1984. Хочу быть русским

Что можно сказать о восьмидесятых годах прошлого века? Многое и ничего. У людей были такие же запросы, как и у многих сейчас: они стремились получить хорошее образование, устроиться на престижную работу, парни ― удачно жениться. девушки ― выйти замуж, обзавестись дружной семьей и уютной квартирой, дачей, машиной, растить детей и заниматься их воспитанием. Правда, всего этого они желали достичь своим трудом, а, не случайно ― вдруг, неожиданно выиграв в лотерею у судьбы. Халява тогда была не в почете, существовал даже лозунг: «Кто не работает, тот не ест», а это означало, что всего следовало достигать только трудом.

Я работал и получал высшее образование. На должность специалиста я был приглашен, еще обучаясь на втором курсе института. У меня не было опыта работы инженером, но это тогда было не самым главным.

Меня вызвал к себе в кабинет Юрий Алексеевич проректор института, доктор технических наук, и по-отечески, он был, как и мой родитель, фронтовик, долго со мной разговаривал: узнал обо мне буквально все и, поправляя протез, ― у него на войне оторвало руку, ― неожиданно предложил работу на заводе закрытого типа, на так называемом «почтовом ящике», производящим электронику для «оборонки».

― Вы справитесь. Я, в вас уверен, ― сказал он.

Однако мне тогда пришлось, скрипя сердцем, отказаться, ― жилье, я бы себе нашел: некоторое время пожил у тетки, затем мог снять комнату, но у меня не было постоянной московской прописки. А это тогда многое значило. Предприятие, закрытого типа ее не давало. На нем трудились одни москвичи, приезжих со стороны не было. Их просто не брали.

Второй раз мне была предложена должность инженера непосредственно у себя на заводе. Я тогда учился на пятом курсе. Мне оставался еще один, ― и, затем защита дипломной работы.

Начальник лаборатории одного из отделов предприятия узнал о том, нашел меня в термическом цеху, потного, разгоряченного, бегающего вокруг агрегата ― конвейерной печи и пригласил после смены обязательно зайти к нему в кабинет.

Я разыскал его, блуждая по длинным коридорам и расспрашивая у всех людей, попадавшихся мне на пути. Мне это не представило особого труда, хотя завод был огромен, но основная его часть располагалась в одном здании.

Полноватый мужчина, ненамного старше меня, лишь только увидев мой контур в проеме двери обрадовался, оно и понятно, он искал специалиста, способного в будущем заменить неуживчивую женщину старшего инженера, часто выводившую из себя не только его, но и начальство отдела.

― О, заходите, присаживайтесь, ― и указал мне на стул: ― Я, Анатолий Никитич, а вы как мне стало известно: ― Семен Владимирович. Я, знаете, не поленился, сходил в отдел кадров и ознакомился с вашим делом.  Меня в вас все устраивает. Я готов взять вас хоть сейчас. Но есть определенные процедуры, через которые вы должны пройти. Я сам когда-то был в вашем положении, понимаю. Не бойтесь. Все так начинают. Для начала я вас Семен Владимирович «прогоню» по всем лабораториям отдела, вы кое-чему под научитесь, а уж затем ― за работу.

У меня тогда в связи с переходом из рабочих в инженеры зарплата упала. Однако я не унывал: инженерских должностей с большими окладами тоже было предостаточно, нужно лишь только себя проявить, а затем найти хорошее место. Для этого в Москве были все условия: я могу перечислить множество предприятий только в одном нашем районе, вот некоторые из них: автогигант грузовых автомобилей ― ЗИЛ, АЗЛК ― завод по производству легковых машин, подшипниковый завод, сталелитейный завод «Серп и Молот», много отраслевых научно-исследовательских институтов и всевозможных других заведений. И всем им требовались знающие специалисты. Давай дерзай, ищи себя. Я, искал.

Правда, если работы в то время везде хватало, не только в больших и малых городах, но и в Щурово, бывшем посаде, теперь ― селе: ― мои братья, оставшись в нем на ее недостаток не разу мне не жаловались, ― то магазинов явно было недостаточно ― очереди доставали. Тем не менее, у каждого советского человека в восьмидесятые годы ― к кому не зайди в дом, полки в холодильнике ломились от изрядного количества продуктов. Были в них и деликатесы.

Парадокс, да и только. Однако, ничего здесь фантастического не наблюдалось: купить все можно было, когда основная масса людей находилась на работах. Большинство их трудилось в первую смену. А кто во вторую, те утром бегали по магазинам или те, кому нужно было выходить на работу в ночь. Одно время я работал по так называемому скользящему графику: три дня в одну смену ― выходной, три дня в другую ― выходной, три дня в третью ― выходной. Но я тогда был не женат, пользовался столовыми, кафе, ресторанами, модные костюмы шил в ателье, недостающие товары покупал в центральных магазинах: «ГУМ», «ЦУМ», «Москва» и в других престижных торговых точках города.

Что я скажу о том времени? Заготовкой продуктов и покупкой промтоваров обычно занимались женщины, хотя и мужчины пользовались случаем и прикупали что-нибудь по дороге с работы домой. Но прекрасному полу особенно, находящемуся в декретных отпусках или же по уходу за детьми это было делать проще. И они такую возможность не упускали. У магазинов часто можно было увидеть оставленные с детьми коляски. Женщины, толклись в очередях и время от времени выбегали проведать своих отпрысков: спят, не плачут? Совмещали, как тогда говорили, полезное времяпровождение с приятным.

Из всех подруг Марии, в умении достать нужный детский товар, а также забить сумки продуктами, наиболее преуспевающей была Валентина Гулишвили. Она нет-нет и выручала мою жену. Не раз предлагала ей что-нибудь из одежды или же из обуви для дочери. У нее были мальчики, возможно, подруга завидовала моей жене.

О-о-о с каким умением эта женщина раскладывала перед Марией различные супермодные платьица. А еще, если одежда была великовата, то есть не очень подходила, эта самая Валька могла сесть за Подольскую швейную машинку и в момент ее подогнать. У нас тоже была такая. Жена и сама или же под присмотром подруги, время от времени, строчила. Я, возвращаясь с работы домой и застав ее за этой работой любил пропеть фразу из песни: «Строчит пулеметчик за синий платочек». Затем говорил: «Привет», просил не беспокоится и шел на кухню подкрепиться.

