1984. Хочу быть русским

Отношения родственников: новоиспеченного начальника отдела Михаила Хазарского и Олега Палкина, довольно часто забегавшего в здание редакции, стали заметны сотрудникам желтой газеты, я бы сказал ― «голубой». А все из-за того, что мой товарищ, однажды пожалев безработного деверя смошенничал и, используя свой псевдоним внес его в списки внештатников, то есть фактически сделал Ричардом Ренгиным.

Палкину бы радоваться, не афишировать, вести себя скромно, но нет он развел бурную деятельность, и это бы ничего, начал лезть из кожи, искать всяческих знакомств среди персонала и не только в своем отделе.

Хазарский ходил по кабинету сам не свой. Он был невероятно зол на деверя: не дай Бог тот что-нибудь сделает не так и их выгонят на улицу обоих. Для того, чтобы в будущем снять с себя ответственность бывший работник московской молодежной газеты заставил Палкина сменить тему, а уж затем при правке текстов попытался до неузнаваемости изменить его стиль письма, сделать не похожим на свой.

Правда, это произошло не одномоментно. Для начала они поцапались. Хорошо, что по дороге домой, а не на работе: «А о чем мне прикажешь писать?» ―  выкрикнул однажды в пылу гнева Олег Палкин: ― «Ты же знаешь кто я такой. Это вы щелкоперы можете на пустом месте найти что-то интересное и быстренько смастерить из мухи слона. Да, мне не нравилась политика нашего высшего руководства, ― тьфу ты Советского Союза, ― но я всех тонкостей не знаю. Я производственник и тебе о том хорошо известно!».

― Ну вот и пиши о производстве с добавлением всевозможных басенок о проделках русской партийной мафии, не жалей никого….

― И даже… ― спросил толстячек и показал пальцем вверх. Михаил Хазарский, не замедлив тут же выкрикнул: ― И даже! Ты должен показать нашему советскому читателю… тьфу ты ― американскому свободному гражданину ― неизбежность разрушения социалистической системы, ― и громко стукнул кулаком по своей широкой ладони.

Так, с легкой руки Хазарского на полосах газеты стал появляться лысоватый представительный «мужчина с меткой черта» ― Генеральный секретарь коммунистической партии и руководитель страны Михаил Сергеевич Горбачев. Рядом, возле него маячила улыбающаяся бестия, ― жена Раиса Максимовна.

«Они не зря толкали СССР в бездну и в итоге, добились поразительнейших результатов: ― развалили не только державу, но и всю социалистическую систему... ― писал Олег Палкин, а если быть точным Ричард Ренгин. ― Так оно и должно быть. Это участь всех закрытых государств. Нельзя спокойно относиться к попранию свобод в любой, даже маленькой стране, тем более в России, славящейся своими размерами. Что это еще за выражение невежественной женщины из глубинки: «У нас нет секса» ― просто смешно. Откуда тогда берутся дети? Если существует «добро», значит, непременно должно быть и «зло». Без этих двух компонентов ― наступает застой. А раз так, необходима ― «перестройка». Да и еще, главное нужно ни в коем случае не забывать о гендерном равенстве всех людей и прививании терпимости к этой новой парадигме. На баррикады нужно идти уже не с красным флагом. Прошли те времена. Полотнище свободного человека должно быть всех цветов радуги. Жить нужно ради удовольствия. Твой партнер тот, кто тебе люб. Не нужно зацикливаться на таких понятиях как «мужчина» и «женщина». Никто человеку не указ. «Кто был ни кем, тот станет всем». А. если быть точным: кем он хочет стать». ― Эти бредовые идеи протеже Михаила Хазарского ― Олег Палкин активно нес в массы американского общества.

Было время Хазарский, ― он же был начальником отдела, имел право, ― нещадно вычеркивал из статей своего родственника целые абзацы, но тот, после появлялся в кабинете и конем вставал на дыбы, продавливая свой материал и добиваясь выхода его в свет. Через год, а может и того меньше мой товарищ махнул на Палкина рукой и если что-то правил, то убирал грамматические ошибки, а еще не корректные слова, как он выразился в коленкоровой тетрадке, то есть попросту «менял негров, ― на афроамериканцев».

Перестройка была нужна, но как после выяснилось не Советскому Союзу, а всей капиталистической системе. При пятипроцентном росте ВВП у нас в стране ― страны Запада и Америки давали два-три процента, а то и меньше, порой скатываясь в рецессию. За счет разрушения нашей страны империалистический капитализм обогатился, выдержал и лет на двадцать-тридцать получил толчок в развитии.

