Разрешаю любить, или Всё ещё будет
Декретный отпуск пролетел быстро. Наталья Михайловна вернулась на завод и тут же сообщила мне:
—Юра, я снова беременна, только ты пока никому не говори. Мне нужна квартира. Я же не могу вечно жить с родителями. Мой отец часто ссориться с Володей — мужем, а тебя он хвалит. Все время мне только и говорит: «Вот Юра — он настоящий парень, а этот твой, где ты его нашла. Не наш». Володя даже подумывает купить кооперативную, но я сказала ему, что стою на очереди и как молодой специалист получу квартиру бесплатно. Там, где он работает сто лет нужно стоять на очереди.
У нас это проще. Я получу! Правда?
Я утвердительно кивнул головой.
—Наш завод ведь строит жилье?— снова продолжила Наталья Михайловна.
—Да, строит,— сказал я. — И строит много. Каждый год сдает дом, а то и два. — Моей подруге могли предоставить квартиру. Тем более после рождения второго ребенка.
Свою первую девочку Ната назвала Евгенией. Я был удивлен. Неужели она так влюблена в Фокова? Евгений никак не мог быть отцом ребенка. Оказалось все проще: отца Владимира, мужа Наты звали Женей вот он, и попросил дать дочери такое имя.
Наталья, не знаю, какая у нее была фамилия, не запоминал ее и не старался, получила квартиру от завода и не какую-нибудь, а трехкомнатную. Она была довольна (это произошло еще до рождения Ларисы — второй ее дочери) и на радостях принялась всех приглашать к себе на новоселье. Я оказался в числе первых приглашенных. Фокова она тоже позвала. Мы решили с ним сходить. Владимир находился в командировке. Частые его отлучки из дома были связаны не с работой, где он был приписан. Муж Наты с бригадой таких же, как он сам ребят занимался ремонтом церквей — золотил купола. От заказчиков не было отбоя. Деньги лились рекой. Он не успевал их считать. В последствии, во времена так называемой перестройки, его «халтура» приобрела статус работы. Но он уже не был главным. Нашлись мужики покрепче его. Владимир Евгеньевич как был бригадиром так им и остался.
Во время новоселья я мельком заметил, Евгений пытался прижать Наташу в коридоре, но она, хихикнув, оттолкнула его, и сказала:
—Нет, дорогой дружок, нет, мне нравиться Юра, а не ты!
Это она сделала нарочно. Наталья Михайловна хотела позлить Евгения. Фоков ей основательно надоел. Он явно приставал. Смотреть со стороны на него было не красиво. Тем более что на новоселье присутствовало много посторонних нам людей.
Мой друг догадался, что Наташа по поводу меня пошутила. Но это уже было после. Поступок Кустиной несколько отрезвил его, и он весь остаток вечера потратил на меня. Мы вилками ковырялись в тарелках, пили вино, хвалили квартиру и хозяйку. Еще Фоков удивлялся:
—Юрий, не знаю, как Владимир мог ее оставить одну и спокойно уехать работать.
—Ничего страшного,— сказал я и похлопал друга по плечу, — это тебе дай волю, так ты всех женщин запрешь по домам. Владимир сам любит свободу и своей жене не надоедает. Такое поведение принято во многих культурных современных семьях и осуждать мужа Наты за это не следует.
Фокову спешить было некуда. Он мог сидеть у Наты долго. Его дом находился в двух-трех кварталах — езды десять минут. Мое же время было ограничено: электричка ждать не будет. Я, мельком взглянув на часы, когда-то подаренные отцом, тут же определил — пора.
—Ладно,— сказал я Евгению, — нужно и честь знать. Ната, хоть и была несколько не в себе: вина выпила не один бокал, сразу же заметила, что я собираюсь уходить. Она попыталась меня задержать. Но не смогла. Тогда Ната решила меня проводить. На новоселье присутствовали ее родители. И она, обратившись к матери, сказала:
—Мам, побудь с гостями я сейчас!— пошла за мной.
Ната часто теряла равновесие и заваливалась на меня. Такого раньше не было. Фоков, как только увидел, что я ухожу, тут же последовал за нами. У лифта Ната прижалась ко мне и поцеловала на прощанье. Фоков сам ее поцеловал. Просто так уйти он не мог.
Уже на улице я принялся у него расспрашивать об аспирантуре.
—Зря я с тобой пошел,— перебил меня Евгений. — Ната такая тепленькая. Одно удовольствие.
Я его осек:
—Ты меня раззадорил мыслью о продолжении учебы. Так что я хотел бы знать от тебя подробности. Не тяни, выкладывай все как есть.
Я не часто встречался с Фоковым. В доме Наты у меня не было возможности его расспросить. Теперь мы были одни. Нам никто не мог помешать. Однако мой товарищ только и делал, что говорил о Наталье Михайловне. Я с трудом прервал его и, глядя Фокову прямо в глаза, спросил:
—Евгений, помнишь наш разговор об аспирантуре у меня дома? Скажи, ты тогда пошутил или все же решил серьезно пойти учиться?
—Я, до того как встретиться с тобой, — сказал Евгений, — разговаривал со Светланой. Так вот Светлана мне похвасталась о том, что она поступила в аспирантуру. Вот я и брякнул. Ну, чтобы твои родители не приставали к нам. А ты сам думай. Ко мне мать пристает, но я отбиваюсь. Однажды я ей сказал: «Мам на кого я тебя оставлю. Ты жить с чужой женщиной не сможешь. Она для тебя будет соперницей. Ты даже по прошествии многих лет не можешь терпеть вторую жену отца, хотя он пытался сделать вас подругами! Поэтому не напоминай мне о женитьбе. Хорошо!». И она не напоминает, почти не напоминает. А для тебя аспирантура это выход. Я хотел тебе помочь. А потом, ты думаешь, раз я во всем отличник, то значит должен обязательно быть ученым? Умение легко заучивать материал — это оценки — пятерки, а главное другое — склад ума. Я, например, не могу легко, как ты расписать последовательность действий — найти алгоритм для решения задачи, даже простой. У меня все происходить спонтанно само по себе. И еще кропотливый труд не для меня. А у тебя этого не отнять. Есть. К тому же ты — заводной, увлекающийся. Так что вперед!
