1984. Хочу быть русским

Мужчины, радуйтесь, обладая женщиной, любуйтесь ее красотой и наслаждайтесь ею в постели. Знайте, наступают времена, когда она под влиянием Дьявола поменяет свой манящий облик до не узнаваемости, вначале станет страшна вам, а затем даже и ненавистна. Уйдете вы от нее и будете искать себе утешения в кругу таких же, как вы горемык и хорошо, если со стаканом водки в руке, а не вне потребных оргий и во всевозможных извращениях.

Не знаю, чьи это были слова, которые я, отыскав в тетрадке у Михаила Хазарского, не без ужаса на лице прочитал, но наверняка не его, а какого-то ветхозаветного пророка ― свидетеля исторических событий, происходивших в городах Содом и Гоморра и разрушенных нашим Всевышним для всеобщей благости живущих на земле людей.

Они меня тронули до глубины души. Долгое время я ходил сам не свой: не раз вчитывался в них и, глядя тайком на Марию, а затем и на дочь, представлял могли они вдруг мне стать чужими? Да не в коем случае!

Нужно ли нам людям: мужчинам и женщинам мельтешиться на этом свете, что-то делать непотребное, вызывающее отвращение друг к дружке. Требуется ведь не так уж много ― мужчине любить и уважать женщину, а женщине ― мужчину и не более того. Не зря же Иисус Христос сказал: «Я пришел чтобы дать вам любовь».  Она, эта любовь ведь для чего-то нужна и нам, забывать о том ни в коем случае не следует.

Однажды, в Щурово я встречался со своими поседевшими и потрепанными жизнью одноклассниками. Мы сидели за накрытыми столами в кафе, выпивали, закусывали и вели между собой долгие беседы. О чем мы тогда говорили, чем хвалились друг перед дружкой? Вы думаете, речь шла о том, кто из нас каких достиг в жизни высот? Так вот нет, нет и, нет!

Все это для нас людей пенсионного возраста было уже неважно. Мы говорили об очень простом ― хвастались нашими детьми. Среди, нас нашлись и такие, которые сидели, опустив ниц головы. Им нечего было сказать. Правда, их оказалось не так уж и много: раз-два и обчелся. Наградой для каждого из нас за долго-прожитую жизнь ― медалью, орденом или же звездой героя были маленькие девочки и мальчики ― внучки и внуки. Молодым людям я бы советовал лучше вчитаться в мои слова и не затягивать с датой создания семьи и рождением детей, иначе может быть поздно.

Что может сказать человек на смертном одре, умирая в одиночестве и не оставивший после себя на земле потомства? Смерть ― всесильна! И всего лишь. Мне эти слова не по нраву. Не знаю как вам? А люди из другого лагеря с блестящими глазами и улыбками на лице, восторженно рассказывающие о своих наследниках, о их первых шагах, удачах и неудачах, показывая фотокарточки, соответственно бодро воскликнут обратное: ― Жизнь бессмертна! Жизнь ― всесильна!

Для русских людей, считающих, что жизнь человеку дана для чего-то возвышенного, пока нами до конца еще непонятого, а не для праздного времяпровождения: веселья и удовольствий, с нашим-то менталитетом, в отличие от человека западного склада ума, найдется у Бога пристанище для спасения души. Это следует не забывать.

Мы смотрим на нашего Спасителя и уповаем на него, а на людей стран ЕС и США смотрит сам Черт ― Сатана. У них в крови одно бесстыдство и разврат, у нас благоразумие и воля дабы не пресечь род людской во благо непонятого еще нами будущего. Мы готовы жить под покровительством Бога, хотя у нас уже и нет былого рвения расшибить в молитве лоб, но все еще очень велико желание в душе выполнять его заповеди. У нас мужчина хочет любить женщину и быть ею любимым. Достаньте с полки любой наш словарь, да, например, Владимира Ивановича Даля и вчитайтесь в него. В нем очень много слов о женщинах, которые мужчины с удовольствием употребляют и сейчас, называя их: симпатичными, милыми, красавицами, любимыми, желанными, не забываемыми, ненаглядными, да разве их все перечислишь? Немало слов адресовано женщинами и нам мужчинам. Найдите время и послушайте, что они говорят о нас.

Мне тяжело было разбираться в каракулях товарища. Я не сразу понял, что он хотел ими выразить. Текст, так называемая его «тайнопись», на первый взгляд выглядела безграмотной мазней. Ничего кроме эмоциональных картинок. Правда, это все написанное нельзя было отнести и к стенографии. Хотя Хазарский и был журналистом, но ею не очень-то и владел, да и я, если честно сказать, однажды пытался изучить, но так и не осилил. Тут мы с ним были на равных. У нас тогда изучать стенографию уже не было особой необходимости: на смену ручкам и блокнотам пришли вначале магнитофоны, а затем диктофоны.