Олег, правда, об этом не писал, у него в запасниках хватало всякого негативного хлама, он, измазавшись в своей же грязи, подобно шахтеру «выдавал его на-гора». А еще ему подсказали «на верху» больше внимания уделять неформальным отношениям в Советском Союзе. Тема ЛГБТ стала нет-нет, и появляться в колонках его статей. Он в отличие от Михаила иногда, появляющегося в отделе с цветными галстуками, вообще перешел все грани мужского приличия и, отправляясь сдавать свою очередную статью в печать, просил Наталью оставлять на его щеках отпечатки крашеных губ, ― ей это отчего-то не нравилось, но не Палкину, ― а еще этот тип повязывал на шею ее косыночки, а однажды пришел в женских туфлях: размеры обуви его и Натальи совпадали.

Нет, Олег ничего не путал и это все делал для придания, так называемого особого имиджа, старался, лез из кожи ради больших денег. И он их получал. Тому способствовал главный редактор Клин Гейтц. Он, независимо от Михаила Хазарского, за ту или иную статью легким росчерком пера время от времени прибавлял к зарплате этого толстячка лишних несколько сотен долларов.

Не прошло и полгода, в отделе, да и не только, по всей редакции заговорили о любовных отношениях начальника с этим новеньким ― пухленьким Ричардом Ренгиным. Он, правда, у всех фигурировал, как Рейган. Тому способствовал и сам родственник Хазарского. Знакомясь с сотрудниками газеты, Олег вначале специально съедал окончание псевдонима, а затем без зазрения совести называл себя по фамилии Голливудского актера, правившего когда-то в США. Оно и понятно, так звучало, хотя и неправильно, но для «народа» привычнее. Фамилия Рональда Рейгана была тогда еще у всех на слуху. Это давало Олегу особые преференции. Он вскоре стал на голову выше своих внештатных сотрудников.

Узнал об нетрадиционных отношениях своих работников газеты, некогда прибывших из СССР, и Главный редактор ― этот расфуфыренный петух номер два ― Клин Гейц и сразу же вызвал своего ставленника в кабинет.

Хазарский сильно тогда перетрухнул, можно сказать, шел на полусогнутых ногах, дрожал, а зря, все обошлось хорошо.

Главный редактор, лишь только он появился в проеме дверей, тут же небрежно указал своему начальнику отдела рукой на стул и, не дожидаясь, когда тот усядется, мгновенно открыл свой довольно большой рот:

― Я, заглядывая далеко в будущее, верил в вас, хотя вы, человек, на первый взгляд, не внушающий никакого доверия, так как прибыли к нам из недружественной, я бы сказал, враждебной державы, оказались на удивление довольно передовых взглядов. Этот ваш любимчик как его Ричард… ― и петух номер два, задумался, пытаясь припомнить фамилию. Но, отчего-то тянул, вынуждая Хазарского назвать его.

― Рейган, ― тут же помог ему Михаил и, поняв свою оплошность, сразу же торопливо исправился: ― Ренгин, ― затем подобострастно посмотрел на начальника снизу вверх. Такого в СССР он себе позволить не мог. Но, что поделаешь? Нужно было поступать сообразно тем условиям, в которые бывший москвич вляпался. Выпендриваться здесь, в еще пока чужой для него стране, было ни к чему. Хотя и прошел не один год, однако Хазарский в США не был американцем, не был и евреем, а отчего-то ― русским.

― Да-а-а! Этот ваш любимчик дорос до начальника отдела. Я это вижу. Пора ему переходить на свои хлеба. Вы, я думаю, не возражаете? ― Петух номер два сделал паузу и, не дожидаясь ответа, продолжил: ― А со знакомством нашего читателя с недемократическими условиями жизни в вашей бывшей стране и их критикой вы и сами справитесь. У вас это неплохо получается. Я думаю, что Ричарду Рейгану можно, даже нужно доверить досуг американских граждан. У него с этим ЛГБТ выходит довольно хорошо. Я вчера прочитал его последнюю статью, про голых мальчиков, лежащих друг на друге, ― Клин Гейц встал из-за стола, Хазарский для приличия дернулся, чтобы подняться, но главный редактор не дал ему, подойдя, положил руку на плечо.