Я внимательно выслушал Фокова и задумался. Мой друг был прав. Мне при поступлении в аспирантуру можно было на несколько лет освободиться от притязаний родителей по поводу женитьбы, к тому же учеба могла повысить мой статус, положение на заводе. Еще что? Я в заводской лаборатории обрел интерес к исследовательской работе. Мне нравилось анализировать результаты, полученные при испытании образцов. Порой я даже задерживался после работы. Коллеги это замечали и советовали мне идти учиться дальше.
О том, чтобы обзавестись семьей я и не помышлял, не было даже в мыслях. Ната или никто. Вот был тогда мой девиз. Поэтому не могла моя бабушка Вера Борисовна дожить до моей свадьбы. Дедушка Иван Павлович тот не напирал. Умер тихо без желаний. Его, моя жизнь не касалась. А вот мой отец, наверное, был весь в свою мать Веру Борисовну. Он задыхался от астмы и, наверное, оттого боялся, что не доживет до тех счастливых дней, когда вокруг него будут сновать внуки и внучки, и поэтому, во что бы то ни стало, толкал меня к женитьбе. Мать от отца также не отставала. Порой я даже хотел убежать из дома, перебраться в общежитие.
Я с нетерпением ждал того дня, когда село прекратит свое существование, и нам дадут квартиру в городском доме. Там мои родители, занявшись обустройством «апартаментов», меня, возможно, оставят в покое. Но о нашем селе, вернее его остатке — «оазисе» словно забыли.
—Давай, хорошенько и не торопясь, обсудим,— сказал я Евгению. — Необходимо взвесить все «за» и «против». Ты, напрасно себя недооцениваешь! Я понимаю, мне проще, я не так давно окончил институт, еще не успел разлениться и могу снова взяться за учебу, но и ты ведь можешь? Ты сильный!
—Ну и что, у меня другие планы,— тут же выдал мне друг. — Понимаешь, другие!
Мы долго говорили. На улице стало темнеть. Я отыскал руку Фокова и принялся жать ее. Я хотел тут же пожелать другу спокойной ночи, проститься и отправиться на вокзал. Но не тут то было, Евгений вызвался меня проводить.
Порой я нехотя задумывался над тем, что нас двоих могло соединять. Ведь нам проще быть врагами. Это помогло бы нам, гораздо быстрее разобраться с Натальей Михайловной, а не ходить вокруг и около. Она уже давно была бы моей женой или же женой Фокова. Наше топтание на месте не позволяло ей смотреть на нас как на мужчин. Мы для нее все еще были пацаны — школьные товарищи. Нужно взрослеть думал я. Пора. До каких пор нам быть детьми.
Мы прибыли на вокзал. Я взглянул на табло. У меня еще было время. До отправления электрички оставалось минут пятнадцать, и я решился:
—Послушай, Женя давай бросим Нату. Я тебе не враг. И ты мне. Мы с тобой друзья. Лучший выход сказать друг другу: «Она нам не пара». — Мой друг задумался. Город жил своей ночной жизнью. Был выходной день. Народ на улицах гулял. Наши голоса звучали не громко и никого не привлекали.
—Юрий, я долгое время жил в селе, — сказал Фоков, — а теперь вот живу в городе и чувствую разницу. Я уверен, о чем бы мы с тобой не говорили, здесь в городе до нас никому нет дела. Мы здесь все равно, что в лесу. И Ната в лесу, — ей необходим, близкий товарищ...
—Не то ты говоришь, — перебил я Женю.— Я согласен с тобой. Здесь, даже в толпе мы одиноки, а в селе не скроешься, каждый на тебя смотрит, определяет, чем ты дышишь. Им все о тебе известно. До мельчайших подробностей. Ты как на ладони. А это значит, что я от тебя хочу услышать правду. Будь мужчиной скажи: «Ната для нас школьная подруга и не более.
—Что говорить?— ответил Евгений. — Я знаю, Наташа будет со мной, иначе бы не бегал за ней. Ты, мне друг, поэтому поверь, вот здесь и Фоков постучал себя по голове, голос мне все время нашептывает: «Женя подожди, подожди — придет время и все решиться». Владимир он городской. Он не наш. Это мы с тобой сельские. Я дождусь Наташу. Я бы давно уже был на том свете. Без нее мне не жить, — закончил Евгений. — А ты поступай, как считаешь нужным. Я бы тебе посоветовал: иди в аспирантуру! Вот так!
Я испугался. Фоков был полон решимости. Его взгляд блуждал где-то в далеком будущем. Ему наверняка был нужен врач. Он был болен. Я, на вокзале, когда садился в электричку сильно сжал поданную мне руку, долго тряс и не отпускал Фокова. Мне хотелось передать Евгению свои силы. Он, напитавшись ими, должен был устоять, какой бы не была трудной жизнь, не пасть духом.
Евгений словно почувствовал мое настроение и сказал:
—Да не бойся ты. Все будет хорошо.
«Дай Бог, дай Бог!» — подумал я, и тут же заскочил в электричку. Двери с шумом закрылись, состав дернулся и стал резко набирать скорость. Бледное лицо Фокова мелькнуло и исчезло в темноте.
Я не знаю можно ли считать его последующую жизнь хорошей. Что в ней было такого хорошего?