Михаил не хотел, чтобы его записи попали к кому-нибудь другому кроме меня. Он, не один раз вовремя наших прогулок в парке с детьми приносил мне свои статьи на одобрение, и я их с удовольствием читал. Не знаю к какой стати, но ему одно время были важны мои замечания. Я подолгу вчитывался в его каракули и мало-мальски научился в них разбираться. Я думаю, даже превзошел его жену Марию, например, она воспылай любопытством к этой странной тетрадке в голубой коленкоровой обложке, понять в ней ничего не смогла бы. Наверняка, женщина сделала одну-другую попытку заглянуть в нее, но, затем плюнула и со спокойным сердцем отдала ее мне. Занимайся, если делать нечего!

Я занялся. Вначале попытался тупо перенести весь текст на компьютер, затем прошло время и мне уже не представляло труда понимать мысли своего товарища. Однако одних его записей при написании романа мне было недостаточно и для получения другой недостающей информации о жизни людей прибившихся к берегам США пришлось по необходимости пользоваться услугами гугл или же ютюб. Да, что еще к месту будет сказано в создании этих двух платформ, активное участие принимали и выходцы из России.

«Хазарские плюс», то есть человек десять-двенадцать отправились в США не в пустое пространство, об этом я узнал задолго до прочтения этой самой коленкоровой тетрадки ― от новоиспеченной американки. Им была предоставлена на время адаптации в иных условиях жизни хорошая жилплощадь, из слов Марии ― большой двухэтажный коттедж, с прекрасным благоустроенным двориком, на все их большое семейство. Проблем с питанием не было: в доме работал холодильник и оказался забитым под завязку. Их проживание было оплачено всемогущим государством, а может быть и еврейской диаспорой ― я о том у нее не расспрашивал. Для получения вида на жительство всем этим евреям необходимо было в ускоренном порядке в течении полугода изучить английский язык, историю страны и политическое устройство США.

Они жили вначале то ли в штате Иллинойс, а затем в Северной Каролине, то ли наоборот, я так и не понял, главное не на одном месте. Не знаю, с чем это было связано, может с трудоустройством и выбором работы.

Михаил нашел себе место в русской газете с еврейским уклоном и, наверное, оттого участью своей был несказанно доволен. Это я понял из первых строк его голубой коленкоровой тетради. Можно сказать по почерку. А вот Мария, та вдруг попыталась заявить о своем трудоустройстве сама, когда однажды, прибыв в Россию, сидела у нас в квартире в зале за большим раздвижным столом и уплетала рыбный пирог, запивая его при этом крепким ароматным чаем с душицей ― травой, собранной женой в Щурово во время сенокоса недалеко у речки.

Однако она отчего-то, начав свою речь издалека, подбирая слова затянула ее, не дождавшись от «новоиспеченной американки» внятного ответа первой не выдержала Валька Гулишвили, сидевшая напротив, и звонко выкрикнула:

― Да знаем, знаем кем ты работаешь! ― Косметологом. Я это вижу по твоей ухоженной «морде», ― и тут же некрасиво засмеялась. Нет, не от зависти. Уж чего-чего, а этого «добра» ― зависти у нас на тот момент не было.

Ни у кого, из уминающих пироги, булки и другие кулинарные изыски моей жены Марии, не мелькнула даже маленькая мысль: «Ах, как же там хорошо»!». Никто, из хозяев, представителей Российской Федерации, сидящих за столом, не хотел этого хорошего. У нас и своих проблем хватало, их бы разгрести.

― Да, косметологом! ― тут же подтвердила Мария: ― И, представьте, ни о чем не жалею. Вот так! Мне просто повезло. Заниматься грязной работой, я даже здесь не могла себе позволить, а уж там, тем более. Вы же знаете, в СССР я была вынуждена работать по специальности. Отработала целых три года. А уж после занялась любимым делом. Моего сына взяли в частную школу лишь из-за того, что я согласилась преподавать в ней эту как там? ― сделала паузу и словно выплюнула: ― Долбаную биологию. А там, в США мой диплом не котируется. Это у них ― просто «русская бумажка». Я, конечно, берегу его, но думаю, этого делать не следует: вот приеду домой, наберусь смелости и выброшу!

«Да-а-а, тяжело мне пришлось, хотя я неплохо знал язык». ― Здесь и далее я свой текст дополняю словами из коленкоровой голубой тетрадки Михаила Хазарского.

«Знаний языка, полученных в СССР, для меня было недостаточно. А к тому же я в школе, да и после в университете учил английский академический, он отличался от американского, в нем не хватало эмоциональных изысков, ― ну своего рода матюгов», ― написал мой товарищ. Я для себя понял, что это равноценно как в глубинке на Украине говорить на русском: тебя «разумеют», однако своим не считают.