― А теперь, я хочу поговорить о другом…. Вы с женой не живете. Ваше супружество это всего лишь фикция. Я, прав? ― четко, будто на сцене продекламировал он и, улыбнувшись, продолжил: ― У меня когда-то все было также со своей Хилари и знаете, длилось бы не один год, пока я вдруг не влюбился в соседа. Настоящее имя его Билл, но я его называю именем своей жены ― Хилари ― это очень удобно. Поэтому у меня к вам есть предложение, вы понимаете какое. Для рекламы чего только не сделаешь! Ох и свадьбу мы закатим, ― Петух номер два неторопливо прошелся взад-вперед и, вдруг неожиданно выкрикнул: ― А-а-а чем черт не шутит, может мне удастся, и мы даже договоримся с самим Папой Франциском, ― он говорят очень современен, ― обвенчаем вас принародно в римском соборе: бывший советский гражданин женится на бывшем советском гражданине. Вот будет сенсация. Событие на весь мир. Эх-х-х, неплохо было бы затем сразу же после оформления документов провести вам в Санкт-Петербурге на Невском или же в Москве на Красной площади этакий показательный гей-парад, ― Клин Гейтц задумался и его рука невольно, словно, железными тисками сжала плечо Хазарского. Тот, машинально дернулся.

Это привело Клина Гейца в себя. Бывший советский человек не на шутку испугался, он не знал, что в следующий момент скажет этот любитель пухленьких мужчин. В голове у него мелькнуло: что, если он положил на Олега Палкина глаз. Неужели допрыгался мой деверь, я ведь его предупреждал и не раз говорил о странных добавках к зарплате, а он не верил, потирал от удовольствия руки. Захотел больших денег ну теперь ― держись! Уж я тебя сегодня ошарашу ― вылью ушат холодной воды на твою дурную голову.

Петух номер два неторопливо прошелся по кабинету вдоль ряда окон. Яркое солнце, запинаясь о его тело раз несколько долбануло черной тенью похожей на отражение дьявола ― съежившегося на стуле Хазарского. Он сидел ни жив, ни мертв.

― Я, завтра же переговорю со своим начальством и продолжу оформлять заявку на проведение гей-парадов в России. От Ельцина бумага получена, он ни «за», ни «против»: решение этой проблемы переложил на мэра Собчака и мэра Лужкова. Думаю, у нас все выгорит. Так, что ребята готовьтесь! Вас, то есть нас ждет великое будущее!

Мой товарищ поежился, он нутром почувствовал, что у него слезает шкура, та старая советская: однажды в детстве на окраине Курска он имел возможность наблюдать за линькой ужа на огороде приусадебного участка, ― добротный костюм, купленный им в Москве в ГУМе вдруг неожиданно стал ему мал и был готов на глазах у главного редактора лопнуть и расползтись по швам.

Хазарский испытал страх, ему не хотелось оказаться на посмешище еще пока чужому для него человеку ― голым. Он должен, обязан был стать американцем. И что важно? На эту процедуру ему отводилось не так уж много времени. Клин Гейц дал неделю на то, чтобы он подумал и после сказал: «Да, я согласен!».

Очень долго, нескончаемо ― длился этот рабочий день. Михаил изнывал, вперившись в экран монитора компьютера, он мучился, не находил себе места. Ему не терпелось забросить статьи, которые готовил к очередному выпуску газеты с силой «хлопнуть дверью» и побежать к Олегу, и все ему высказать, а точнее вы кричать. Но, предложение Клина Гейца ― большого начальника, не позволяло действовать опрометчиво: «новому американцу» необходимо было все взвесить и обдумать, а уж затем «выложить на стол», и не только своему родственнику — это касалось многих близких ему людей.

Минут за пять до окончания рабочего дня Хазарский не удержался и позвонил своему родственнику, предупредил того, чтобы он нашел время и отложил любые свои дела, а еще из дома никуда не отлучался.

― А что такое? ― спросил Олег. Начальник отдела, увидев вошедшего в кабинет с бумагами секретаря, заулыбался:

― Что-что? Да нам с тобой счастье привалило, ― затем уже более мягко поинтересовался: ― А твои рядом?

― Нет. Они отправились к дяде Изе, брату моего отца и возвратятся не скоро часов в одиннадцать вечера.

