Разрешаю любить, или Всё ещё будет

«Наташа-Наташа!»— размышлял я, не понимая, от чего у нее не заладилась жизнь. Ее отец Михаил Ромуальдович всегда называл меня женихом. Я, наверное, и должен был стать ей мужем. Девушка опрометчиво поступила с самого начала. Так, наверное, бывает. Сделай один неверный шаг и любой другой — неправилен.

Однажды ее муж красавец Владимир из командировки не возвратился. Нашел себе на стороне женщину и остался у нее жить.

Фоков сиял. Я давно его не видел таким — лет сто, наверное.

—Я же говорил,— кричал он мне, — она будет моей.

Я, про себя подумал, а почему бы не моей. Подумал так, мельком и тут же отогнал мысль прочь, лишь только заметил черноту на лице у Жени, которую даже не устраняла улыбка. Он, наверное, почувствовал исходящую от меня опасность и приготовился к отражению любых с моей стороны мероприятий на сближение с Кустиной. Нет, я не должен был засматриваться на Нату. Фоков не переживет. Это с моей стороны будет предательством. А черт с ней, — решил я. Пусть что хотят то и делают. Мое дело сторона. Я выбрал науку, в науке и останусь. А Нату я оттолкну от себя.

Я выстоял. Отдал Нату Фокову. Он зачастил к ней и крутился рядом, не только на работе, но и дома, у нее на квартире. Дочки Натальи Михайловны к нему привыкли и были от него без ума. Ната и меня приглашала к себе в гости. Я, игнорировал ее, ссылался на дела.

Мать едва только узнала, о том, что Кустина снова живет одна, стала Христом Богом заклинать меня:

—Юра, не смей. Не смей с ней водиться. Она тебе не пара. Неужели ты не найдешь себе девушку? Да они от тебя должны не отходить. Вон, посмотри к нам соседская девочка Юля заходит. Правда, тебя никогда не бывает дома. Тобою интересуется, расспрашивает у меня. Что и как? Она еще молода. Но девочки быстро растут. Глядишь, и невеста. Ты, ведь после защиты диссертации завидный жених. У тебя должность — заместитель заведующего лабораторией — ты начальник, зарплата приличная. Зачем, зачем тебе нужна разведенная женщина и при том не одна, а с выводком. У нее же дети?

—Мам, да не беспокойся ты обо мне, все будет хорошо!

—Как же не беспокоиться? Что я без глаз, не вижу? Ты, да еще твой друг Женя — вы вокруг нее как дурачки крутитесь. Бросьте ее. Я вот Лидии Ивановне позвоню. Я ей все скажу.

Мать позвонила. А на следующий день Фоков с нервной гримасой на лице ворвался ко мне в кабинет и принялся высказывать:

—Юрий, ну разве так можно, зачем твоя мать ругала Наташу. Что она ей сделала?

—Да нет, она не Наташу ругала,— возразил я Евгению, — она нас ругала. И права была. Я вот представь когда Кустина далеко от меня готов ее ненавидеть, а стоит ей приблизиться, улыбнуться мне, тряхнуть своими кудряшками и все растаял. Ее до гроба. Ты как хочешь, я — сторона!

Фоков ушел. Он был доволен. Наталья Михайловна осталась ему. Но я, какими бы не были у меня отношения с Евгением, был по-прежнему ее, хотя и избегал, сторонился Кустиной — все делал, чтобы не встречаться.

Моя мать каждое утро, когда я отправлялся на работу, вбивала мне в голову:

—Сынок, смотри, будь осторожен. Ты птица важная, Наташа хочет тебя заполучить. Женя у нее запасной вариант.

Мать была права. Как я не старался быть от Натальи Михайловны в стороне, мы нет-нет и встречались. То утром на проходной. Порой где-нибудь в лаборатории. Не оставляла она меня и в кабинете.