«Мне, ― писал Хазарский, ― приходилось крутиться ну что той «белке в колесе». Я работал даже по ночам: пошла публикация, ― получи, нет, ― соси лапу. Не хотелось сидеть на иждивении у жены. Хотя она и не была особо загружена работой. Ну, кто к ней пойдет. Год-другой в СССР косметологом — это ведь ничто. А еще она в США столкнулась с большим разнообразием всяких там косметологических средств на непонятном ей языке и растерялась. Что могла сделать женщина? «Пилите Шурик, пилите»! ― и все. Нашла одну знакомую, уехавшую из СССР несколькими годами раньше. Та ей помогла, пристроила.  Вначале к Марии ходили свои люди, больше из-за жалости, приводили знакомых со стороны. Она на них училась, пока не появился небольшой контингент. Но это все ей далось потом». Дальше Хазарский сообщал, что основная масса американок ценят не своих, а русских специалистов. Они работу свою делают на совесть. А еще, я так понял спасло жену моего товарища и позволило ей остаться наплаву то, что хозяйкой салона была одна из недовольных ― бывших советских диссиденток.

«Для газеты нужны были статьи, охаивающие жизнь в СССР. Нести чушь не возбранялось, однако такого материала хватало, и пройти могло что-то особенное еще нигде не засвеченное». Михаил старался. Ему порой приходилось придумывать или же перерабатывать анекдоты, которые ходили среди сотрудников московской молодежной газеты неизвестные никому в Америке.  У советских людей бытовало мнение, что их сочиняют ни где-нибудь, а в штаб-квартире ЦРУ. Не знаю как удавалось Хазарскому, но его материал звучал оригинально. Одна оплошность и новоиспеченного американца в любой момент могли выгнать, хотя он и так в штате не числился. «Однажды мне о своей работе в заводской газете ― многотиражке, рассказывал Семен, так у него положение было намного лучше: он получал зарплату. А еще мог войти в штат. Для сохранения своего доброго имени, он не позарился на должность и отдал ее своему товарищу. Я был готов даже друга растоптать и несмотря ни на что занять его место. Здесь в Америке у меня на тот момент не было друзей. Я никому не мог довериться, лишь только своим родственникам, с которыми приехал в эту страну, но и то ― неизвестно, насколько? Они тоже в будущем могли вдруг меня предать. Я не понимал эту новую жизнь в новой стране и не мог уверенно сказать: ― мне повезло или же не повезло?»

Много проблем было у Хазарского и с устройством сына в учебное учреждение. Вначале, он записал его в обычную школу, ― государственную. Занятия в ней отчего-то начинались не с первого сентября, как это в СССР, а где-то в последних числах месяца. Дата обучения зависела от штата, везде было по-разному, конечно, это их удивило, но больше всего то, что преподаватели на учеников не давили, а значит и знаний школа не давала. Мальчик, не выучив раз-другой урок и не получив взбучку, учебу просто забросил.

Прошел месяц-другой и, видя этот ненавязчивый сервис, Хазарский-старший забеспокоился о сыне. Знающие люди подсказали, что учиться лучше в частной школе или же совмещать, например, отучившись несколько лет в государственной ― отправиться в русскую школу, где хорошо преподают математику, физику, химию, иначе в колледж, а уж тем более в университет парню никогда не поступить.

А, как известно без университета ― еврей ― это не еврей и мой товарищ присел за компьютер, забрался в Интернет и принялся наводить справки обо всех, находящихся поблизости  учебных заведениях. Одно из них Хазарского-старшего заинтересовало.

Это был лицей, судя по фотографиям довольно неплохой. Он имел высокий рейтинг и требовал больших денег, однако оно того стоило: в классах было по пятнадцать человек, а не по тридцать и дети в этом учреждении добивались отличных результатов.

Для того чтобы удостовериться в правильности выбора Михаил вместе с сыном отправился по выписанному на бумажку из сайта адресу. Учреждение находилось в шаговой доступности это уже плюс не нужно пользоваться услугами школьного автобуса или же такси, ― автомобиля у моего товарища на тот момент еще не было. Брать ― подержанный он не хотел: желание соответствовать своей национальности даже при переезде в Америку у него не пропало. Хазарский копил деньги на «крутую тачку».

Добравшись от здания учебного заведения, он увидел женщину с девочкой, выходящих со двора. Они разговаривали по-русски и это Хазарского-старшего привлекло:

― Здравствуйте! Извините меня, я услышал знакомую речь….

Женщина тут же ответила на его приветствие, не отпуская руку дочери, резко бросив взгляд, задала вопрос: ― А вы, если не секрет русский? ― и сделав небольшую паузу, продолжила: ― Или же будете из наших: ― еврейпиоидов?

― Я из наших! ― ответил Хазарский, и усмехнувшись добавил: ― Из ничем не примечательных еврейпиоидов!

― Дженнифер, поиграй с мальчиком, а я поговорю с его папой.

Лицей, выбранный Хазарскими, был что надо. Это мой товарищ понял сразу: у этой женщины в нем училась не только дочь, а еще и дети ее знакомых. Правда, данное учебное учреждение давало не только отличные знания, но и что-то большее об этом новому американцу стало известно несколько позже.