— Это хорошо, ― затем, буркнув: ― До встречи! ― Михаил бросил трубку. Он не стал объяснять Палкину зачем это ему нужно. У Хазарского ни к кому из коллег редакции не было доверия. Могли подслушать. Тот же Джимми Бама ― его секретарь. Оттого он старался при этом лисе всегда показать на лице одно лишь довольствие и ничего более.

Едва дождавшись окончания работы начальник отдела быстро собрался и выскочил на улицу, затем торопливо побежал по тротуару, не особо обращая внимания на снующих рядом людей и обстановку в городе. Он торопился. Не дождавшись, когда на пересечении улиц, загорится зеленый свет для пешеходов, Хазарский рванул на желтый и, услышав пронзительный визг тормозов, резко остановился. Он чуть было не попал под машину. Негр-таксист, не мешкая тут же показал ему не тактичный жест рукой.

«До чего же эти негры не воспитаны и вульгарны, ― подумал мой товарищ, бывший москвич, так и не научившись в разговорной речи называть их афроамериканцами, ― еще мне сволочь средний палец показывает. Сам, наверняка, гей, по морде видно. Тут у них в Америке их пруд-пруди. Шапку брось в какого-нибудь урода попадешь или же в лесбиянку». Новоиспеченный американец к женщинам такого рода все еще относился снисходительно, ругая мужиков не сумевших посеять в их сердца любовь.

Далее Хазарский шел без приключений и минут за тридцать добрался до дома, проскочив свой подъезд, проследовал к среднему. В нем, в небольшой квартирке, на одном из этажей, жил его деверь с сестрой жены Марии ― Натальей. Для того чтобы не засветиться перед консьержем бывший москвич, буркнув: «хэлло» и тут же торопливо шмыгнул в сторону лифтов.

Как только Олег открыл дверь своему родственнику, и они поздоровались, Хазарский тут же воспроизвел жест негра-таксиста и сразу же адресовал его своему родственнику, а затем дополнил словами:

― Это меня просили передать тебе. Ты же у нас гей! Не я! Так что не обижайся и получи от негра-таксиста комплимент.

― Да нет, что ты, не к чему это все! Я, не обижаюсь и даже попытаюсь тебя успокоить, а по возможности даже немного развеселить, слушай анекдот, мне его твой секретарь рассказал ― и Палкин принялся говорить о семье гомиков:

― Один из мужчин пришел к врачу с жалобой, что у них не получается с зачатием детей, просто проблема. Врач послал его сдать на анализ секрецию, ― продолжил деверь, по-русски бросив для Михаила на пол тапочки, ― ну, сам понимаешь, что обычно требуется. Тот сдал. Результат просто отличный. У супруги ― еще одного мужика тоже. Пожав плечами, представитель медицины достал толстую книгу ― энциклопедию и, покопавшись в ней, сообщил: «у вас бесплодие неясного генеза», иными словами ― вы оба ― идиоты, и вам нужно обратиться к психоаналитику, а лучше для рождения ребенка найти женщину.

Однако Хазарский этот анекдот выслушал спокойно, не проронив ни одного смешка и Олег, тут же сообразил: что тот и правда не в себе, ждать смеха или же сладких речей от него не стоит, хорошо, если родственничек найдет успокоение за столом, а то, чего доброго, сгоряча может раз-другой съездит по морде. У него не заржавеет.

― Закрой дверь, ― крикнул Михаил, проходя на кухню, ― да-а-а и ключи из замочной скважины не вытаскивай. Вначале мы должны все обсудить с тобой наедине, а уж затем на разговор пригласим наших жен. Это и их касается, и даже коснется наших мальчиков. Правда, они уже не маленькие и, я думаю, поймут.

Палкин, тут же забрался в комод, достал и постелил на стол дорогую скатерть, подаренную им на свадьбу тещей, затем достал из буфета бутылку водки, однако не стал переливать ее в специальный графинчик как обычно это делал, живя в СССР. Он там был евреем, а здесь отчего-то неожиданно для себя вдруг стал русским. А значит все по фигу. Правда, не удержался и предупредил родственника чтобы тот был осторожен, и ничего на стол не пролил:

― Наталья ею очень дорожит! ― пояснил хозяин, сделал паузу, затем дополнил: ― Она меня за нее убьет! Теща над нею более года корпела ― сама вязала крючком. ― Неизвестно на что рассчитывал толстячок, возможно он думал, что это снизит накал страстей, бушующих в грудной клетке у гостя, и он, выдохнув: у-х-х ― неожиданно успокоится.