Другая картина сейчас: магазины на каждом шагу, каких только нет, достаточно понастроено гипермаркетов, правда, и очереди никуда не ушли и днем, и порой даже поздно вечером. У касс «народ» как стоял, так и стоит. Но вот с устройством на работу все очень сильно поменялось стало невозможно устроиться, а особенно на хорошую должность. Даже, окончив институт, ты никому не нужен. Знакомые мне люди ни разу не попробовавшие себя в профессии вынуждены и работают совершенно не по специальности на должностях «принеси-подай», и ничего не поделаешь: без опыта работы никто из работодателей их не берет. Это же нужно «натаскивать», а кто хочет? Никто! Да и предприятий многих уже нет, они разрушены. Москве в основном требуются охранники ― люди с широкой «задницей». В наше время это была работа для пенсионеров. Молодых людей тогда привлекали рабочие профессии: токаря, фрезеровщика, наладчика станков, слесаря, термиста, кузнеца, литейщика, электрика, сварщика ― всех специалистов нужных производству и не перечислишь. Это было связано с тем, что основная масса людей требовалась для работы на заводах и фабриках, а не в сфере обслуживания. Наш «продукт», в широком смысле слова, в настоящее время очень дорог, к тому же плох и оттого почти не производится, проще не корячиться и все необходимое завезти из Европы, Азии и Америки. Правда, такое положение всегда чревато последствиями и в любой момент из-за нашего неповиновения ― плохого поведения руководства страны может сказаться на грузопотоках товаров из вне. Они могут вдруг, снизится, а то и совсем прекратятся. Для того и существуют санкции.

У меня проблем с трудоустройством в восьмидесятые годы прошлого века не было. Из института я, сдав экзамены в аспирантуру и отчего-то не пройдя по конкурсу, ― неожиданно на мое место влез один из расторопных, не знаю, чей протеже, ― тут же перевелся в другой НИИ. Не раз приглашали. Были и причины такого перехода: я с его работниками познакомился еще на заводе и заслужил у них хорошую репутацию. Мне тогда в НИИ дали должность научного сотрудника с повышением оклада. Она была намного значимее, чем должность старшего инженера: для продвижения по службе тогда был важен научный стаж, просто необходим. А еще мне назначили через Ученый совет руководителя диссертационной работы, хорошего моего знакомого ― Юрия Алексеевича. Я стал посещать без отрыва от своей основной деятельности лекции и готовится к сдаче кандидатского минимума. Тему мне дали не менее интересную: я, от изучения титановых сплавов, снова переключился на легированными стали. Это направление мне было ближе.

На новое место работы я вышел, не отдохнув даже дня: тогда ценился непрерывный стаж, он давал преимущества в работе, да и влиял при уходе на заслуженный отдых на величину пенсии. А еще в НИИ была «запарка» ― не кому было поехать в командировку на Минский автогигант, я же вызвался отправиться едва переступил порог института. Это довольно быстро решило мою участь. Мне тут же подписали заявление.

Я легко сходился с людьми, любого ранга, даже с незнакомыми. Здесь нет бахвальства. О том мне не преминул сказать мой минский дядя профессор Белорусского политехнического университета, доктор юридических наук, когда я однажды вовремя командировки остановился у него в гостях.

Мне необходимо было тогда договориться с руководством завода филиала в Жодино и только что месяц назад, с успехом сданную институтом, предприятию установку по закалке токами высокой частоты гильз двигателя Маза, вернуть. Нет, не навсегда ― на время показа ее на международной выставке.

Представьте, я нашел нужные слова и мне дали возможность забрать ее и отвезти в Москву.

Ожидая прихода транспорта: институтскую машину, я познакомился с этим небольшим городом. Меня поразили его люди.

Одна из жительниц, можно сказать, взошла на пьедестал. Я долго стоял у бронзового памятника Матери, прощающейся со своими сыновьями, уходящими строем на фронт. Младшенький ― пятый оглядывается на родительницу, понимая, что они уже домой, никогда не вернутся.

Эта скульптурная композиция и сейчас по истечению многих лет стоит у меня перед глазами. Может быть, в последний момент, если бы парень не оглянулся, жизнь сложилась бы иначе? Не знаю!

Установку, которую я привез из города Жодино, мне затем пришлось две недели представлять на международной выставке в Сокольниках. Я тогда был оформлен от института стендистом. При необходимости я мог вызвать робототехника для ее наладки. Однако проблем у меня не возникало, и он мне потребовался лишь единожды при монтаже и настойке оборудования. Далее я справлялся сам.

Что интересно? На выставке я неожиданно столкнулся с нашим генеральным секретарем ЦК КПСС ― Михаилом Сергеевичем Горбачевым. Я был в голубом костюме. Он тоже. Тогда этот господинчик воочию показал, на что он способен. До него я никого не видел из высокопоставленных чиновников, побывавших на экспозиции, способных на такие неординарные поступки. Обычно люди шли строго по красным ковровым дорожкам, останавливались, смотрели, расспрашивали у специалистов стендов о представленном оборудовании, выказывая свой интерес, или же просто равнодушно проходили мимо.

Этот не был таков. Он, не знаю, по какой причине, неожиданно рванул с одного сегмента показа на другой. Я еле успел отпрыгнуть, чтобы дать ему дорогу. Михаил Сергеевич, сдвигая все заградительные сооружения и валя на пол столбики с натянутыми между ними ленточками, торопливо перешел с одной линии на другую и, разглагольствуя, продолжил свой путь. Его свита тоже, следом за ним.

Как-то раз при встрече с Хазарским, я не удержался и рассказал ему об этом происшествии, смеясь и похлопывая товарища по плечу. Он тогда неожиданно впал в ступор и долго не хотел понимать услышанное, а после моего повтора тут же при мне усомниться во всех прожектах Генерального секретаря.

― Да-а-а, Семен! Что-то тут не так, как я мог верить речам этого неугомонного руководителя нашей страны, ― этой лисы, ― «о гласности», «о перестройке экономики» и о прочей дребедени! Народ, может, и оставят жить при Социализме и довольствоваться малым, а он и его элита будут жировать в роскоши благ Капитализма. Не зря же Михаил Сергеевич, чего не было ранее, стал привечать людей, галдящих о конвергенции, сходимости социализма и капитализма: на двадцать седьмом съезде партии одному из них была даже предоставлена трибуна!

Я тут же не преминул и указал Михаилу на то, что он и сам еще не так давно был ярым сторонников идей конвергенции и превозносил их чуть ли не на каждом углу. Что же такое с ним произошло? Отчего он разочаровался. В разговоре выяснилось, Хазарский опасался неуправляемого капитализма и того, что наши руководители не смогут удержать процесс в руках.

— Страна может развалиться! Это, не Евросоюз и не США, ― с грустью констатировал мне мой товарищ: ― У них государства очень сильны и имеют множество рычагов чтобы держать свою элиту в рамках. А если что-то и пойдет не по плану: народ восстанет, они ее сдадут, не всю, а ту, которая обычно любит светиться на страницах журнала Форбс. Слышал о таком? Штаб-квартира этого журнала находится в Нью-Йорке. Он основан аж в 1917 году. Там печатаются сто фамилий самых богатых людей мира. Вот они и поплатятся: просто будут отстрелены. Ну как, например, это делается в заказниках при резком увеличении популяции с ограниченной кормовой базой. Оружия у людей на руках хватает.

Я думаю, что тогда Хазарский, не откладывая в долгий ящик, обратился в американское посольство, а затем занялся оформлением нужных на выезд бумаг. Хазарский не был русским и оттого, наверное, нутром почувствовал надвигающуюся на страну опасность. Это чувство у всех евреев как бы оно глубоко не находилось внутри, никогда их не подводило, да и не подводит. У нас русских нет других Палестин. Родина у нас ― СССР, а сейчас Россия. Мы здесь выросли и нам придется здесь умирать. А ему это все зачем? Рыба ищет, где глубже, а еврей, где лучше, не я это придумал. Обвинить меня не в чем.