Ефим Хазарский, отправившись в лицей увлек за собой и своего двоюродного брата Женю ― проторил ему дорожку. Правда, они попали в разные классы, так как не были одногодками. Но это не главное. Важно то, что дети пошли учиться с удовольствием не то, что в предыдущей школе, где их не понимали и часто обижали.

В государственном учреждении до Ефима не было никакого дела: после зачисления мальчика, никому из родителей ни разу не приходилось бывать в стенах школы, а вот в лицее все было обговорено, учеба на первом месте. Это стало понятно, когда однажды Михаил был вызван «на ковер» в администрацию лицея все лишь из-за одной какой-то двойки по предмету, не представляющему важного значения. Для этого Хазарскому был назначен неподходящий час: он сдавал статью и процесс этот затянулся. Ждать было просто невозможно: ― поджимало время. Мой товарищ, взглянув на часы, вдруг резко встал, извинился и рванул к выходу.

На улице, едва выскочив из двери, Хазарский был ошарашен: рядом галдели, кричали крашеные полуголые парни и женщины, а еще били в бубны, размахивали погремушками и выказывали непристойные действия, извиваясь, как в аду на горячей сковородке, всем телом. Это было уму непостижимо. Для нормального человека: срам и стыд.

Он в СССР ходил на торжества в честь Великого Октября ― седьмого ноября, на Первомайские демонстрации и на день Победы ― девятого мая и это ему даже нравилось, иначе бы однажды не взял с собой сына, но такого что творилось здесь, интеллигентный мужчина никогда не видел. Хазарский находился в замешательстве, не знал, что делать и как себя вести. Наверное, ему стоило эту на всю улицу колонну обогнать и поторопиться на прием в школу, но моему товарищу неожиданно припомнилась траурная процессия недалеко от Курска. Он тогда тоже спешил ― желал увидеть свою мать ― бабу Цилю, а еще он отчего-то припомнил мои слова: «… обгонять ни в коем случае не следует, это все равно, что торопиться на тот свет», ― нужно, пристроившись вместе со всеми чинно следовать до тех пор, пока тебе не освободится проезд, а уж тогда жми на акселератор. И Хазарский сдался, он шел и шел.

От понимания, своего несуразного положения: он намного опаздывал, а еще из-за переживаний мой товарищ для снятия стресса вдруг взбеленился, заорал на своем ― неправильном, поливая этот погрязший в извращениях народ «всеми цветами радуги» ― русским отборным матом ― и вместе с ним неторопливо продолжил путь. Пусть эти янки знают «наших». Он здесь был еще чужой. Это ему придавало сил и уверенности в своей правоте. И все бы ничего, но среди гомосексуалистов, трансвеститов, лесбиянок и прочего сброда, мелькнуло вдруг лицо, нет, не начальника отдела ― благовоспитанного католика, а почитай ― непростого человека, босса газеты, в которой Михаил работал. Ох, как он его напугал, дождавшись удачного момента «новый американец» сразу же улизнул и, ничего не подозревая о полученной поневоле раскраске: в толпе из этого отребья кто его только не целовал, ― тут же бросился в подворотню, а уж затем, торопливо семеня ногами, добрался до лицея.

Хазарский, не нашел желания или же целесообразности чтобы описывать учебное заведение, в которое был зачислен его сын Ефим. Не знаю, с чем это было связано? Тетрадь, была небольшого объема и, наверное, оттого не могла изобиловать подробностями, хоть самому садись за стол, да пиши.

Однако, я этого делать не буду, так как за границей ни разу не был, чего доброго, сгоряча «навру в три короба»: ― я и так многое уже добавил от себя, ― поэтому сошлюсь на кинематограф. В девяностые годы прошлого века чего только мы не крутили у себя дома в квартирах на приобретенных по случаю на радиорынках видеомагнитофонах. Мне запомнился фильм Роберта Замякиса: «Назад в будущее». Школа восьмидесятых годов, а еще в ней длинный коридор, галдящие на перемене дети, надзиратель лысоватый вездесущий мистер Стрикленд, пытающийся успокоить всех и навести порядок. Думаю этого достаточно.

Наша школа другая. Она отличается от американской ― буржуйской, да и от западноевропейской школы наличием в интерьере обычных естественных материалов, а не огромного количества пластика.

Я помню, когда у нас в Москве стало модно делать евроремонт, многие квартиры стали похожи на офисы.

Так вот Хазарский оказавшись внутри учебного заведения, в таком вот коридоре, нашел надзирателя, и он его сопроводил до кабинета своего босса. Далее уже слова Михаила: «Администратор лицея, несмотря на мое опоздание, едва я нарисовался на пороге, тут же осмотрел меня и встретил в полном восторге».

― Я рад, я рад, что вы один из наших. Мне с вами будет проще разговаривать. Я по поводу вашего мальчика или может девочки?

