Разрешаю любить, или Всё ещё будет
Годы реформ всех коснулись, не только меня. Вначале, я думал, что жизнь, которая у нас была, можно сказать неплохая, с каждым днем, месяцем, годом будет становиться еще лучше и лучше. Но этого почему-то не случилось, да и не могло случиться; я это осознал несколько позже, когда, однажды, направляясь к себе в село, вдруг увидел на улице города танки. Они должны были войти в город на день раньше, но не вошли: мой товарищ Виктор Андреевич нарушил приказ — отказался, за что после поплатился: ему не было присвоено очередное звание генерал-майора, и он был сразу же выброшен из армии — пополнил огромные ряды безработных. Его место тут же занял другой человек. Он вел те танки; он, а не мой товарищ Виктор Андреевич.
Танки шли без правил: по разделительной полосе, один за другим скрежеща и лязгая гусеницами. Их было непривычно видеть на улице города.
—Что делают, что делают! — услышал я шепот неизвестно откуда взявшихся рядом со мной двух старушек. Они стояли в оцепенении и крестились. Я не стал задерживаться и устремился на вокзал. Мне не терпелось спрятаться в своем оазисе — селе-улице. Там было хорошо и спокойно. Только там, и ни где более.
Мать сравнивала первые годы реформ с военными, правда, их тяжесть, говорила она, никак не сравнима с тем временем:
—Знаешь, Юра, раньше хоть была надежда — вот окончиться разруха, и мы заживем. Сейчас у многих людей этой надежды нет. Все думают, что в будущем году жизнь будет еще хуже и нужно запасаться крупами, солью, мылом, спичками... — и я запасаюсь. Ты не смейся надомной. Зима грядет, зима холодная, я это чувствую, как в сорок первом году. Тогда мы были все вместе, даже генерал Мороз и тот с нами, а сейчас каждый сам за себя. Люди разобщены!
Отец делал упор на то, что вот если бы он был молод, то развернулся:
—Да-а-а, какое это славное время — все можно. Все! Никому до тебя нет дела. Ты предоставлен сам себе. Бери землю и обрабатывай. Я бы взял гектара три-четыре, купил бы лошадь и зажил...
Мне хотелось понять и отца и мать. Я должен был найти себя в новых условиях — рыночных — не потерять работу и обрести надежду.
Я выстоял. Мне помог случай: однажды, на международной выставке, где были представлены и мои разработки, ими заинтересовались иностранные специалисты. Мы создали тогда совместное предприятие. Это уже делать можно было. В условиях лаборатории я организовал производство дефицитной продукции, что позволило мне в будущем обеспечить лабораторию работой, которой вдруг на всех не стало хватать.
Мне памятен разговор с директором НИИ:
—Да, Юрий Александрович!— сказал он. — Вы счастливейший человек. Я в ближайшее время должен буду уволить еще пятнадцать-двадцать человек, и все они будут не из вашей лаборатории.
Администрация института меня уважала, и первые годы для фирмы были благоприятными — мне, никто не чинил препятствий, даже помогали. Совместное предприятие развернулось. Жизнь преобразилась не только у меня, но и у моих сотрудников. Я приоделся, купил себе автомобиль, домой привозил отличные продукты. И все было ничего, но однажды мать сказала мне:
—Юра, знаешь, тут как-то к нам в гости зашла твоя бывшая одноклассница Светлана со своей младшей сестрой Юлей, мне было неудобно. Я готовила ужин. На столе лежали: красная рыба, мясо, сыр, колбасы — ну яства иначе все это не назовешь. Ты бы видел глаза девушек. Мне было трудно не угостить их. Мы просто богатеи. Не покупай больше дорогих продуктов. Хорошо?
—Хорошо!— вот были мои слова. Я родителей слушался. Правда, на этот раз просьба матери была выполнена мной из-за того, что в положение дел вмешалась инфляция. Увеличить себе зарплату я не посмел, поднял лишь рабочим: не мог полагаться на авось, так как понимал, что ее уровень определяет их отношение к работе. Мне была памятна лютая зима прошедшего года. Много городов осталось без тепла из-за того, что были разморожены трубы. Аварии на теплотрассах тогда объяснили халатным отношением работников к своим служебным обязанностям. Но это было не так. Я это знал и поэтому, не имея возможности единолично осуществлять контроль за работой оборудования в лаборатории, а оно без должного обслуживания могло принести большие убытки не только материальные — люди могли пострадать — был вынужден платить немалые деньги. И платил. Затем был повторный скачок цен, и я снова ничего не предпринял для улучшения своего благосостояния, лишь кусал локти, из-за того, что упустил когда-то время и не купил квартиру. Деньги были. Но однажды лишь только я заикнулся отец, отругал меня:
—Ишь ты, что надумал, бросить нас с матерью хочешь? Что тебе места в доме мало. Ты же все время на работе и на работе, домой только спать приезжаешь.
Да, он был прав. Но сейчас лишняя для нас жилплощадь не помешала бы. Я мог ее сдавать квартирантам и иметь неплохие деньги. Не для себя для всей семьи.