Хазарский, был напряжен, глядел исподлобья, по его виду родственник сразу же понял, разговор у них предстоит непростой, скатерть здесь его не спасет. Он ее просто не заметит. Для того чтобы раздобрить Михаила, Олег снова залез в буфет и выставил на стол стопки, а из холодильника достал стеклянную банку с солеными огурцами, молча порезал один, из выловленных в мутном рассоле, и аккуратно уложил на тарелочку, на другой тарелке он расположил колбаску. А еще открыл и поставил на блюдечке контрабандную баночку килек в томатном соусе, купленную им по случаю у одного еврея. Достать их было нереально. Однако вот стояли. На мгновенье задумался и, встрепенувшись:

― Ах, да? Еще сало и хлеб, ― сделал паузу и  тут же пожаловался: ― Никак не могу привыкнуть к их булкам. Не обессудь. Они очень мягки. В них не хватает этой, как там, нашей твердости или я бы сказал: «сермяжной простоты».

Два мужика сели за стол друг напротив друга и Хазарский, шумно вдохнув в себя воздух, принялся, на чем свет стоит, ругаться, не выбирая выражений, он во всем винил своего мягкого пухленького Олега Палкина.

— Это ты, сволочь втянул меня во все свои пакости ― безобразия, ты и никто другой! Никто другой, запомни!

Тот сидел, не двигаясь, со спокойным лицом, как слон. Затем, помяв двумя пальцами кончик носа, чуть было не чихнул, но сдержался: он и так знал, что примета здесь не причем, ― попадет: водка была разлита, а значит ее придется выпить, хотя бы из-за того, что Хазарский был здесь ― на лицо ― сидел напротив.

Олег слушал своего начальника, затем лишь тот закрыл рот слегка усмехнулся и, не нервничая, будто за праздничным столом, неторопливо сказал:

― Ну и что ты кипятишься? Ничего ведь страшного не случилось. Я, если хочешь знать, ждал такой развязки. Ты же знаешь, журналист я просто никудышный. Самостоятельно я не написал даже одной маленькой статьи. Ты за меня подправляешь, я набрасываю сюжеты и всего лишь. А вот начальник, я буду хоть куда. Я привык еще там, в Союзе заправлять и знаешь, у меня неплохо получалось. Девчонки от меня были не в обиде, а некоторые остались даже с прибытком. Наверняка, сейчас вспоминают меня добрым словом! ― на миг задумался, а потом дополнил: ― А может и костерят, я подробностей их жизни не знаю.

― Ах, ты дурья голова! США — это тебе не Союз? ― выкрикнул начальник отдела: ― У нас там была плановая экономика, а здесь плановая демократия, а еще такая же ― свобода. Делай, что хочешь. Но знай за тобой непременно придут, правда, в том случае если ты вдруг нарушишь в чем-то закон. А сейчас, не смей лениться, давай, наливай, ― и подставил рюмку. ― Я зол и не в себе, знай пока не накачаюсь под завязку, буду раздражаться, ― Михаил поерзал на стуле и надолго умолк. Когда они выпили раз и еще раз, Хазарский тут же оживился и продолжил:

― Ну, ладно я с тобой, можно сказать, договорился, ну, а как нам быть со своими женами: Марией и Натальей? Они ведь непросто женщины ― сестры. Это тебе о чем-то говорит? Что если сплотятся и ударят по нам ― «артиллерией»? Что им наши «пистолетики» ― те, что в штанах ― все это фигня. Нам ведь с ними нужно будет непременно развестись. Они, что ради этого целых восемь часов летели в штаты?

― Стой, стой, стой! ― закричал, перебивая родственника Олег: ― А зачем нам решать все это за них, ― мельком бросил взгляд на настенные часы, — вот придут мы тогда у них и спросим, точнее ты спросишь, а сейчас нам для хорошей подвижности языка обязательно нужно достичь определенной кондиции. Выпили мы еще недостаточно, ― не дожидаясь ответа от Михаила деверь в ожидании жен тут же схватил за горлышко со стола бутылку и принялся торопливо разливать ее содержимое по рюмкам.

Благо время у них еще было. Но оказалось не так уж и много. В самый разгар пьянки дверь неожиданно распахнулась ― на пороге стояла Наталья, рядом Мария, а еще дети: Ефим и Женя. Хозяин квартиры все-таки забыл оставить ключ в замочной скважине и машинально, на автомате, вытащив его повесил тут же на специальный крючок на стене.