― Он у меня мальчик!

― Ну, хорошо, хорошо, пусть будет мальчик. А что так строго, ― мужчина, взглянул на меня, окинув сверху донизу.

― Вы, так понимаю мужчина!

― Да, мужчина, ― с небольшим раздражением ответил я и мгновенно сообразил, что мне здесь в кабинете администратора так вести не следует. Он ко мне настроен благодушно, зачем я буду злоупотреблять его доверием, себе вредить. А еще мне вдруг вспомнился один инцидент из детства сына, отдыхая у бабы Цили, Ефим играл на лугу в любимую им лапту и, бегая с ребятней, напоролся на кол, который кто-то из владельцев козы, гоняя ее на выпас, отчего-то не удосужился вытащить из земли. Мальчик тогда распорол себе мошонку и неделю пролежал в больнице.

― Знаете, ― чтобы не втягивать сына в половые конфликты, разгоравшиеся в стране, ― уже мягче, сказал Хазарский пожилому, похожему на петуха человеку, ― он у нас был девочкой. У него остались шрамы, там внизу, ― и мой товарищ показал рукой между ног. ― Мы ему об операции и о том, что он уже совершенно другой человек, даже не заикаемся. Это у нас в семье табу! Да и зачем травмировать детскую психику? Я думаю, не следует о том распространяться, этот факт должен остаться, между нами. Вы меня понимаете?

― О-о-о, да, я хорошо понимаю вас, вы хотели мальчика, а родилась девочка…, больше ни слова. Я молчу, ― заверил администратор и, пригласив Хазарского присесть на один из стульев, принялся говорить об успехах Ефима, точнее, ― неуспехах: одной единственной двойке, правда, недолго, расстались они ― хорошо, по-доброму.

От этого посещения школы Михаил Хазарский неожиданно приобрел единомышленника, жизнь у сына наладилась, оценки отчего-то стали даже выше. Нельзя было сказать, о чрезмерном усердии Ефима. Он не стал больше времени уделять урокам: сидел за учебниками из-под палки, орудовал карандашом в тетрадке с не охотой, он был не такой человек чтобы посещение отца возымело на него какое-то действие. Для того чтобы мальчика заставить учиться нужен был другой стимул. Он появится несколько позже.

Что еще? У мальчика в этом новом учебном заведении друзей было немного, хотя какие они ему друзья? ― Просто знакомые. Одноклассники. Однако, что было ново это то, что дети отчего-то вдруг стали к нему обращаться намного деликатнее, хотя и давили, на молодежном сленге ― буллили, но уже не так рьяно, как раньше. Ефим перестал слышать в свой адрес за спиной грязные слова и откровенные ругательства такие как: «У, русская свинья, что она там хрюкает, снова жизнью недоволен» — это паренька радовало.

Жизнь у «нового американца» ― его отца, побывавшего в толпе ― на параде, разнуздавшихся донельзя трансгендеров мужчин и слащавых лесбиянок женщин, тоже стала другой более яркой и эмоциональной.

Однажды кто-то из сотрудников газеты остановил его у лифта и тихо так сказал, что ему не следует при посещении офиса одеваться в строгий английский костюм, не к чему это, добавьте больше цветного, будьте своим человеком. У нас уже все о вас знают. И этот «новый американец» ― еврейпиоидного типа в прошлом москвич, был вынужден, кивнув головой, про себя подумать: «Хорошо бы и мне о себе все знать».

Что интересно? Проблема сдачи материала как-то сама собой разрешилась: статью бывшего советского журналиста известной молодежной московской газеты, оставленную на столе у начальника отдела, взяли и уже в следующем номере, она вдруг вышла в свет. Михаил в кассе получил полагаемые за нее деньги, и как показалось, отчего-то несколько больше, чем рассчитывал. Неужели гроза внештатных сотрудников попал в ДТП или же прилично треснулся башкой о косяк двери своего кабинета, ведь он этот материал тогда не смог протолкнуть, очень уж начальник упорствовал и на чем свет стоит «поливал» все, что было им написано, да и другими как он отщепенцами из СССР и вдруг нате ― напечатали.

Да, мир перевернулся. Неожиданно, сразу же из бухгалтерии Хазарского вызвали в кабинет Главного редактора газеты. Он постучался и с боязнью, осторожно открывая двери, вошел.

За столом сидел «петух» ― Клин Гейц, весь из себя, собственной персоной. Один Хазарскому был знаком ― директор лицея, в котором учился сын. Мой товарищ сумел найти к нему подход и втереться в доверие. Но то был пройденный этап, а сейчас он нервничал, его била дрожь, пытаясь ее унять, Михаил остановился на полпути и, подняв голову, поприветствовал Петуха, присвоив ему порядковый номер ― два.

― Заходите, заходите, не стесняйтесь, присаживайтесь, ― пожилой человек необычно одетый указал рукой на стул.

