Разрешаю любить, или Всё ещё будет
Евгений Станиславович к Наталье Михайловне переехал торопливо: на следующий день после торжественной встречи выпускников. Мне пришлось ему еще помогать перевозить чемоданы. Друг взял меня, чтобы я мог видеть, где он обосновался и как. Теперь Фоков не собирался скрывать адрес Кустиной, как это было когда-то. Он даже записал его мне на листок. Почесывая свою бородку, Евгений Станиславович не раз повторил слова:
—Вот как только обживусь, обязательно жду тебя на фуршет. Он хотел видеть меня у себя в гостях.
Мать Евгения — Лидия Ивановна, когда он собирал вещи, и мы оказались в комнате одни, торопливо украдкой шепнула мне:
—Юра, представляешь, взял женщину с двумя детьми. Зачем это ему нужно, что нет девушек?
Что я мог ей ответить?
Поругать друга за опрометчивый поступок, а про себя сказать: «Слава Богу, меня сия чаша миновала, я свободен и не связан семейными узами». Ничего подобного! Я сам был готов жить с Натальей Михайловной.
—Да, есть девушки,— ответил я ей. — Только Наташа своя — сельская.
—Вот только что!— вздохнула Лидия Ивановна и замолчала, подошел ее сын.
Сразу же после переезда Евгения к Нате вдруг неожиданно заявился Владимир. Он попытался выгнать Фокова. Кричал ему:
—Ты не имеешь права! Я с ней,— кивал на Наташу, — не разводился. — Но это ему не помогло. Фоков победил и обосновался у Кустиной надолго. Он думал, что навсегда.
Мне было тяжело. Я мысленно расставался с Натой. Это меня очень расстраивало. Теперь я никак не мог на нее претендовать, даже в мыслях, это было бы не по-товарищески.
Однажды во сне я долго и горько плакал. Мать разбудила меня и принялась успокаивать:
—Ну что ты Юра! Страшный сон приснился?
—Да! Да! Страшный сон,— ответил я. — Что я еще мог сказать? Поделиться тем, что я уступил Нату другу. Конечно же, я не проронил, ни слова. Мне нельзя было жаловаться. Ну, и что из того, что я остался холостым. Не я один, много таких, живут и ничего страшного с ними не происходит. Просто нужно привыкнуть к своему положению, не афишировать им и не слушать советы, снующих рядом доброжелателей, не лезть во всевозможные авантюры, предпринимаемые окружением, для того чтобы, как можно скорее погулять на твоей свадьбе — напиться водки, вина и наесться вдоволь салатиков.
Я извинился перед матерью и снова лег спать, а утром, как ни в чем не бывало, встал и отправился в институт. Я искал способ забыться. Мне казалось работа — это то, что надо и без остатка отдавал себя всего ей. Мои будни были загружены до предела. А еще сильнее, когда Шестереву предложили отправиться на заслуженный отдых и меня выдвинули на его место — заведующего лабораторией. Новое положение меня устраивало, и я согласился. Максим Григорьевич пожал мне на прощанье руку и сказал:
—Ну, я полетел, займусь своим любимым делом — малой авиацией — налетаюсь вдосталь.
Дома мать и отец со временем смирились с моей холостой жизнью. Я уже не слышал от них слов-упреков: «Ну, когда же ты, наконец, женишься?» Им льстило то, что в селе мне завидовали. Я был на виду и имел хорошую репутацию.
Для села репутация всегда играла большую роль. Правда, что мне было с ней делать? Ведь села как токового уже не было. Вместо десятка улиц всего одна, да и то в придачу с кладбищем. Где-то особняком среди многоэтажных зданий стояла церковь, в которой молился богу Михаил Потапович. Конечно, у нас появились телефоны, вода. Для отопления помещений и приготовления пищи мы стали пользоваться газом. Но все это было вторично. Я, имея хорошую репутацию, не мог ее реализовать во благо себе, например, быть первым женихом на селе.
Фоков переехал к Кустиной жить, а я как был, так и остался для сельчан ее женихом. «Юра плюс Ната равняется любовь» — эти слова однажды я нашел, вырезанные ножом на скамье, когда вдруг присел, чтобы завязать шнурок ботинка у железнодорожной станции. Уж если они, на какой то деревяшке, сохранились, то, что говорить о сердце. В сердце они вечны. Зря я отдал Нату Жене, зря!
Правда, с женитьбой у меня ничего не получалось. Кустина словно заговорила. Я всех своих потенциальных невест невольно сравнивал с Натальей Михайловной. Она была мой идеал. Не мог я возобновить свои отношения и с девушкой из большого волжского города — мое слово было крепким: сказал — сделал.
Многими из тех качеств, которыми я наделял Нату, она не обладала. В мыслях я превозносил ее, но все это было мне же во вред, но что поделаешь. Такова любовь. Она застит глаза — делает человека слепым.
В последствии я не раз представлял себя мужем Кустиной. И всегда меня мучил один и тот же вопрос смог бы я в несвойственном для меня положении противостоять тем невзгодам, которые неожиданно свалились на нас всех, в будущем, когда вдруг в стране начался кавардак, так называемая перестройка?