Женщины в коем разе встретились у дома, Мария, перекинувшись с сестрой словом, решила «зайти на огонек».  Женя тоже был не против. Он рвался посмотреть новые игрушки, о которых рассказывал в школе двоюродный брат.

Ни Олег, ни Михаил выяснять причину внезапного появления на пороге своих вторых половинок не стали. Да им бы те ничего и не ответили. Женщины были вне себя: у них в глазах стоял плохо сервированный стол, на нем пустые бутылки и грязные тарелки, а еще скатерть вся в красных томатных пятнах ― этакая «картина маслом» ― под названием: «Приплыли». Олегу этого для развода было то, что надо.

Отпираться мужики не собирались, тупо смотрели вниз: Палкин, рассчитывая на то, что деверь не даст распалиться женщинам и в нужный момент прервет поток брани ― этот «Ниагарский водопад», на котором они однажды побывали, ― однако Хазарский отчего-то не торопился и с удовольствием выслушивал их не нормативную лексику. Он очень хотел узнать по-прежнему ли любят еще их жены и как сильно, может и не следует разводиться, а наплевать на затею Клин Гейца ― и послать его куда подальше, а если он их вдруг уволит ― ну будут жить на пособия по безработице. Многие из приезжих так живут и не тужат.

Однако это был не выход. Выждав определенное время Хазарский звонко стукнув кулаком по столу и подняв голову, бросил острый как опасная бритва взгляд вначале на жену, а затем на Наталью, затем буквально прокричал, что эта выпивка не случайная, ― им предстоит трудный разговор и детей лучше убрать от греха куда подальше.

Мария от неожиданности даже подпрыгнула:

― А я что? Я ничего, ― таким она мужа еще не видела и тут же взяв за руки Ефима и Женю, торопливо потащила их к себе на квартиру; дети немаленькие, могут и сами некоторое время побыть дома одни. Заняться им будет чем: у каждого из них есть телефон с подключенным Интернетом, скучать не придется.

Палкин, еще до появления женщин, открестился, и все объяснения, связанные с гей-свадьбой взвалил на Хазарского. Он, глядя на него по-еврейски чистыми — значит, невинными глазами, выразился просто: «Ты у нас самый умный, учился ни где-нибудь ― в МГУ, а еще ― на хорошем счету у главного редактора Клин Гейтца. Я с ним не разговаривал, ты был у него в просторном с множеством окон кабинете, оттого тебе следует все рассказать нашим половинкам, а уж они все решат за нас».

Женское любопытство не в состоянии долго ждать. Наталья в прострации без движения находилась от силы минуту, не выдержав тут же принялась напирать, вначале на мужа ― имела право, а затем и на Михаила, но тот был кремень и не проронил, ни слова.

Неизвестно, что было бы через пять, десять и более минут? Как долго могли сопротивляться мужчины? Их спасла внезапно появившаяся Мария. Толкнув незапертую дверь, она тут же звонким голосом оповестила всю «честную компанию»:

― А вот и я! Так, в чем дело? Не тяните, я прямо сгораю от любопытства. Жду объяснений, ― и уставилась то на одного, то на другого, сверля их глазами.

Михаил, увидев жену, достал из-под стола стул и предложил ей присесть, чтобы она не упала от услышанного, и принялся объяснять:

― У нас на работе возникла неразрешимая проблема. Мы, конечно, можем на все плюнуть и растереть. Я и Олег уйдем из редакции и постараемся найти что-то менее опасное. Но, зарплат тогда, хороших зарплат, ― повторил Хазарский, ― мы в одночасье лишимся. Какое-то время нам придется может быть даже пожить на накопленные сбережения. ― Они, хотя и были по национальности евреи, но очень уж русские. ― Не знаю, как быстро нас возьмут где-либо на работу после неудавшегося сотрудничества с Клин Гейтцем, ― нашим главным редактором, ― он почесал за ухом и продолжил: ― молва, она такая штука, даже здесь в США. Возможно, мне и Олегу придется сменить вид деятельности, а также найти другое место жительство. А это значит, детям нужно будет уйти из лицея, не закончив учебный год, а еще попытаться влиться в новые коллективы. Это сделать в чужой стране очень тяжело, ― и он поник головой, как-ни-как, в школе маленький Миша, лет несколько, ходил в театральный кружок и на сцене в актовом зале неплохо играл Пьеро в спектакле «Золотой ключик» и всяких других слюнявых персонажей, оттого знал, что нужно сделать, чтобы вывести из равновесия слабый пол и это ему удалось.