Хазарский присел. Лично за руку с Клин Гейцем он знаком не был, так как в штат сотрудников не входил, а значит у того не было необходимости тратить на него свое драгоценное время. Однако Хазарский знал его в лицо и тот его тоже. А еще моему товарищу говорили о необычайно строгом характере Главного редактора, оттого он был не на шутку всполошен. Ждал чего угодно и в первую очередь приключений на одно самое место и был просто ошарашен его неожиданным предложением.

― Я хочу вас взять на должность начальника отдела. Теперь, в случае нашего согласия, вы из разряда «свободных художников» будете вынуждены каждый день ходить ко мне в офис. Вас это не затруднит?

Он тут же назвал Михаилу сумму будущей зарплаты, резко сократив его время на раздумье.

― Да-да, я согласен! ― пролепетал торопливо мой товарищ: ― да это я по деньгам раз в пять переплюну свою жену Марию, ― мелькнуло у него в голове, ― непременно будет кусать себе локти. Непременно. А то уж совсем распоясалась, стала мной понукать, хоть и дома не появляйся.

― Ну, вот и хорошо, ― сказал Главный редактор Клин Гейц, поднялся, подошел к бару, достал из него бутылку виски и стаканы. Хазарский тогда подумал: ничего подобного у нас в Москве в молодежной газете не было, я был зачислен в газету на основании диплома, а вот Семен в свою многотиражку попал именно так, только его Главный редактор отчего-то предпочитал красное вино, а мой любит крепкие напитки. Тут, как говорится на вкус и цвет товарищей нет.

Они выпили и разошлись. По звонку Клина Гейца Хазарским тут же занялись: показали небольшой уютный кабинет, познакомили с сотрудниками, сообщив, что это не все, есть еще множество людей не входящих в штат.

― Я, предлагаю, с ними знакомиться во время приема статей в номер, ― сказал молодой задерганный секретарь, представившийся Джимми Бамой, чем-то напомнивший Михаилу суматошного Эдуарда Гулишвили ― Валькиного мужа. Однако, в отличие от него, руки у этого молодого мужчины были идеально чисты, да и одет он был опрятно, выделялся лишь только ярким галстуком.

― Они в дни приема сами вам о себе напомнят, ― продолжил секретарь, ― можно не переживать.

Новый начальник отдела ради хохмы покопался в списках и назвал фамилию Ричарда Ренгина, затем попросил его вызвать на завтра к десяти часам. Он знал, ― это был его псевдоним. Хазарскому непременно захотелось посмотреть на расторопность американского секретаря Джимми Бамы. Чем он мог отличаться, например, от секретаря ― девушки, работавшей у них в СССР в молодежной газете. И что же случилось? Прошел не один день. Михаил ждал и выслушивал слова извинения секретаря, однако не открывался: ему неожиданно пришла в голову мысль пристроить безработного мужа сестры своей жены Марии толстячка Олега Палкина.

Мой товарищ, новоиспеченный начальник отдела, тогда не знал, чем это ему грозить в будущем, даже не догадывался. «Должны же мы, впрочем не чужие люди помогать друг другу, зачем нам ждать милостей от американцев», ― подумал он. Дав, секретарю адрес своего деверя и дождавшись отправки курьера, Хазарский, развалившись в кресле в ожидании его прихода, просматривал статьи, отобранные для нового очередного номера газеты. Однако все никак не мог сосредоточиться.

Наконец в дверь постучали. Это был Джимми Бама, входить он не стал, заглянул в полном смысле этого слова: просунув голову вместе со своим ярким галстуком и отрапортовал:

― Ричард Рейган, прибыл.

Хазарский отчего-то не стал поправлять молодого человека, в благодарность лишь только снисходительно кивнул ему головой, а затем предложил пропустить в кабинет внештатного сотрудника для разговора.

― Хелло, сэр! Присаживайтесь, ― вышел из-за стола и неторопливо прошелся по кабинету. Они заранее по телефону договорились вести себя осторожно и по возможности ни в коем случае не показывать своих родственных отношений. Однако, Михаил все-таки не удержался пожал руку и тайком обнял толстячка ― давно не виделись, хотя и жили в одном доме, правда, в разных подъездах.

Момент, когда Михаил прижал к себе деверя, был замечен секретарем Джимми Бамой, явно гомиком. Хазарский тогда этому не придал внимания. Голова у него была занята мыслями, как помочь Олегу Палкину. Тот находился в поисках работы. Возможно, оттого его жена ― сестра Марии не лезла к ним ― ни к чему это было, ― похвастаться-то не чем. Прошло то время, когда они жили беззаботно и весело все вместе в доме-коттедже одной большой семьей, адаптируясь к условиям американской жизни.

