглядно показала Европа после второй мировой войны. Она, ни копейки не тратя на вооружение: ― ее защищали с одной стороны ― США, а с другой ― СССР, ― очень долго отстраивалась. Мы, как нам не тяжело было находиться в ожидании будущего благополучия, растили своих детей, а значит, зарабатывали деньги и не всегда честными способами, но для, нарождающегося в стране капитализма, весьма приемлемыми. Исключением, я бы назвал зажравшихся олигархов. Те при попустительстве руководства страны облапошили миллионы людей, выманив обманным путем у них ваучеры, выданные народу для частичной компенсации за госсобственность. Олигархи подобно акулам ― огромным хищным рыбам на мелководье среди изобилия мальков отыгрались: ― немало загубили людей. Для этого достаточно поднять материалы газет прошлых лет.

Мне памятно время, когда я вместе со своим начальником ведущим научным сотрудником, кандидатом технических наук прикрывая друг друга, попеременно работал на одном из московских заводов, производящих кофемолки и прочую кухонную технику. Мы занимались термической обработкой деталей. Нам тогда платили по миллиону рублей в месяц. Для семейного бюджета это было ощутимо. Однако шиковать мне пришлось недолго. Нам двоим на замену нашли одного человека на меньшие деньги.

Прошло полгода я, продолжая числиться в институте, ― неожиданно подфартило, ― устроился в частную фирму и получал деньги в долларах, в настоящее время ― примерно сорок тысяч рублей ― не густо, но тогда они имели вес. Затем, я подвязывался и участвовал, в так называемых, левых договорах, то есть идущих мимо кассы института. Многие мои знакомые в то время изощрялись как могли и халтурили, где только было можно. Это было противно, но не возбранялось. Где платили туда люди и шли.

Однажды мне удалось показать дочери Маше свой научно-исследовательский институт и дать ей посидеть за своим рабочим столом. А еще мы походили по кабинетам, я сводил ее в лабораторию, где она посмотрела уникальное оборудование, а затем даже немного поиграла на персональном компьютере. У меня было желание вместе с нею побывать на первомайской демонстрации ― этаком празднике трудящихся. Я тогда побывал с дочерью у начальника отдела и обо всем договорился, но неожиданно его отменили.

Я долго не хотел бросать институт и из последних сил держался за место старшего научного сотрудника, пока наконец не понял, что следует уходить, так как НИИ никому был не нужен ― дышал на ладан. Для руководства самое ценное в нем представляло, не ученые умы ― люди, а большое двадцатиэтажное здание. Оно, после всеобщей приватизации было у коллектива за копейки отобрано и в настоящее время является доходным бизнесом, ― используется под сдачу многочисленных помещений различным фирмам и фирмочкам. Я даже знаю, кто в нем шикует, но это ничуть не меняет дело.

Мне тогда пришлось переквалифицироваться и заняться проблемами сертификации и качества продукции на литейно-механическом заводе, расположенном недалеко от дома. Это обстоятельство позволило мне сэкономит деньги на дорогу. Я устроился начальником отдела. Моей жене Марии с работой тоже не повезло: ― библиотека принадлежала заводу и оттого была просто не нужна. Супруга тогда нашла место учительницы в престижной школе с углубленным изучением английского языка, в ней на тот момент училась уже наша дочь. Это позволило после в школу пристроить и сына. Для того чтобы в будущем не возникло никаких проблем Мария закончила вечернее отделение Московского педагогического института. На работу в школу она ходила вместе с детьми, что было очень удобно.

Наши дети учились. Им приходилось нелегко, во втором классе, а не в пятом, как в обычных школах, у них кроме известных предметов начиналось преподавание уроков английского языка. Ему уделялось по семь часов в неделю, не то, что сейчас, хорошо, если четыре-пять. Тех знаний, которые давали в подобных школах раньше, уже не дают. И дочь, и сын неплохо знают английский язык, при поездках заграницу легко им пользуются.