В отличие от знакомства с Михаилом Хазарским, с Эдуардом Гулишвили ― мужем Валентины ― еще одной подруги моей жены я сошелся не сразу, ― не было необходимости, а еще наша встреча была чисто утилитарной: вызвана модой на меховые головные уборы. Я тогда носил шапку из обычного кролика. Это было не престижно, и отец, когда я однажды гостил в Щурово, передал мне несколько бобровых шкурок.

― Знаешь Сеня, ― сказал он, ― я не смогу выделать их как следует, хотя у меня есть опыт, не раз занимался такой работой, но для этого нужны химикаты ― мне, сейчас их достать не под силу, частным лицам не продают, ― поищи там в своей Москве. У твоей жены есть хорошая подруга Валентина, ее муж директор ателье, он занимается подобными работами. Да, еще одно. Не забудь, предупреди: со шкурками нужно работать аккуратно, а то можно сжечь. Зверьки добыты несколько не вовремя.

Я через Валентину договорился с ее мужем. Для этого мне вечером, возвратившись с дочерью из детского сада пришлось задержаться у дома. Я дождался с работы жену, а уж затем подошла Мария с Ефимом и Валентина с Артемом. Дети тут же принялись играть в догонялки, а мы в ожидании Эдуарда болтали языками.

Он приехал на «Жигулях» и как только припарковал напротив дома свою машину, тут же подошел к нам.

Эдуард, был обрусевшим грузином, языка своего и обычаев он не знал, иначе бы не женился на русской. У детей грузинской семьи, проживавшей на нашем этаже, все дочки вышли замуж исключительно за грузинских парней. Валентина о своем грузине однажды сказала, что ее муж такой же грузин, как она чукча и в какой-то мере подруга жены была права. От грузина у него остались лишь амбиции.

Парень, улыбнулся и, тут же извиняясь, для знакомства, подал мне в пятнах краски свою руку:

― Не отмываются, ― сказал он, ― сколько не мой, не три щетками, никакого толку, даже «химия» не помогает. Я пробовал. ― Эта, он тут же показал другую руку ― не лучше, такая же, хочешь ее пожми.

Высокий, худощавый, Эдуард вел себя не очень солидно и излишне передо мной лебезил. Я так думаю, он был таким же и с другими людьми. Это его стиль общения с клиентами.

Мы поговорили, я не забыл передать ему слова своего отца и лишь после вручил сверток, ― завернутые в газету шкурки для работы, после чего мы еще немного постояли и расстались.

Валентина при мимолетных встречах, когда я спрашивал у нее, как продвигаются работы по пошиву моей шапки. Эдуард должен был не только выделать материал, покрасить, но и сшить мне головной убор, отвечала:

― Ишь, ты какой прыткий. У них в ателье все очень строго. Нужно подождать, а сколько: я не знаю. Заказ, этот сам понимаешь у него «левый». Он его делает тайком в свободное от работы время. ― Одним словом прошло много месяцев, но он мне так ничего и не отдал ни шкурок, ни бобровой шапки.

Отец, узнав, что мне так и не ходить в дорогой шапке, в сердцах сказал:

― Сеня, это же бобер! Шапка из него на вес золота. Наверняка, кто-то, может даже сам депутат, этому твоему знакомому ― директору ателье, ― несказанно рад, оттого, что ходит зимой в твоей шапке и в ус не дует, ― затем он помолчал и продолжил: ― Или же зря твоя жена мне его хвалила, он не такой уж и специалист.

Я, после из слов отца выбрал для себя вторую версию: меховая шапка жены, однажды покрашенная им, недолго продержалась, через год стала вдруг терять цвет. А это не профессионализм. Правда, брак Эдуарда, нисколько Марию не смущал, ее отношение к подруге ничуть не изменилось. Моя жена в тот момент Валентине чуть ли не в рот заглядывала. Было отчего. Гулишвили ― москвичка, а она кто такая? Всего-навсего провинциалка и глубинки, да и только.

Валентина, Эдуард и их сын Артем жили в среднем подъезде дома в малогабаритной двухкомнатной квартире на двенадцатом этаже. Вместе с ними жила и мать молодой женщины. Жилплощадь была приобретена за ее счет и на ее имя. Родительница занимала одну из комнат ― большую, правда, порой часто и подолгу пропадала. Дочь она вырастила сама и, отдав ее замуж, теперь брала от жизни все: пыталась обзавестись мужем. Молодых это устраивало. Особенно Эдуарда. Тещу он попросту побаивался, возможно, это являлось одной из причин его частых задержек на работе, а не сама должность.

Однажды, мы стояли у дома и разговаривали, наши дети гуляли рядом: носились друг за дружкой. Неожиданно появилась мать Валентины, выйдя из подъезда она едва двери закрылись, отряхнувшись, будто от грязи, возмущенно выдала:

― Ну, надо же! Ну, ни нахал. Вон-вон пошел. Мне, солидной женщине ― матери взрослой дочери, в лифте говорит: «Девушка, а девушка, а можно я вас за сисечку потрогаю». Нахал, просто нахал!

Женщина выглядела лет на тридцать пять-сорок, дочь свою родила лет в шестнадцать, ну может чуть в большем возрасте и этот экспромт, выданный парнем, был родительницей Валентины озвучен не зря. Для показа: она женщина молодая и может себе позволить разгульную жизнь.

Валентина у нее была особенная ― такая, вся из себя. Она долго в «девках не засиделась», сразу же после школы, закончив в учебно-производственном комбинате дополнительный профессиональный класс ― были такие, отправилась работать нянечкой в ближайший от дома детский сад, а затем, даже особо не погуляв, вдруг выскочила замуж. Грузинские парни очень любят блондинистых русских барышень.

Я, уезжая в командировки, знал, моей жене, в случае необходимости помогут. В любой момент могла подскочить Валентина и при необходимости забрать ее с дочерью к себе или же дать наставления Мария, жена Михаила, да и Люба, поздно родившая девочку Свету, а еще подруга Любы ― грузинка Мэри тоже не остались бы в стороне. Мэри жила с семьей в трехкомнатной квартире, напротив нас. Я не испытывал боязни за судьбу своей семьи. Хотя родственников в Москве рядом и не было, но хватало друзей. Многих из жителей дома мы если не знали по именам, то знали в лицо. А значит могли на них положиться.

И все бы ничего, но приезжая из командировки домой поздно вечером, я часто оказывался в пустой квартире, садился за телефон, ― наш дом тогда был уже телефонизирован, ― и начинал звонить, искать свою семью: вначале я набирал номер Валентины, затем Марии ― жены Михаила и так далее. Правда, часто достаточно было обратиться к Валентине, если Марии у нее не было, то она могла подсказать о ее местонахождении. Осведомленность у женщины была на все сто процентов. Я иногда просто завидовал ее бабьему чутью.