Олег вел себя явно не как Ричард ― напряженно и не уверенно, не понимая, чего он от него хочет. Наверное, не давала расслабиться окружающая обстановка. «У меня не было желания раскрываться здесь перед ним: мы могли встретиться с деверем вечером дома и поговорить «тет-а-тет» ― слова из голубой тетрадки Михаила Хазарского. ― Дабы создать деловой разговор, я вытащил из стола свою же статью, заранее приготовленную, и принялся ее при нем разбирать на абзацы, указывая на имевшиеся недостатки».

Олег Палкин торопливо, с некоторой боязнью кивал головой или же отвечал, порой не впопад:

― Будет исправлено.

Дома, вечером Михаил зашел к своему деверю на квартиру с бутылкой водки, и они долго разговаривали на кухне. У него не было уверенности, следует ли еще глубже забираться в дебри, может плюнуть на все и не раскручивать этого самого «Ричарда Ренгина» в образе Олега Палкина. Стоит ли игра свеч — вот в чем вопрос?

Деверь по профессии не был журналистом, он мог засыпаться, так как окончив технический институт работал на заводе и неплохо зарабатывал деньги в СССР, в должности начальника измерительной лаборатории. Наталья, его жена им была недовольна и, наверное, оттого она сразу же на предложение Хазарского, на отъезд из страны согласилась, а что ей было делать. Все шло к разводу. Она надеялась, что здесь в США женщины ему докучать не будут. Здесь дурочек нет ― нужны деньги и немалые. Ее Олег был не при делах. Он даже работу не мог найти, хотя и получил вид на жительство. В США, несмотря на пособия, жизнь без работы плоха. Не та мошна. Правда, в стране Советов у деверя Михаила была какая-ни-какая власть, в распоряжении толстячка находилось с десяток молодых девушек. Он изо дня в день отправлял их на объекты завода для проведения замеров. Затем они, возвращались и для отчетности заходили по одной к нему в кабинет, чтобы доложить начальнику о результатах своей работы. Олег не одну из своих сотрудниц сумел приголубить. Охоч был до женского пола. В отделе даже поговаривали, что некоторые из них от него родили прекрасных малышей и довольны.

Хазарский, может быть, и не стал раскручивать «аферу с внештатным сотрудником». Мог и сам иногда для души что-нибудь пописывать этакое и время от времени публиковаться в газете от имени Ричарда Ренгина. Лишние деньги ему не помешали бы. Однако родственник, пропустив один-другой стаканчик без закуски, неожиданно осмелел и за предложение тут же ухватился:

― А что мне прикажешь делать? Ты, думаешь, я уехал из СССР из-за Натальи, как вы все вокруг считаете, ― он помолчал, а затем, словно, его прорвало закричал: ― Нет! Нет! И нет! Мне, да будет тебе известно, из-за одного старого дурака грозила уголовная статья. Он на заводе был «шишка». Я тебе о нем когда-то говорил. Да ты может быть его и знал. У него фамилия Резник, он гулял на нашей с Натальей свадьбе и знаешь, такой нам сервиз подарил, на двенадцать персон, закачаешься. У него на заводе была касса, или общак. Ты же в курсе, у нас ― евреев, как и у тюремщиков, есть свои деньги, без них, ну никак нельзя. Что, если одному из наших многочисленных собратьев внезапно потребуется помощь? Он ее получит. Бабки на наш отъезд, откуда взялись? Оттуда.

― Да, знаю я, знаю, ― ответил Михаил, подумал, а затем вдруг задал вопрос: ― А если бы не та подстава. Я уже не помню, с чем она связана, ты уехал бы из СССР или остался и жил бы сейчас в России?

Олег долго молчал, затем предложил еще выпить по рюмке водки, тут же налил и, когда они опрокинули очередных сто грамм и крякнув принялись, причмокивая закусывать соленым огурцом, сказал:

― А все-таки наша водка куда лучше чем их виски, а то виски, которое хорошо идет, очень уж смахивает на нашу водку, вот так! Ну, да ладно. Не об этом разговор. ― Олег отодвинулся вместе со стулом от стола и продолжил: ― Этот Резник, затащил к себе в гараж бабу, дома ― жена, опасно было, напоил ее и сам ужрался как русская свинья, хотя у него на лице было написано ― еврей, ― дело было зимой, ― они, сидя в машине, натопили печку и, раздевшись донага, занялись любовью. Здесь в Америке говорят сексом. Он у нас лишь только в девяностые годы появился, а тогда его не было. Я своим бабам никогда не платил, ― и Олег посмотрел по сторонам. ― А еще, если бы не печка в машине да не прикрытая плотно дверь гаража, они бы ни за что не угорели. А так, нехорошо вышло: их обнаружила милиция. При обыске у него в гараже нашли нашу кассу: золото и много денег. Я, конечно, был «маленькой шосткой», ну как бы секретарем, но под меня тоже стали копать. Наверное, из-за того, что в бумагах нашли и мою фамилию. Нельзя было мне оставаться, нельзя! Это твое предложение махнуть в Америку оказалось, кстати.

Друзья в квартире были одни, то есть их встреча проходила с глазу на глаз ― так уж получилось.