Первой не выдержала его жена и, подхватившись со стула, громко выкрикнула:

― Да что такое? Я тебя не понимаю. Не томи, говори напрямую! ― Она уже привыкла к большим деньгам и с ними расставаться ни в какую не хотела: ― Зачем нам всем в одночасье лишаться хорошего?

Их семьи стали со вкусом одеваться, полюбили исключительно кошерную кухню, и могли скушать где-нибудь в ресторане грудку курочки, гусика, что-то из индейки, а еще им нравилась красная рыба: семга, форель, а из белых пород ― сибас и дорадо. Эти продукты были дороги, но они уже могли себе позволить.

Заставить этих евреев потреблять что-то другое обычное было просто невозможно, даже с картошкой фри, которая им вдруг здесь в США пришлась по вкусу. Например, однажды подсунутый в гостях у дяди Изи ― родственника жены, на тарелку отборный кусочек минтая, отлично приготовленный, так и остался лежать нетронутым, хотя в нем было предостаточно витамина «Омега 3».

Напор Марии, Михаил зацепил ее специально: впопыхах вовремя брани ею было сказано что-то непотребное, задевшее самолюбие Хазарского, он хотя уже и не мог воспроизвести это что-то, однако был зол на жену оттого тут же с присущей ему горячностью и азартом, выкрикнул:

― А то, нам всем нужно развестись. Затем, я должен буду жениться и ни на ком-нибудь, а на Олеге. В Америке сейчас видите-ли новый бум ― мода. Посмотри, что творится на улицах? Разуй глаза, брось взгляд на экран телевизора! ЛГБТ? ― слышала о такой организации? Так вот модно под венец идти мужику с мужиком, а бабе ― с бабой, ― Хазарский, не теряя внимания женщин, продолжая смотреть на супругу в упор, всплеснув руками, продолжил: ― А что ты на меня так уставилась? Вы тоже можете друг с дружкой заключить брак. Хотя нет. Вы сестры. Даже здесь в этой очень, ну очень свободной стране ― данный трюк не позволителен. Так вот объясняю с чем все связано. Мой главный редактор Клин Гейц ― Петух номер два, первым я уже назвал директора лицея, в котором учатся наши дети, решил меня и Олега свести, как говорится создать новую ячейку общества ― семью нового типа. Желание моего начальника обсуждению не подлежит. Вот так!

― Как это жениться? Олег ведь мужик! ― от неожиданности подпрыгнула за столом Наталья.

― Был мужик, а теперь станет бабой. Не чего ему было у нас в отделе задницей крутить. Что не мог вести себя поскромнее?

― А-а-а, вот в чем дело? А я-то смотрю, он мои туфли уже приватизировал. Теперь понятно отчего, ― Наталья сделала паузу, а затем продолжила: ―Дура я была, дура. На меня там, в Союзе парень так смотрел, так смотрел, а я ему отказала, дескать, замужем, и предложила свою сестру. Могла ведь и развестись….

— Это кто же такой? ― тут же неожиданно подпрыгнула на пластиковом стуле Мария: ― Отчего я его не знаю?

― Да, знаешь ты, что не помнишь, однажды, увидев, тут же отвернула от него нос, правда, и он в тебе ничего хорошего не нашел. Лишь одна я его заприметила. Он у нас на заводе работал инженером, сам устроился, никто его не двигал как моего шалопая. Да вдобавок еще учился на вечернем отделении в институте. Мне после говорили, пошел в науку. Я его как-то встречала возле твоего дома с женой, дочкой и сыном, он ничуть не зазнался и даже со мной поздоровался.

― Как долго нам здесь еще вести разговоры, о ваших любовных похождениях, ― перебил Олег женщин, ― давайте я вам налью, ― и взялся за бутылку с водкой, но жена его остановила:

― Нам с сестрой, пожалуйста, сладенького Крымского массандровского винца, того, что ты спрятал по приезду.

После двух бутылок водки и большой ― вина, все этими двумя парами было обговорено и решено. Родственников устроило то, что юридические расходы на развод, на свадьбу, на их романтическое путешествие и освещение события в газете брал на себя ― главный редактор Клин Гейц.