Эта самая Валентина Гулишвили, порой и меня пыталась заместить в вопросах, которые должен был решать только я и никто другой. Наверное, оттого, я, заметив это ее свойство лезть не в свои дела, стал раздражаться, а однажды, даже возненавидел женщину. Было отчего: отдыхал с дочкой у родителей в Щурово и все бы ничего, но тут мне неожиданно позвонила жена.

― Ты у телефона один? ― спросила она не довольным голосом:

― Да, я один, дочка с дедушкой и бабушкой сидят у дома на лавочке читают книгу. Позвать?

― Не надо! Никого не зови! Ты, помнишь, говорил мне, не бойся, ничего не будет? Так я вот по твоей милости залетела. Хорошо, что рядом была Гулишвили. Она надавала мне всяких там таблеток. Я их выпила, но не знаю, подействуют или нет. Через день-два видно будет. Тогда, снова позвоню! Давай, пока!

― Подожди, не клади трубку. Дай и мне «вставить своих пять копеек»: а что это твоя Валька вдруг стала распоряжаться? ― не выдержал я: ―Ты, что уже не мужняя жена ― тебя, что мамка заругает? Быть ребенку или не быть ― это нам двоим решать, а не твоей подруге, ― на одном дыхании выдал я, помолчал и продолжил: ― Да кто она такая? Залезла в дом и тобой командует. Ты, что так и будешь девочкой из провинции. Детство закончилось. Тебе уже двадцать пять лет. Пора уже становиться самостоятельной женщиной!

Таблетки, которые дала Валентина не подействовали, и я обрадовался: Марии ведь цыганка нагадала троих детей, и я был не против такого расклада карт. Трое, так трое. У отца с матерью нас четверо и ничего страшного, мы все выросли. Вырастут и наши дети, сколько бы их у нас не родилось.

Жена моя со своей участью смирилась, но не до конца: я видел, что ее тревожило, да и меня тоже как бы эти самые таблетки от подруги не подействовали на плод, не дай Бог ребенок родится неполноценным ― больным или же с патологиями. Мы и ему жизнь испортим, и себе: век будем мучиться.

Живот рос. У Марии пришло время отпуска, и она решила, прихватив Машу, отправиться на отдых в Кемерово к своим родителям. Я как мог, пытался жену отговорить, рисковать не следовало:

― Щурово, ― это, намного ближе, чуть, что можно сесть в поезд ― одна ночь и ты уже дома, в Москве.

Однако жена заартачилась и отправилась в Сибирь. Потянулись дни. Во время телефонных звонков Мария была не многословна. Это ― настораживало. Мне казалось, она чего-то не договаривает. Я думаю, встречалась и много разговаривала со своей высокопоставленной тетушкой Лизой.

Назад, домой Мария вернулась без живота, свободная, и тут же на пороге обвинила во всем меня.

― Из-за тебя я пострадала, так и знай из-за тебя! ― сказала она: ― Думаешь, мне было легко все это вынести, легко?

Но, причем тут я. Я был не против ребенка. Наверняка, родился бы мальчик. У Марии в запасе было даже имя, как у ее отца ― Ефим, я, хотя оно мне казалось уж очень еврейским, мог бы и согласиться. А еще, мы жили в достатке. Зарплата у меня на тот момент была хорошая: нам на житье-бытие хватало. Но нет, ― виноват я, и все тут. Мне не хотелось спорить, и я смирился. Пусть будет так. У женщин, наверное, так и должно быть. Ну, не будет же она обвинять себя или же свою подругу. Та у нее всегда права! Отыграться можно на муже, он всегда рядом.

Что интересно? Эта самая подруга ― Валентина Гулишвили довольно быстро убедила мою жену Марию: ― Да зачем вам еще один ребенок! ― а сама вдруг неожиданно забеременела. И таблетки глотать не стала. Она хорошо знала Эдуарда, муж такое простить не мог, у него тут же бы взыграли грузинские корни. Ладно, если бы просто отлупил, а то мог и развестись, ― родителям парня Валентина всегда казалась ветреной, и они брак сына не поддерживали. Не раз от них можно было услышать: ― «Да уж выбрал, так выбрал».

Моя жена узнала о положении своей подруги, когда у той стал, заметно выделятся живот. Наверное, Мария, увидев все это, перестала предохраняться, и вскоре произошло то, что и должно было произойти.

Рождение еще одного мальчика у Валентины с Эдуардом, а затем и у нас, подруг снова сблизило и все бы ничего, но меня убивало то, что Гулишвили пользовалась моей женой. Я не раз заставал Марию одну с ее детьми и своими, а та где-то пропадала в городе ― бегала и не обязательно по магазинам. Порой она была очень похожа на свою мать, так и хотелось при встрече сказать ей: «Дай за сисечку подержаться».

Я не знал, что сделать чтобы оградить Марию от назойливой подруги. «Тебе нужно увлечься этой самой Валентиной, ― не раз советовали мне друзья на работе, ― и жена сразу же отправит ее куда подальше. Вот увидишь!».

Может такое и случилось бы, я пошел у них на поводу, но неожиданно изменились обстоятельства. Мать Валентины, вдруг снова нашла себе очередного, правда, на этот раз она считала серьезного мужчину и решила от дочери и от ее семьи отделиться ― захотела жить своим домом. Она занялась разменом квартиры. Данная процедура осуществлялась уже после отъезда семьи Хазарских. В итоге Эдуард, Валентина и их сыновья получили квартиру «двушку» ― далеко за парком, а родительница, обзавелась «однешкой» в двух кварталах от нас. Доволен больше всех, наверное, был я, уж теперь Мария с двумя детьми к ним не наездится. А еще неплохо было бы чтобы моя жена вдобавок и забеременела. Наши дети на тот момент не требовали большого внимания: я и сам легко с ними управлялся. Можно было подумать и о третьем.

Было лето, мы отдыхали от очередного нашествия гостей, правда, недолго. Неожиданно, впрочем, как после оказалось и некстати, к нам в гости приехала тетушка Лиза. Она в отличие от других наших гостей, ― любителей побывать в столице, ― давала нам возможность отдохнуть от своего присутствия. У нее в Москве хватало подруг, оттого не обязательно было водить женщину «за ручку», ― без нас хорошо ориентировалась в городе, в любой момент могла позвонить и сказать нам в зависимости от того, кто поднимал трубку, если я ― «Сеня», ― если это была супруга ― «Мария», ― а затем добавить: «Вы меня из виду не теряйте. Я сегодня с подругой иду в театр и на ночь останусь у нее». Нас это вполне устраивало.

Наша родственница была ― женщиной очень уж современной и категорически выступала против больших семей. Для деревни ― может и ничего страшного, но не для города, считала она.

Я помню, сидя у нас на диване тетушка не раз Марии, да и мне, рассказывала о том, почему не следует заводить много детей и что нам достаточно одной дочки.

― Я вот родила сына и счастлива. Он у нас всем обеспечен. Мы дали ему высшее образование. Сейчас парень работает инженером на большом химкомбинате. Мы им довольны.

Да, это было так, но, кем он вырос ― «маменькиным сынком», великовозрастное дитя не способное на самостоятельные поступки ― не мужик. Жил бы у родителей до ста лет, однако отец с матерью подсуетились и оженили парня, подыскав ему бабенку, да и то с ребенком чтобы «не парился».