—Юрий Александрович я снова к вам с бумагами,— слышал я ее тонкий приятный голосок. — Вы должны мне их подписать. Не торопитесь, я подожду. Мне спешить не куда.

Я понимал, что это не ее работа, но ничего поделать не мог. Мне волей-неволей приходилось в спешном порядке давать документам «ход». Иначе меня ждала новая встреча с Кустиной.

Правда, встречи эти были кратковременными. Наталья Михайловна так теперь я ее называл, желала их растянуть. Я был не многословен, и все ее попытки — отсекал:

—Не могу, у меня работа. Я загружен «под завязку». Так, что извини, не обижайся!

Нет, ссориться я с Кустиной не хотел. Мне обходимо было удержаться, устоять, не скатиться к прежней фамильярности в отношениях. Только — официальные и никакие более.

Отдыхал я от Кустиной, находясь в командировках, уж там меня трудно было достать. Хотя иногда она и туда добиралась — находила возможность позвонить, будто бы по делу.

Однажды, я чтобы оттолкнуть Наталью Михайловну от себя не сдержался и похвастался ей о своем романе в большом волжском городе. Что было? Она мне такой скандал закатила, а после изо дня в день преследовала. Не знаю, что бы со мной было, если бы я не дал ей слово забыть о своей девушке и не возобновлять отношений. Для полной уверенности в исполнении моего слова она потребовала у меня записную книжку, отыскала нужную страницу, на которой был записан ее телефон, вырвала и листок разорвала на мелкие кусочки.

Я тяжело пережил то время. А что делать? Фоков мне не помог. Он лишь о себе заботился. Ната, наверняка, его накручивала. Я хотя и отгородился от своей волжанки, но и Кустину держал на расстоянии, не подпускал, как она ни старалась. Она не могла на меня повлиять, и поэтому доставалось Фокову. Наталья Михайловна с ним разговаривала холодно, улыбалась ему холодно, целовала его холодно.

—Я, не знаю,— кричал мне Евгений,— что происходит? Отчего Наташа так изменилась? Это все из-за тебя. Ты виноват!

—Ну, уж это вы сами разбирайтесь!— отвечал я ему. — Наталья Михайловна чья? Не знаешь? Твоя! Ты уже, наверное, и спать у нее остаешься? Что я не прав?

Меня задевала кажущаяся близость Фокова с Кустиной, и я порой не хотел видеть не только Нату, но и его самого.

Наталья Михайловна чувствовала причину моей отчужденности и упорствовала. Она выискивала повод, чтобы со мной поговорить. Ей нужен был долгий откровенный диалог. Не так как это часто у нас происходило, мельком порой под взглядами сослуживцев.

Для сотрудников лаборатории наши отношения, как мы не скрывали их, не были секретом. Эти самые случайные встречи каждый как-то по-своему осмысливал и интерпретировал настолько, насколько у него хватало фантазии. Я пытался не прислушиваться к разговорам людей заинтересованных шушукаться у меня за спиной — их дело, и в смысл фраз брошенных ими не вникал.

На работу в НИИ я приходил рано, уходил поздно, то есть «функционировал» по принятому когда-то графику. Постоянные заседания обсуждения и решения проблем, перенос их на неопределенное время, отчеты по договорам, бегающие перед глазами сотрудники и сотрудницы — все это выматывало. Особенно выход к высшему руководству — в дирекцию. Усталость накапливалась. Но я не взрывался. Наверное, потому что был молод. К тому же будни всегда сменялись праздниками. А праздники — они позволяли расслабиться.

Каждому празднику обычно предшествовал предпраздник — короткий день на работе. Работа в институте прекращалась сразу же после обеда. По коридорам, заглядывая в кабинеты и прочие помещения, проходила комиссия во главе с главным пожарником. Она проверяла все, стараясь заметить и устранить любые непредвиденные потенциальные опасности. После нее Максим Григорьевич Шестерев отправлял секретаршу.