Я ведь всегда был ответственен только за себя. Да, мне приходилось помогать родителям, потому что я жил с ними, выполнять кое-какие обязанности, только и всего. Я, не был хозяином, эту «должность» у нас занимал отец Александр Иванович. Он обо всем пекся. Благодаря ему, мы, наверное, и выжили в то трудное время.
Нашим сельским людям было легче. Нас спасали огороды. Многие из тех, кто переехал в город, получив квартиры, вдруг неожиданно бросились назад в село, выискивая возможность где-нибудь прилепиться и разработать кусок земли для посадки обычной картошки. Лидия Ивановна Фокова лет пять ковырялась возле нашего огорода у канавы. Снимаемый ею урожай не раз выручал ее в трудное время.
На душе у меня было пусто. Не знаю, что бы со мной случилось, наверное, я также как когда-то Евгений залез бы в петлю. Работа меня не могла спасти. Она давала возможность забыться, но только лишь днем. Ночи были очень длинными. Они то меня и мучили. До поры до времени я сторонился всяких там оргий, был паинькой, хотя «мероприятий» в жизни всегда хватало, то премия — ее надо обмыть, то отпуск — тоже, — день рождения, просто повышение в должности кого-нибудь из сослуживцев. Рестораны, кафе, бары, женщины — все это было рядом и несло расслабление. А его мне как раз и не хватало. И я не удержался — слетел. Сколько я покуролесил? Месяц-два — не больше.
Помню, я не раз вздорил по поводу своих пьяных похождений с родителями. Отец даже кричал на меня:
—Юра, возьми себя в руки!
Я отвечал просто:
—Вы все хотите, чтобы я женился, зажил семейной жизнью. Вот я и ищу себе женщину, то есть — жену!
—Не там ты ищешь!— вторила отцу мать, — не там. Это я тебе говорю как сыну.
Нет, я не спился. Обо мне и Евгении, Лидия Ивановна сказала, как отрезала: «Не пьющие вы «люди-человеки».
Я мог попробовать, но чтобы скатиться куда-то вниз, пасть — никогда.
Мне помог Семен. Однажды, он увидел, как я пьяный плелся домой и затащил к себе. Вначале я недоумевал зачем, а он похвастался мне уловом. Где Семен мог поймать столько плотвы, я не знал. Прудов уже не было. Они были засыпаны.
Рыба плавала в большом оцинкованном тазике. Она не поразила меня своей величиной, но я загорелся, и на следующий день вместе с Семеном, забравшись в электричку, поехал на рыбалку. Наверное, час, ну чуть больше, мы были в пути, и всю дорогу Семен мне рассказывал о том, как он однажды, обнаружив на карте недалеко от станции синюю извилистую кривую, после отыскал небольшую юркую речушку.
—Я тебе такое место покажу!— сказал товарищ. И показал. Я увлекся. Мысли, посещавшие меня на природе, веяли оптимизмом. Семен стал моим лучшим другом. Рядом со мной уже не было Жени. Я за него был спокоен. За ним теперь приглядывала моя подруга — Ната. Мне не нужно было отказываться от того удовольствия, которое я когда-то испытал — рыбалки. Я снова как в детстве все свободное время отдавал этому занятию.
Семен был женат на своей местной девушке Елене. У него рос сын. Ему было лет десять. Он с ним не расставался — парень всегда находился рядом. Натаскав из леса хвороста он разводил на берегу реки костер, чистил картошку, ловил всякую мелочь. Без нее уха была бы не та.
—Водка, наркотики, клей и прочее, прочее — поразмысли сам,— сказал мне однажды Семен, сидя у костра, — до добра эти вещи не доведут! Работа? Работа она затягивает. Однако и калечит. За ней ничего не видишь. Можно свихнуться. Я сам, как и ты трудоголик, порой не могу остановиться. Меня сын отвлекает. Если бы не он, я загнулся, а так нет-нет и вырвет меня из кабинета. Я работаю на заводе, занимаюсь качеством. А качества сам знаешь, много не бывает! — Семен усмехнулся и подбросил дров. Они тут же занялись ярким пламенем.
Я выкарабкался. Вновь занялся делами. Хотя я их и не бросал, просто ослабил внимание, что оказалось кстати — началась перестройка — годы реформ.
У меня на глазах разваливалась наука. Она была не нужна. Престиж научно-исследовательских отраслевых институтов падал. Это было вызвано катастрофическим положением производственной базы. Предприятия останавливались. Рынок страны насыщался в основном только за счет экспорта и неимоверного роста цен. Сокращения коснулись всех. Людей выгоняли на улицу. На заводах закрывались участки, отделения, цеха. У нас в НИИ стали не нужны целые направления, отправляли на улицу вначале менее квалифицированных работников, а затем даже «зубров». Я не один год чувствовал себя словно на льдине. Положение было шатким. Долго испытывать судьбу мне не было смысла. Я был доволен тем, что остановился и что важно — это вовремя. Мои друзья: Кустина и Фоков — просто «выпали из гнезда». Я о них забыл. Не до того мне было, не до того.