Узнав о рождении у меня с Марией второго ребенка ― мальчика Жени, тетушка долго возмущалась:

― Ну, зачем, ну зачем вам, еще лишние хлопоты, это же какие нужны силы, а сколько требуется терпения, чтобы поднять малыша, вырастить, дать образование. Нет, я не понимаю вас, просто не понимаю!

Да, родственница жены всегда нам говорила разумные вещи, но и я по-своему тоже был прав, у меня на все хватало сил. Я работал, учился в аспирантуре, делал диссертацию, писал свою книгу, занимался дочерью, а когда родился мальчик, много времени отдавал и ему. Он уже о том не помнит. Сейчас наш Женя взрослый женатый мужик и я вижу, как он души не чает в своем сыне Ване, возможно, это ему передалось как-то от меня. У него есть желание пополнить семью, завести второго, третьего ребенка, но жена уже в возрасте и не в состоянии родить. Жениться парням, желающим завести детей, не зависимо от их возраста, даже сорокалетним нужно на девушках восемнадцати-двадцати пяти лет, иначе на старости лет можно остаться без наследников.

Мне запомнился вечер. Я, Мария и ее тетушка, возвратившись домой, уставшие от беготни по городу, отдыхали.

Я сидел с женой на одном диване, тетушка в одиночестве на другом, ну и ладно все ничего, но неожиданно Мария вдруг подхватилась и села рядом с родственницей. Как я после понял неспроста. Она искала у нее защиты.

― А, я вот снова… ― сказала Мария, засмущавшись.

― Что, в неприятном положении? ― спросила тетушка Лиза.

― Да, ― ответила племянница, ― не знаю, что и делать?

― Как что? Сколько уже прошло времени?

― Неделя, ― ответила жена.

― Иди и пока не поздно сделай аборт. Даже не задумывайся. Зачем это вам? На таком, как у тебя сроке ― да это раз и все! Плевое дело. ― И не останавливаясь тетушка Лиза принялась, говорить и говорить. Я так понял это было для меня, чтобы не смог открыть рот и возмутиться. И я сидел, а что мне оставалось делать? Я был в меньшинстве: один как перст и не мог защитить еще не родившегося ребенка, то ли девочку, то ли мальчика. Мне хотелось крикнуть, а что же вы не спросите у меня? Я, что сторонняя организация, как говорят, сбоку припеку и это меня не касается?

Нас всех отвлек грохот, прибежала дочка и закричала:

― Папа, папа, Женя на себя уронил… ― я, не успев ее дослушать, тут же вскочил с дивана и бросился в коридор: наш мальчик лежал под гладильной доской, ― несравнимой, с имеющимися сейчас в каждой квартире, ― тяжелой и громоздкой.  Я, поднял сына, взял на руки и принялся успокаивать. Мне долго не удавалось унять его плач. Мальчику часто доставалось. Оно и понятно не хватало силенок: он родился семимесячным с весом 1800 грамм и ростом 49 см. оттого долго не мог тягаться со своими сверстниками и часто перед ними пасовал. Его жалели не только свои, но даже чужие люди.

На следующий день после нашего разговора на диване, Мария, как только я отвел дочку в детский сад и уехал на работу, была выпровожена тетушкой из дома в женскую консультацию. Там ей назначили день. Долго ждать не пришлось. Мне обо всем жена сообщила лишь после операции в присутствии своей тетушки, наверное, с целью, чтобы я не закатил ей скандал.

Тетушка Лиза, довольная всем произошедшим тут же стала собираться к себе домой ― в Сибирь. Достав из угла чемодан, она принялась укладывать в него вещи и хвалиться, что и где она купила, называя крупные столичные магазины: ГУМ, ЦУМ, Москва, Варна и другие. Затем, будто мимоходом спросила у меня:

― Сеня, ты там что-то хотел мне предать?

― Ах, да, ― сказал я и полез в холодильник. Мы часть деликатесов могли приобрести, не отстаивая очереди в магазинах, у себя на предприятиях: я в институте, жена в заводской библиотеке в наборах с другими обычными продуктами. Правда, на тот момент при вручении свертка тетушке у меня вдруг впервые возникло чувство сожаления. Может зря такие жертвы? Достаточно того, что мы своих гостей не отправляем в гостиницу, а предоставляем им кров. Мои родители отказывались брать такие подарки и говорили да ешьте вы сами. А вот со стороны жены находилось достаточно желающих заполучить черную и красную икру, баночку крабов, «палку» сырокопченой колбасы, тушку копченого, источающего жир палтуса и многое другое.

Однажды ― это было после отъезда тетушки Лизы, ― я с Марией и детьми был приглашен в гости к своему заводскому товарищу. Мы с ним вместе учились в одном институте. Он тогда с семьей отъезжал за рубеж на работу в посольстве, и на радостях устроил для своих близких и друзей прощальное торжество.

Стол ломился от яств. Однако моей дочери из всего разнообразия блюд отчего-то понравилась сырокопченая колбаса. Она раза два на вопрос моего друга: «Мадам, вам чего подать?». ― тут же отвечала: ― «Кобаську».

Этого мне хватило, чтобы я, после не удержался и сказал себе: ― «Да до каких же пор мы будем откладывать наборы в холодильник и ждать очередных гостей, чтобы потом их раздать. Не бывать тому». Сказал и выполнил: в следующий раз я, выкладывая из сумки продукты, заметив взгляд дочери, не удержался и тут же открыл баночку икры. Что было интересно: икра ни черная, ни красная детям тогда по вкусу отчего-то не пришлась, а вот многое другое они охотно уплетали за обе щеки и просили добавки.

Жена, глядя на мои бесцеремонные действия, не удержалась, ― происходило это перед Новым годом, ― и прямо в лоб задала вопрос:

― А для гостей ты ничего не хочешь оставить? Не забывай, скоро приедет моя подруга ― «москвачка».

― Знаешь, я считаю, что нам правильно говорят мои родители: «Ешьте сами». Ты много чего пробовала из того, что я приношу или же приносишь сама? Нет! И я тоже. Теперь настала наша очередь угощаться деликатесами, а они ― наши гости пусть приезжают и сами мотаются по магазинам: все, что нужно покупают и забирают с собой. Ты думаешь, что они в Москву едут на нас любимых посмотреть? Нет! Нет! И нет!

Сейчас деликатесы уже не стоят копейки, как в советское время ― цены превышают их реальную стоимость раз в десять, если не больше, они ― рыночные и очень «кусаются», оттого ими забиты магазины, правда, это в городах, там, где у людей есть деньги, а где их нет они ни к чему. Зачем их привозить и выставлять, не купят.

Мы в советское время в восьмидесятые годы прошлого века, на имеющиеся в карманах рубли и копейки, могли многое себе позволить. Люди сметали с полок магазинов дефицитный товар, независимо от того нужен он им был на данный момент или же нет. Пусть лежит, а вдруг пригодится. Возможно, это было вызвано тем, что мы были дети родителей, прошедших тяжелую войну и познавших невзгоды при восстановлении народного хозяйства. Жизнь не только их, но и нас не баловала. Мне знакомо босоногое детство впроголодь.