—Товарищи!— объявляла секретарша, — всем собраться в актовом зале. Да и еще не забудьте захватить кружки или стаканы в зависимости от того, кто из чего любит пить, — смеялась девушка. — Будет шампанское.

Максим Григорьевич — начальник лаборатории не любил шампанское. Водка, вот это то, что надо, еще соленый огурец! Однако был вынужден потреблять и шампанское. Оно подавалось в особо торжественных случаях, например, на новый год, в день вооруженных сил или же в женский день.

Я любил праздники и с удовольствием в них участвовал. Правда, мне больше нравился свой праздник — местного значения. Он был не только моим праздником, но и моих друзей — всех тех, с кем я когда-то окончил школу. Это так называемый «день школы».

«День школы» проходил раз в году и обычно в сентябре месяце вечером у кого-нибудь в доме. Школы уже не было, на ее месте стоял высотный дом, а праздник, праздник остался.

Мы собирались своим выпуском. Порой навстречу к нам приходили наши бывшие учителя: Клавдия Яковлевна, Александр Олимпиевич, Дора Никитична и другие. Однажды — это было после «перестройки» к нам пожаловал Михаил Потапович — бывший муж Натальи Михайловны. Мы его не узнали. Он пришел в рясе и запел:

—Покайтесь рабы божьи, покайтесь!

Михаил Потапович сильно нас напугал. Минут пять мы стояли в оцепенении. А он как рассмеется:

—Что не узнали? Я теперь батюшка — священнослужитель. Церковь нашу мы всем миром восстановили, а служить некому вот я и пошел. Пока справляюсь. Так, что заходите. Отпущу грехи. Наверняка есть, а?

Мне нравилось бывать на празднике школы. Я с удовольствием ходил на него и никогда, почти никогда не пропускал, только один раз, когда однажды на вечер изъявил желание прийти наш учитель математики Иван Семенович. Я не мог находиться с ним рядом и вести себя так, как будто в прошлом между нами ничего плохого не произошло — он мне был неприятен.

Наш праздник-вечер приближался. Я, глядя на Наталью Михайловну, чувствовал, она ждала его и отводила мне на нем определенную роль. Я должен был на празднике признаться Кустиной в своей горячей любви. Владимир от нее ушел, она снова была свободной женщиной.

Подготовкой к празднику занималась Надежда Ватуринова. Проходило это мероприятие обычно у нее в доме порой у Светланы, вернее у ее матери тети Маши, или же у меня.

На этот раз все началось официально. Не знаю, с чем это было связано, возможно, с поведением секретарши.

—Вас к телефону!— сообщила она мне четким голосом.

Я взял трубку и поднес к уху. До меня донесся мягкий приятный голос:

—Юрий Александрович, здравствуйте, — это вас беспокоит... — Звонила Надежда.

—Ну, что ты так?— сказал я, — какой я Юрий Александрович! Для тебя я Юра. — Далее Ватуринова мне объявила день встречи, час, кто будет присутствовать, с кем она уже договорилась, кому еще собирается позвонить.

Я предложил для «вечера» воспользоваться своим домом. В нем было четыре комнаты, большой вместительный коридор. Площадка во дворе перед домом была заасфальтирована, и на ней в случае хорошей погоды было удобно разместить столы.

—Ну, хорошо,— сказала Надежда, — я согласна!

Девчонки, так мы звали своих бывших одноклассниц, были уже представительными женщинами и на девчонок никак не смахивали. Они пришли пораньше и занялись приготовлением стола. Мои родители тут же ушли, давая нам возможность побыть вместе. Они так всегда делали. Я знал, где их искать: в доме у матери Светланы, или же у Ватуриновой Надежды у тети Кати.