― Знаешь, что я скажу об СССР? ― Олег, сделал паузу, а затем выдал: ― Не следует сожалеть. Одна афера у меня там благополучно закончилась не без твоей помощи, пора начинать другую ― здесь, в США. До каких пор мне ходить неприкаянным, то есть не при делах. Ты только не дрейфь, мы прорвемся, и в этом нам поможет то обстоятельство, что хотя все люди евреи, но не все о том знают. Вон, Галкин с Аллой Борисовной жизнь прожили и наконец-то на старости лет догадались. Я смотрел их фотографии ― вылитые евреи. А Макаревич, а Гребенщиков? Много их на нашей грешной Земле ходит, очень много. Я вот чем дольше живу, тем чаще они мне попадаются на глаза, да и здесь хватает, что собак не резаных, ― сказал и неожиданно умолк: потерял мысль, затем после очередной рюмки очнулся и как ни в чем не бывало продолжил: ― Так вот, американцы своей бесшабашностью очень часто смахивают на тех русских, которых бы я назвал Иванами. Знай, что это нам евреям ― на руку, ― Хазарский согласился с родственником. Они выпили на посошок, и Михаил от Олега отправился домой, правда, это произошло в тот момент, когда открылась дверь и на пороге появилась Наталья: ― «Ну, вот, как там говорится, «здрастье вам и тут же до свиданья» ― выкрикнула она: ― Передавай привет моей сестре. На днях найду время и обязательно зайду в гости».

― Непременно, непременно передам! ― буркнул Михаил, заплетающимся языком и вывалился на площадку.

Разбирая тетрадь Михаила Хазарского, я неожиданно вспомнил, что мне знакома эта самая сестра Марии ― Наталья. Было время, я учился в институте на вечернем отделении и мне, чтобы после сессии отдохнуть ― съездить на малую родину в Щурово, приходилось два-три экзамена сдавать досрочно.

Однажды их сдача совпала с работой, я пытался заранее договориться об обмене сменами, не получилось, никто из мужиков не согласился и тогда решился на авантюру, ― отправился в заводскую медсанчасть за «больничным».

Только он мог спасти мое положение. Там я и встретился с этой женщиной ― красивой еврейкой, новым врачом терапевтом Натальей.

Она меня внимательно выслушала, для приличия замерила температуру и давление, а затем выписала нужную бумагу. А еще, молодая женщина, увидев, как я на нее смотрю, вдруг неожиданно спросила:

― Что? Понравилась?

― Да! ― ответил я.

― Ничего не получится, я уже замужем, ― и засмеялась, после чего, приняв серьезный вид, вдруг сказала:

― Не огорчайся. Я могу тебя познакомить со своей сестрой Марией, она такая же, но в отличие от меня, никем не занята.

Я согласился, про себя подумал: наверное, судьба мне жениться на еврейке. Та, к которой мы ездили вместе с Беником ― хорошая девушка, но она всего-навсего ― домашняя мышка ― эта, глядя на Наталью, должно быть, эффектная дама, с ней можно показаться хоть где.

Но нет, ничего не получилось: ни она меня не заинтересовала, ни я ее. Наше мимолетное свидание в метро на станции «Автозаводской» было настолько коротким, что Мария при последующих встречах уже в качестве жены Михаила меня не признавала и смотрела как на обычного соседа. Я, после при встречах со своим товарищем, недоумевал и что он в ней такого нашел?

Хазарский, неторопливо выбравшись из подъезда, далеко не пошел: ему достаточно было, перейти в другой ― и всего лишь. Направившись восвояси, он неожиданно, задрав голову вверх, как-то иначе взглянул на здание и где-то на подкорке отметил, что дом не лучше известного ему в Москве, но и не хуже.

Однажды, заинтересовавшись, Михаил нашел время и для себя выяснил: здание построили в 1984 году, то есть, он мог, как и я также присесть за компьютер и написать книгу, назвав ее подобно мне, а еще Джорджу Оруэллу. Но что-то товарища удержало. Возможно, это боязнь очень уж большого для него, как журналиста материала, ― я ведь не сразу засел за книгу: мне для уверенности было необходимо защититься ― получить аттестат кандидата технических наук. Хазарский такого опыта не имел. А еще это могло быть связано с сидящим глубоко внутри у всех нас еще с советских времен этакого своего «маленького главлита», неожиданно погрозившего из другого здания, например, редакции Клин Гейтца, пальчиком. Везде, даже в США с ее плановой демократией есть свои рамки, достаточно сильно ограничивающие порывы безумного свободолюбия. Для меня, пишущего в стол или же в Интернет тоже страшновато и несколько не по себе, я еще не знаю, опубликую свой роман или же воздержусь. Это, будет зависеть от напористости моего товарища. В нем не все мое что-то для книги я взял и из его коленкоровой тетради, а значит не только мне, но и ему решать. Однако об этом пока было рано задумываться.