Наверное, оттого на детей мы денег не жалели. У них было много игрушек, были велосипеды, самокаты, сыну, я однажды даже купил детский автомобиль: «Москвич». Мария после его отдала Валькиному мальчику: Женя с ним не справлялся: у него не хватало сил крутить педали. Он для него был тяжел. За то мальчик хорошо управлялся с пластмассовым самокатом: истер не одну пару кожаных ботинок, мотаясь по скверу, парку и дорожкам вокруг дома. Оно и понятно: Женя наверстывал упущенное время: качал мышцы и набирался сил.

Над детьми мы пеклись, особенно над сыном. Он был, можно сказать, у нас комнатным. Девочку мы водили на развивающие кружки. Она занималась танцами и еще английским языком. Язык мы выбрали неслучайно: однажды, гуляя в Царицынском парке Москвы, столкнулись с группой туристов ― американцев. Они были из штата «Джорджия» и заинтересовались венком из ярких листьев клена на голове у Маши. Жена показала иностранцам, как его сделать, и они, улыбаясь подарили дочери значок со спутником. Он был запущен США вторым после нашего. Это и предопределило в дальнейшем судьбу дочери. Я ее устроил в специальную школу с углубленным изучением английского языка. Модно тогда было.

Для развития детей, я в девяностые годы купил на то время очень «дорогую игрушку» ― компьютер и никто другой ― Женя на нем стал преуспевать, он не только играл, но и вместе со мною занимался программированием, а в будущем это ему позволило найти себе профессию. Мальчика мы отдали в ту же школу, что и дочь. Он неплохо разговаривает на английском языке. Это ему необходимо. Хотя бы для общения с женой иностранкой. Она из Китая.

Женя долгое время с грустью смотрел на мир. Для этого достаточно разложить перед собой все его детские фотографии. Он рос впечатлительным мальчиком. Его одного потрясла смерть сродного брата моего отца. Я помню, Женя не раз, сидя у меня на руках спрашивал: «А дед Марка умер? А дед Марка умер?» ― Я отвечал ему, глядя в сторону, а он брал руками меня за голову и разворачивал к себе. А еще, он неслучайно забирался то ко мне на руки, то лез к Марии на колени. Ему долго требовалась наша поддержка. Преждевременное рождение сказалось на здоровье мальчика. Возможно, из-за этого, сына в возрасте трех-четырех лет неожиданно стали мучать боли в ногах ― причин врачи не находили, ― нам, в основном мне, слыша среди ночи плач сына, приходилось ни раз вставать и растирать мышцы ног различными мазями.

«Ничего странного. Это, мальчик растет, ― говорили нам прославленные терапевты из первой градской. ― К свадьбе все пройдет само собой, не беспокойтесь». Не прошло. Однажды, даже стало хуже: неожиданно на икрах обеих ног у него проступили вены с явно видимыми узлами. Мы ему тогда приобрели на заказ очень дорогие на тот момент эластичные чулки. Не помогло. Правда, из-за этого Женю не взяли служить в армию. Как там говорят в народе: нет худа, без добра. Так вот это и есть оно самое.

У дочери в детстве тоже были проблемы: в возрасте трех лет грипп дал осложнение на почки. Ее на «скорой» увезли в больницу. Лежать в стационаре Маше пришлось одной. В своем возрасте: девочке тогда было три года, она считалась большой, и родителям находиться в палате вместе с нею нельзя было. Она по словам нянечки очень скучала по дому и часто, следуя за ней «хвостиком», говорила: «Что-то мои водители не едут». Нянечка, иногда, тайком чтобы ей за это не попало, звонила нам и давала ей трубочку чтобы мы могли поговорить.

Дочь лечилась полный месяц, затем нам дали на полгода отвод от детского сада. Если бы это было сейчас жена просто бы ушла с работы и сидела с ней дома, тогда подобное даже на ум не приходило. Мои родители на то время были уже пенсионерами и мне пришлось договориться с матерью. Зимой работы было мало и она, оставив хозяйство на отца, приехала в Москву.

Представьте себе отец ― мужик, научился и сам руками, а не каким-то аппаратом, доил корову, ― тогда в старообрядческом поселении это было просто уму непостижимо. Он, конечно, этот факт от соседей всячески скрывал. Оно и понятно. Иначе не будут давать прохода ― не только мужики, но и бабы засмеют.

Мать, нянчила внучку месяца три, если не больше и по весне была вынуждена уехать. В усадьбе было много работы. Отец один не справлялся.

Домой она отправилась не одна: раз девочке нельзя еще ходить в сад она увезла с собой и Машу.

Дочка тогда пробыла в селе целое лето. Для того чтобы Маша не скучала мы попеременно брали на работе отпуск, вначале Мария, а затем и я, ездили в Щурово и вместе проводили с дочкою время.

Маша очень быстро привыкла к сельской жизни. Особенно ей нравились наши поездки на Вагу, где мы купались и загорали на солнце. Добирались до купальни мы на велосипеде, так как расстояние до речки было ― пять-шесть километров. Для того чтобы Маше было удобно я сделал мягкое сиденье и пристегнул его на раму.

Мы ездили не только купаться, но и в лес за грибами. Дочке понравилось собирать лисички. Она в этом преуспела и довольно быстро их находила. Стоило нам зайти в лес как сразу же слышался ее голосок: «А я нашла, я нашла».

Домой, дочка из таких поездок отправлялась нехотя. В дороге Маша порой клевала носом и мне приходилось быть начеку. Я, чтобы она не упала с велосипеда ― придерживал ее за руки своими при этом еще умудряясь держать равновесие и управлять техникой.

Время моего отпуска пролетело быстро, настал момент, и мы стали собираться в дорогу. Ни я, ни бабушка, ни дедушка, ни как не могли уговорить Машу поехать в Москву. И тогда родительница, махнув в отчаянии рукой, пошла на обман:

― А вы покатаетесь и вернетесь назад! ― сказала внучке моя мать, но в ответ тут же услышала:

― Хорошо, бабушка, но только и ты поедешь с нами! Мы покатаемся вместе! ― Поехала и мать. Дочка стойко перенесла дорогу в поезде, затем момент, когда мы спустились в метро и вышли из него, но в Москве при выходе из троллейбуса Маша, увидев московскую улицу и знакомые ей дома, тут же торопливо бросилась назад, в гущу пассажиров:

― Это, Моськва, это Моськва. Не Щюрово!

― Люди, люди, ловите девочку, ― в отчаянии закричала мать, боясь, что двери неожиданно захлопнутся и внучка уедет одна.

Прошло время и этот забавный случай ушел в прошлое. Я, глядя на своих детей: Машу и Женю готов был заниматься и следующим ребенком. Но «консилиум на диване» не дал мне возможности себя проверить, а отсюда сложно сказать, каким был бы отцом, наверное, добрым и ласковым, многие неудачи детей я часто да бы избежать их крокодиловых слез брал на себя. Наверное ― зря. Так делать, конечно, не следовало хотя бы при воспитании мальчика. Я это понял не сразу, лишь после того, когда наш Женя в отместку мне, все неудачи, даже произошедшие со мной в его присутствии, стал принимать на свой счет.