События этого вечера развивались потому же, что и раньше сценарию. Ничего необычного не должно было произойти. Я думал и не будет, но нет — этот вечер мне запомнился. Стол был накрыт шикарный — ломился от яств. Такого раньше, да и после уже не было. Я притащил икру, осетрину, ветчину и прочие вкусности. В научно-исследовательском институте мне выдавали продовольственные наборы, так называемые «заказы». Их все получали время от времени, для начальства жеребьевки не существовало. Мне при желании, так или иначе, «заказ» выдавался.

Я не помню уже, в какой момент торжества Семен вдруг сказал:

—Ну, ребята у нас и пир! Пир во время чумы... — Фраза была брошена просто так, без каких-либо ассоциаций, вылетело, но в годы реформ я часто вспоминал о ней и удивлялся неосмысленной прозорливости Семена: он ведь тогда, как в воду смотрел, предчувствовал.

Никогда, наверное, нам не было так весело и хорошо. Я за столом оказался рядом с Натальей. С другой стороны от нее сидел мой друг, Евгений, далее Светлана, Надежда, Виктор... — человек пятнадцать. Всех мы пригласить не смогли. Да и прийти, собраться классом уже было сложно. Многие из бывших выпускников, как говорится, разъехались по городам и весям. К тому же у многих были семьи, а это забота о детях, ну и работа — от нее никуда не денешься. Тогда она порой даже угнетала. Сейчас угнетает народ ничего не деланье.

Я был рад друзьям, рад тому, что принимал их у себя в доме, особенно Виктору. На застолье он попал случайно. Его привел Семен.

Парень еще в школе мечтал об армии. Он своего добился: с отличием окончил военное училище, получил звание лейтенанта и отправился служить в Германию. Затем много лет провел в Казахстане, после уже перебрался в Московский военный округ. Он быстро шел по службе: предо мной предстал уже майором. Я испытывал неудобства, обращаясь к нему по имени. Какой он Виктор? Виктор Андреевич! Глядя на его погоны, я, вспоминая наш давний разговор, убеждался, что он будет генералом.

Семен и Виктор пришли с запозданием — мы уже сидели за столами. Нам даже пришлось немного потесниться. Но ни кто в обиде не остался. Мест хватило.

Я, по праву хозяина, от лица присутствующих, предложил Виктору сказать тост. Он отказываться не стал, тут же поднял налитый до краев стакан.

—Друзья я еще не очень хорошо ориентируюсь в обстановке — лет сто, наверное, не был дома. Нет, не там, в городе, где живут мои родители, а здесь в селе. Пусть от него осталась одна улица, но что-то щемит здесь, — Виктор показал рукой на сердце, — и тянет, как перелетных птиц вернуться. Я здесь родился, я здесь провел свое детство...

Виктор говорил долго. Обращаясь к каждому из нас, он путал наши имена и успокоился лишь тогда, когда разобрался, кто есть кто. Затем выпил и сел за стол. А чуть позже, взглянув на меня и Наталью Михайловну, Виктор вдруг спросил — лучше бы и не спрашивал:

—Это как я понимаю чета Шакиных?

Его поправили. Мне было неудобно. Еще Фокову. Кустина цвела. Она даже улыбнулась Виктору. Ей очень хотелось, чтобы его слова оказались пророческими и чтобы мы были четой, той самой четой Шакиных.

Надежда Ватуринова постаралась. Вечер был организован хорошо. Мы бы долго сидели за столом, но не выдержали курильщики. Кто-то из них сказал:

—Все, баста, хватит! Нет уже сил, сидеть, нужно проветриться,— «Народ» словно ждал команды.

—Правильно!— раздались голоса. Все загалдели и стали подниматься. Мы высыпали во двор.

Я увидел во дворе Юлию.

—Ты за Светланой?— спросил я у нее. — Мы тебе ее не отдадим. Еще рано.

—Ну и ладно,— ответила Юлия и сверкнула на меня своими карими глазами, — не отдавайте, но тогда я у вас здесь потанцую.

—Да у нас и музыки нет.

—Нет, так будет,— тут же поддержал Юлию Семен. — Я сейчас схожу за баяном.