Что можно сказать о том времени: я в детстве мечтал учиться игре на баяне, но в Щурово тогда не было музыкальной школы и я сам, как мог пиликал на инструменте, купленном отцом, заглядывая в самоучитель. Музыкальная школа появилась в восьмидесятые годы, правда, ненадолго и при «перестройке» неожиданно исчезла.

Для устройства своих детей в музыкальную школу Москвы я потратил немало времени: Маша стала обучаться владению гитарой, а Женя игре на флейте. Он лично инструмент не выбирал, просто было в классе место.

Дочь неплохо справлялась: училась  на «хорошо» и «отлично» ― ходила к известному гитаристу Пенькову Игорю Александровичу, порой он отсутствовал, так как еще работал и в ансамбле Юрия Антонова, ему время от времени приходилось участвовать в концертах: ― разъезжать по нашей необъятной стране.

Женя учился на флейте. В последствии он не доучился ― забросил. Однако при написании программ на компьютере, где требовались музыкальные заставки он легко справлялся. Знания нотной грамоты уму пригодились.

Дочь музыкальную школу закончила успешно. Мы думали, что она время от времени будет нас радовать своей игрой, но нет, вдруг неожиданно ее гитара замолкла и теперь пылится на шкафу. Возможно, это произошло неслучайно, я думаю, после внезапной смерти нашего преподавателя Пенькова.

Однажды моей жене на глаза попалась учительница, занимавшаяся с Машей игрой на втором инструменте ― фортепьяно ― она, не удержавшись, вдруг со слезами на глазах сообщил:

― Убили, убили нашего Игоря Александровича! Грабители! ― Помолчала и добавила: ― Он после окончания занятий торопился из музыкальной школы домой.

Такова жизнь и тут ничего не поделаешь.

Пришло время, дочь успешно окончила школу с углубленным изучением английского языка. Ей на линейке торжественно вручили, так называемый аттестат зрелости, а еще Маша вдобавок получила и диплом об окончании двухгодичных курсов гидов для англоязычных групп при Русском историческом музее.

Для меня этого, казалось, мало, и я с учетом ее интересов подобрал институт. Маша поступила на факультет журналистики и переводчиков. Во время обучения на старшем курсе, я устроил дочь на полставки редактором в журнал, в котором время от времени размещал свои научные труды. Ей оформили трудовую книжку. Это дочери после помогло в будущем найти себе работу по специальности.

Проблем с сыном у нас тоже не было. Для него я подыскал колледж информационных технологий, так как он желал заниматься программированием. Женя, обучаясь в девятом классе, на одном из конкурсов занял первое место за разработку школьного сайта и получил от муниципалитета премию. Данное мероприятие стало для него толчком. Он загорелся идеей стать классным программистом. В школе его тогда взяли на должность лаборанта, чтобы парень в свободное от учебы время занимался школьным сайтом. А еще Женя по вечерам по удлиненной программе два года вместо одного ездил в колледж. Прошло время сын, успешно окончив школу, а затем через год и колледж, без особых проблем поступил в институт.

За детей я был спокоен. Им уже не нужны были мои сказки и рассказы. Да и печатать их мне стало уже негде, журнал, в который я носил свои творения, закрыли ― из-за нехватки подписчиков, ― и я стал писать в стол, затем у меня появилась возможность все написанное загружать в Интернет. После я понял, что это почти одно и тоже. Однако, хобби есть хобби, и я ему могу быть благодарен, так как оно меня не раз выручало от нервных срывов.

Наступил день, и я снова взялся за свой роман: ― «1984». Материала для его написания у меня было предостаточно, стоило лишь немного над ним поработать и сформировать сюжет. Для этого я забрался на антресоль и достал не только тетрадку Хазарского с голубой коленкоровой обложкой, но и свои записи, после чего сел за компьютер и принялся работать. Вначале шли мои главы. Мне их пришлось немного подкорректировать под полученный от Хазарского материал, что мной было сделано без особого труда. А еще, я наморщив лоб, вспомнил приезд его жены в Россию и застолье у нас в доме.