Однажды мы с ним отправились в зоопарк на этюды. Мальчик тогда ходил в изостудию рисовал картины. У него получалось. Один из его рисунков был даже опубликован на обложке журнала о природе.

Мы тогда могли и не ехать: дорога для его возраста была дальней. Однако он захотел. Из-за опоздания: ― у нас из-под самого «носа» ушел троллейбус, а другой долго не приходил ― мы не встретились в метро со своей группой и добирались самостоятельно.

— Это я виноват, я и никто другой! Я захотел, если бы не я, ничего такого не произошло, ― всхлипывая говорил мальчик. Хотя причина была не только в транспорте, но и во мне: я проспал и оттого мы несколько задержались.

Что плохо, он мои какие-то промахи, связанные косвенно с ним, неожиданно, отчего стал перекладывать на себя. Я тогда испугался, что это в будущем может привести к катастрофе в его жизни.

Мне многих трудов стоило Женю переломить и заставить не брать на себя того, что он не совершал.

У меня из того времени засел в памяти один неприятный эпизод: мы с ним отправились в магазин. Мальчик увидел горку из арбузов. Он так на них смотрел. Хотя денег у меня было в обрез, ― зарплату тогда часто задерживали, а если выдавали, то от случая к случаю, ― я все-таки не удержался и решил купить.

Арбуз я выбрал по желанию мальчика и при расплате меня просто нагло, смеясь в лицо, обманула толстая тварь ― продавщица в грязном халате, не пожалела даже, стоящего рядом ребенка.

Эта, так называемая толстая тварь вовремя получения за товар денег внимательно следила за моими руками. Я, пытаясь расплатиться без сдачи, перебрав последние имеющиеся в кошельке купюры, вынужден был отдать ей крупную, а более мелкую сунул в карман. Для нее этого было достаточно, она просто-напросто не додала мне столько, сколько я сунул в карман и на мой вопрос:

― А еще?

― А вы у себя в кармане посмотрите…. Достаньте денежку и все вместе посчитайте. Вот оно и сойдется!

Я недоуменно уставился на продавщицу, затем затеял скандал. Доказать ничего не смог. Рядом, как на зло ни одного покупателя. Что толку ― кричи не кричи, не поможет. Но это тогда было не главное. Просто противно. До чего люди обмельчали. Ладно бы эта тварь состригла копейку у богатого, он и не заметил. Может бы даже посмеялся. Но Женя этот обман отчего-то принял на свой счет и долго плача сквозь слезы неистово кричал мне:

― Я виноват, это я захотел. Я не буду есть арбуз, не буду!

Если бы я делал покупку один ― другое дело, а так мне еще пришлось долгое время доказывать непричастность сына к этой нехорошей истории.

― Ну, причем тут ты? Что из того, что ты захотел сладенького? Покупал я, а не ты! Я! Это моя ошибка, мне не нужно было «светить» свои деньги. Жулики только того и ждут чтобы нас доверчивых людей облапошить.

Долго, не один месяц, мы с ним возвращались к «этому несладкому, для нас даже горькому арбузу», пока он не поверил мне, что это произошло не из-за него.

Для меня было важно воспитать у сына силу духа. Человек никогда не должен опускать руки, а еще всегда стойко переносить невзгоды. Я думаю, что мне удалось это сделать. Изменения в характере Жени, заметила даже его сестренка Маша во время игры с детьми подруги моей жены ― Валентины Гулишвили. Пусть он у них и не показывал на комнатном тренажере класс, ― у нас дома такого не было, ― однако упорно пытался повторить за Артемом его трюк и добился своего. Сделал.

Я своим мальчиком тогда остался доволен. Он начал догонять сверстников и, наверное, после того случая мы стали называть его Женей. А ведь раньше, из-за того, что сын был мал и слаб мы обращались к нему со словами «Малыш» и еще ласково величали «Козявочкой». Это никого из нас ни меня, ни жену нисколько не смущало до тех пор, пока не произошел один курьез: мы играли у дома, к нам подошла соседка и неожиданно вдруг спросила:

― Мальчик, а мальчик, тебя как зовут? ― Наш Малыш остановился, посмотрел на нее, но отчего-то ничего не стал говорить. Тогда женщина решила помочь ему и задала вопрос иначе: ― Мальчик, может тебя зовут Женей?

―Неть, я Козявочка! ― заявил ребенок и женщина громко засмеялась. Она хохотала долго не в силах остановиться.

Работа в институте вынуждала меня часто ездить по командировкам, возвращаясь домой, я обычно в квартире никого не заставал. Получалось так, только я за дверь, жена хвать в охапку детей и тоже была такова.

Однажды я приехал в выходной день ранним утром. Мне было неудобно звонить домой Валентине. Я боялся разбудить ее детей. Ложились они спать всегда очень поздно и вставали ближе к обеду. Немного полежав на подаренной нам Хазарскими кушетке, я заглянул в холодильник и ничего не найдя отправился в столовую, она находилась недалеко ― на соседней улице. Мы в нее часто заглядывали при строительстве нашего дома. Затем сытый, как лось, я неторопливо пошел домой в надежде, что все уже на месте, по дороге заглянул в афишу, появилось желание сходить с детьми в кино и, не найдя ничего привлекательного, поднялся к себе в квартиру. Дома опять никого. Потолкавшись из угла в угол, я решил съездить в кинотеатр, перед сеансом взял в буфете чешского пива, попил и довольный, успокоенный после просмотра картины ― прошелся в парке, дав возможность жене и детям вернуться домой. Но ― снова никого. Только я разулся: звонок телефона. Я взял неторопливо трубку:

― О-о-о, ты уже дома, — это хорошо, ― приезжай, забери нас. Мы у Вальки. Добраться, думаю, ты знаешь как, не забыл? Да и еще: ищи нас возле дома. Мы будем гулять. Все, давай, пока, до встречи! Ждем!

Что делать? Я обул туфли, закрыл квартиру и пошел на остановку транспорта. Ждал недолго, сел в автобус и отправился до места назначения. Мне не нужно было делать никаких пересадок, однако пришлось переходить через железнодорожные рельсы. Тот район мне был знаком, в нем располагался завод, на котором я однажды вел договор, внедрял свою новую разработку.

Я, по звонким знакомым мне детским голосам, без труда вышел на Марию, правда, ни Валентины, ни Эдуарда отчего-то рядом с нею не оказалось. Детвора, прячась за деревьями, играла в догонялки. По лицам дочери и сына я понял: они устали и давно уже хотят домой.

― Ну, что, нагулялись? ― спросил я, обращаясь к жене, затем не дождавшись ответа, попытался узнать, где подруга ― было желание, не заходя в дом Гулишвили, отдать им детей и быстренько уехать.

― А дома никого нет, и я, не знаю, когда кто приедет, ― тут же неуверенно сообщила мне Мария: ― Эдуард даже в выходные дни пропадает на работе. У него постоянно запарка. Приезжает он обычно часов в десять-одиннадцать вечера, а Валька может и через час прийти, и за пять минут до появления на пороге мужа. Это как получится. Я не могу сказать. Так что нам придется еще ждать и ждать их прибытия.