—Хорошо-хорошо, оставайся,— согласился я с девушкой. — Пусть все будет по-твоему.

В ожидании танцев женщины устроились на скамейке. Мне тоже досталось место. А вот Фокову не хватило. К тому же Евгений непременно хотел сесть рядом с Кустиной.

—Полным-полна коробушка,— сказал он, покрутившись около нас, — так дело не пойдет. Давайте разыграем места. Ну-ка все встали. Да не бойтесь же вы. Так, а теперь отошли на пять шагов вперед. Отходите, отходите! Ну вот, а сейчас кто успеет. — И он сразу же бросился к скамье и уселся. Я тоже оказался на скамье. Однако не все проявили расторопность, Наталье Михайловне, например, места не хватило. Фоков на это и рассчитывал:

—А теперь,— сказал он, захватив руку Кустиной, — есть еще места — мягкие. Разбирай — поторопись.

Я и опомниться не успел, ко мне на колени уселась Юлия. Ната со злостью посмотрела на меня. Ей явно это не понравилось. Она, оттолкнула руки Фокова и демонстративно, бросив на меня взгляд, ушла в дом.

Тут со своим баяном появился Семен, и начались танцы.

Светлана подошла ко мне и, резко посмотрела на сестру:

—Юлия сейчас же иди домой.

—Не пойду, мне Юра разрешил.

—Не Юра, а Юрий Александрович!

—Нет, Юра. Не намного он старше меня, чтобы я его так называла. Тебя же я называю Светой — называю, а он такой же по возрасту, как и ты.

Светлана схватила сестру за руку и подняла ее. Мне сразу стало как-то не уютно. Я почувствовал холод. Хотя его не могло быть. Как ни как был сентябрь. Дни еще стояли теплые.

—Пойдем, потанцуем,— сказала мне Светлана. — И мы пошли в круг. Скоро я, среди танцующих пар, увидел и Кустину. Она отошла — чернота ее покинула — Ната с удовольствием кружилась в танце. Мужчин было больше, чем женщин и Наталья Михайловна пользовалась положением, танцевала и танцевала. Она и ко мне подходила. Я отказывался.

После, когда народ снова ринулся к столу, а я задержался во дворе, Ната тоже осталась. Было часов восемь-девять, темнело. Она обхватила меня, стала, что-то невнятно шептать мне на ухо, целовать меня. Я не реагировал. Тогда Наталья Михайловна схватила мои руки и стала их прикладывать, как примочки — себе к грудям, животу и ниже, но я был глух. Мои чувства находились где-то глубоко, я не возбуждался. Правда и оттолкнуть ее не мог.

Фоков, не найдя Нату, вернулся во двор. Шум, он споткнулся, выходя из коридора о пустое ведро, отрезвил и меня и Кустину. Она опомнилась и, приняла благопристойное положение, взяв меня под руку. Затем Наталья Михайловна меня слегка подтолкнула, и мы поднялись на крыльцо. Женя встретил нас, и подхватил Наталью Михайловну с другой стороны.

Да, Наталья Михайловна Кустина тогда крепко меня схватила: на руке долго нисходили синяки. Я понял, она меня оставила, и спрятался — ушел в тень. Мой друг был доволен. На следующих танцах он не отходил от нее, и весь остаток вечера пробыл рядом.

Я был несколько расстроен и участия в веселье не принимал: сидел на скамейке и смотрел на кружащие в танце пары. Мне ничего больше не оставалось, как молить Бога, чтобы этот ее шаг был правилен. Они, думал я пара. Мой друг все сделает для ее счастья. При первом браке муж Наты — Михаил Потапович хотел быть учителем, она должна была, как в школе оставаться его прилежной ученицей. Второго ее мужа тяготил дом, он не мог сидеть в четырех стенах, по натуре Владимир был цыган и любил в жизни разнообразие. Женя — это другой человек с ним все должно было быть иначе, не так как раньше.