Мария и Наталья договорились с бывшими мужьями, что они как жили с детьми, так и будут, а так называемая «молодая пара»: Михаил и Олег могут снять для себя в этом же доме свободную квартиру. Это позволит часто видеться и всем вместе отдыхать в выходные дни на природе.

«Народ» с шумом, отодвигая стулья, встал из-за стола, собираясь разойтись и сделал бы это, но раздался крик Марии:

― Да, подождите вы, не торопитесь, я тут случайно видела, в нашем подъезде один богатенький Буратино съезжает с шикарной квартиры. Вот бы неплохо вам мужикам ее как-то заполучить?

― А что, я попробую, ― тут же согласился Михаил: ― Завтра же, с самого утра отправлюсь к Клину Гейцу и попрошу, высвобождающуюся жилплощадь, «зафрахтовать» за нами. Дом-то этот ему принадлежит. Если он наше дело провернет быстро, проблему не затянет, значит, нам можно на него положиться. Да и еще, что я хочу сказать, после всех этих событий, у нас здесь в Америке начнется новая жизнь. И все, что было ― туфта и вспоминать о прошедшем нам не следует даже в черно-белых снах.

С резюме, сделанным Хазарским все тут же согласились. Оно и понятно. Их ждало неизвестное будущее: хорошее или же плохое, но назад дороги уже не было. Американцы они. Этим все сказано.

Уже, находясь дома, лежа на кровати под телевизором, у Михаила в голове мелькнула мысль: а может они зря, так спешно покинули СССР? Ладно бы уехали в Израиль ― это их прародина, их Палестины, а то в США. Отправиться в Израиль и мать бы, наверное, согласилась. Но их напугало то обстоятельство, что Ефим в Израиле, так же, как и в России, достигнув совершеннолетия, должен будет отслужить положенное время в армии и в случае войны, ― не дай Бог, ― защищать родину, ну, а Америку защищать необязательно. У нее есть доллар. Оттого, она велика и могуча, даст Бог или Черт ― не сдохнет. А еще для войны достаточно и афроамериканцев. Стяг им в руки.

Уложив сына, Мария отправилась в постель к мужу ― «под крылышко». Она не знала, что их ждало в будущем, а оттого ей не терпелось об этом будущем узнать у Михаила еще до начала процесса развода.

Женщина прижималась к мужу и прижималась, при этом искала слова начать разговор. Михаил становился ей все ближе и ближе, и она вдруг всем телом ощутила его тепло, задрожала и поняла, что они друг дружке еще не чужие. Правда, и не родные, иначе бы у них не было Ефима ― их сыночка. У родных рождаются неполноценные уроды. Они просто близкие люди. Между ними близость, а не секс, секс бывает лишь только у чужих людей. За него нужно платить «зелеными», а они не платили ― были просто признательны друг дружке. Правда, здесь в США заводить ребенка им отчего-то не хотелось. Уж он бы точно родился истинным американцем. Не родился.

Растворившись, друг в дружке, семейная пара, получив удовольствие, расслабилась и начала засыпать, но Мария, вспомнив о том, что она хотела поговорить с супругом не удержалась и уже спросонья полушепотом спросила у Михаила:

― А что? Может мы с тобой вместе последний раз спим? Ты об этом не думал? Завтра разведемся и конец нашим отношениям?

Женщине вдруг стало интересно, чем она могла понравиться еврею из Курска в далекие восьмидесятые годы прошлого столетия, вот Семен, тот, о котором напомнила сестра Наталья, не нашел в ней ничего этакого примечательного ― не ввела она его своим видом ― формами, в дрожь. Может и Хазарский был к ней равнодушен, а женился оттого, чтобы после получения университетского диплома «откосить» от распределения, другими словами, ― не уезжать «к черту на кулички», то есть попросту из-за московской прописки ― штампа в паспорте. Или же все-таки было что-то другое, толкнувшее его к ней?

― Тебе, наверное, понравились мои глаза. Они у меня карие ― чайного цвета…. Ноги у меня, ― не на что смотреть ― слегка кривые, а еще волосатые, ― она сделала паузу и не услышав ответа, продолжила, ― или еще что-то?

Михаил то ли спросонья, то ли из нежелания продолжать эту ненужную для него беседу, ответил супруге просто: ― Не знаю я, может еще что-то, ― и положив ей руку ниже спины, принялся гладить ягодицы. «Да-а-а, ― подумала Мария, ― а у Олега задница по более моей будет, как бы муженек в будущем не переметнулся к нему, здесь в США извращения поощряются».