Я, конечно, был возмущен. Мы зашли в подъезд и поднялись в пустую квартиру. Дети хорошо погуляли и хотели кушать. Жене пришлось покопаться в холодильнике и покормить детей. Я есть отказался. Однако оставаться у себя не дома и ждать, как говорят, у моря погоды, я не стал. Завидев у кушетки телефонный аппарат и книгу с записями, я подсел и принялся копаться. Мне удалось найти телефон родителей Эдуарда. Я принялся набирать номер, и тут ко мне неожиданно подскочила Мария:

― Не смей! Ты подставишь мою подругу. Она уехала навстречу, ну сам знаешь с кем? Что ей, сидеть всегда одной и ждать, а не соизволит ли любезный муж навестить ее. Эдуард, он все время на работе. А еще на него наседают, хотят отнять бизнес ― ателье. Ему никак не удается его приватизировать. Что ей, молодой женщине, прикажешь делать? Так можно и состариться.

Жену я отстранил и дозвонился. Трубку взяла мать Эдуарда. Я ей объяснил, что хозяев ни Валентины, ни ее сына дома нет. Мы гости уже устали и хотим уехать к себе домой, а их внуков оставить не на кого.

У меня был расчет, что родители Эдуарда живут недалеко ― через дорогу, но им чтобы добраться потребовался почти час.

О их приезде мы узнали по крикам с лестничной площадки. Валька, прощаясь со своим любовником, долго не могла проститься и неожиданно попалась на глаза.

Мы, не стали ждать полной развязки этого столкновения и, похватав своих детей, торопливо выскочили во двор.

Едва мы добрались до дома, моя жена тут же стала мне выговаривать:

― Ну, зачем ты вдруг затеял эту бучу? Что не могли мы переночевать у них? Мы ведь с тобой уже как-то оставались, и не раз, у тебя, что из головы все выпало, забыл? Ничего бы с нами не случилось. Завтра, еще только ― воскресенье! На работу тебе не нужно! Успел бы, отдохнул.

― А она у нас хоть раз ночевала? Пусть не одна, с детьми? Нет! Да, и еще: мы, что с тобой приехали из Саратова? ― Я тогда вернулся оттуда. ― Между прочим, что я скажу, красивый город на берегу Волги. Широченная такая! У них есть пешеходная улица, вечером горят причудливой формы фонари. Она спускается к реке….

― Причем здесь твой Саратов?  ― влезла Мария: ― Я с тобой об одном, а ты, о другом.

― А притом! У нас здесь в Москве есть свой дом, просторная квартира и нам незачем тесниться ночевать у твоей подруги, ― я сглотнул слюну и продолжил: ― А еще, я не могу спать на их подушках. У меня после болит голова.

― Мама, мама, ― влезла дочь, ― не нужно ругаться! Я думаю, что папе скучно там одному в командировке? Может пусть он и там найдет себе тетю и у него будут маленькие дети….

― Да ты, что? Не болтай о том, чего не понимаешь, ― закричала Мария: ― Ну ка живо в ванную, прими душ, и спать, поздно уже.

― А Женя уже спит, у вас на кровати и я тоже хочу. У меня глаза слипаются, ― и она заплакала.

Я пошел готовить детей ко сну. А Мария еще долго в полголоса повторяла: «Надо же что придумала маленькая сопля».

После этого дня в отношениях Марии и Валентины Гулишвили начался разлад. Тому причиной явился я. Она, конечно, женщина хитрая и выкрутилась, сумела как-то объяснить родителям мужа свои жаркие объятия и поцелуи с любовником, выдав все произошедшее за случайную встречу с давним школьным товарищем, которого не видела лет сто, если не больше. Родители разборок в семье сына не захотели, как ни как у них было двое малолетних детей и скандал замяли.

А еще у Валентины неожиданно начались проблемы с матерью. Та, устроив в своей квартире «гнездышко» для очередного супруга, неожиданно разругалась с ним и выгнала, затем, приняла другого мужика и тоже его выгнала, одним словом, женщина развлекалась как могла, занимаясь любовными утехами она окончательно спилась, перестала оплачивать коммунальные услуги, накопила большой долг, и встал вопрос об изъятии у нее жилплощади и переселении женщины в общежитие.

Для того чтобы не потерять квартиру, ― она могла пригодиться: подрастали внуки, ― вмешаться пришлось Эдуарду Гулишвили ― зятю. Он за полгода погасил долг, выплатив немалые деньги. Их нужно было заработать. Это, конечно, подорвало его здоровье. А еще он, утратив бдительность, в девяностых годах был убит своими конкурентами. О том нам стало известно много лет спустя, после встречи однажды, приехавшей из США Марии Хазарской. Она вначале побывала в Курске в гостях у бабы Цили ― свекрови, а уж затем появилась в Москве, разыскав свою подружку Валентину, неожиданно вместе с нею нагрянула к нам.

Я принял их у себя в квартире, как никак и Мария, и Валентина все еще числились подругами моей жены, хотя уже давно ― лет несколько не общались, ― разошлись их дорожки. Нам с ними было не по пути.

Мария для стола испекла два больших пирога, один с рыбой, правда, на тот момент уже не с палтусом, ― это было дорого, другой с яблоками, сделала пирожки с творогом, капустой и грибами, а еще целый противень сладких булочек и других всяких вкусностей. Я достал из шкафа тульский электрический самовар литров на пять, и мы несколько часов сидели за столом чаевничали и разговаривали, было о чем.

Хазарская, улучив минуту-другую, передала мне записи Михаила со словами: «Я слышала, ты, что-то там понемногу кропаешь? Он просил тебя, их использовать в своем романе, не обязательно под его фамилией».

Что же такое случилось, отчего Мария привезла мне эту тетрадь с голубой коленкоровой обложкой и не при всех, а тайком, на кухне, глядя на кушетку, сунула в руки. Я с опаской взял ее, как солдат берет гранату с выдернутой чекой и немного полистал. Мне было интересно. Она ведь могла ее где-нибудь по дороге просто выбросить, например, в аэропорту в одну из урн. Или же оставить в такси. Отчего-то не выбросила. Возможно, это последняя просьба Михаила Хазарского? Ладно, потом решу, что с нею делать, ― решил я.

― Ни как это наша кушетка? ― вдруг неожиданно воскликнула волоокая брюнетка Хазарская: ― Я, смотрю, все еще стоит, как говорится, пришлась к мебели, ― не выкинули! Это, хорошо! Значит, пригодилась! ― помолчала и добавила: ― Наверняка на ней спят заезжие гости, когда не помещаются в зале? ― и женщина, лощенная от косметики, не дожидаясь ответа продефилировала туда, где за столом сидел народ.

Я немного подождал, затем, заслышав голос Валентины Гулишвили, быстро запрятал тетрадь под матрац и уж после пошел следом продолжать застолье. Хозяин должен быть при гостях и как говорят с полным бокалом в руке.