Ситуация в научно-исследовательском институте с каждым годом ухудшалась. Науки уже не было. Шла сдача площадей, расплодившимся, как грибы, различным фирмам. Мое положение стало таким — хоть беги. Все из-за того, что мои работники получали больше всех и по зарплате в институте вышли на первое место. Но, что это были за деньги — слезы. Однако у администрации НИИ и они вызывали зависть и желание их урезать. Институт имел право, так как являлся одним из учредителей предприятия. Моя обеспокоенность была написана на лице. Первым из семьи не выдержал отец — он испугался, вдруг я снова запью:
—Юрий ты издерган, похудел и постоянно о чем-то размышляешь! Объясни, что с тобой происходит?
Я не стал ничего скрывать и поделился своими мыслями с отцом:
—Зажали меня, образно говоря, пытаются отобрать «лошадку», на которой я возделываю свою ниву! Нужно что-то делать, но что?
—А ты чего хотел, ведь то, чем ты занимаешься, называется предпринимательской деятельностью, так? Вот и предпринимай. Но не торопись. Решение должно быть мужа, а не мальчика — взвешенным.
Я решил уйти из института, но, конечно не с пустыми руками — прежде оформить и зарегистрировать новое предприятие, затем перевести на него все свое дело. У себя на новой фирме я желал видеть не случайных людей, как это было в НИИ. Пускай многие из работников меня, и устраивали, лишаться их я не хотел, однако костяк должен был состоять из друзей. Однажды, когда я рассказал матери о своих планах, она подбросила мне интересную мысль:
—А что ты мучаешься,— сказала она, — набери своих, сельских. Обратись к Надежде своей бывшей однокласснице. Она всех знает и со многими из них поддерживает отношения. Да, будешь принимать людей на работу, не забудь, сделай доброе дело возьми Юлю, соседскую девочку. Она заканчивает институт.
—Юлия, в институте учиться? — с удивлением спросил я.
—Да, учиться, а ты что не знал? Я же тебе не раз говорила: «девочки растут быстро».
Я принял предложение матери и обратился к Надежде Ватуриновой. Она стала для моего нового предприятия отделом кадров.
За делами я совсем забыл о своих друзьях: Евгении Станиславовиче и Наталье Михайловне. Причиной такой амнезии была суматошная жизнь. Я был занят делами фирмы. Пока я их утрясал, моего друга уволили, затем в скором времени и Наталью Михайловну. Мне, о случившемся, стало известно поздно, я уже ничего сделать не мог. Возможно, я бы отбил их у руководства, как ни как был вхож в высокие кабинеты. Если бы не удалось — предложил Фокову и Кустиной работать у себя и тем самым проблему решил.
Кустина оказалась женщиной цепкой. Она забросила свой диплом инженера и устроилась в банк. Эти заведения в то время росли как грибы. Они «крутили» деньги и жили зажиточно. Им жаловаться было грех. Наталья Михайловна стала работать на обменном пункте валюты и прилично получала.
Евгений нашел себе работу несколько позже. Одно время он сидел дома. Его через своего знакомого протолкнул отец Станислав Александрович. Фоков переквалифицировался и стал патентоведом. Он с удовольствием копался в библиотеке, занимаясь обработкой, подаваемых заявок на изобретение или открытие, определял их значимость и отклонял или же давал «ход».
Работы у Евгения Станиславовича было много, и он часто брал дела с собой на дом. Устроившись в мягком дорогом кресле, купленном женой, Фоков всматривался в документы. Изредка он бросал взгляд в телевизор, делал вид, что смотрит его, чтобы показать свое присутствие Наталье Михайловне. Подруга терпеть не могла — Евгений Станиславович находился рядом и в тоже время где-то далеко. Порой, не выдержав, Кустина вырывала из его рук папки, подолгу трясла ими у него над головой, и кричала:
—Ну, зачем ты принес все это! Зачем? Деньги бы хоть платили хорошие, можно было носить. Учись у меня зарабатывать! Смотри, вылупи свои глаза, и она, забравшись рукой в бюстгальтер, выуживала оттуда сотенную долларовую купюру.
Да, Евгению такое и не снилось. Он получал у себя в патентной библиотеке «копейки». Я понимал, что все эти слова Наталья Михайловна, время от времени, обрушившиеся на голову моего друга, говорила не со зла, а из-за усталости. Она мучилась оттого, что не ощущала стабильности. Благополучие в ее жизни было сиюминутным и в любой момент готово было развалиться — Наталью Михайловну могли уволить с работы и что тогда, чем кормить детей? На них одной одежды не напасешься — растут из дня в день. Однажды она не удержалась и со слезами на глазах пожаловалась:
—Юра, мне тяжело. На мое место сто девушек метят, и каких? — Красавицы! Ради работы они готовы в любой момент отдаться начальнику. Я долго здесь не удержусь. Меня ждет психушка. А мой муж объелся груш. Он не может меня поддержать. Мне не моральная нужна помощь, а деньгами, не завтра, а сейчас!
Нет, в психушку Кустина не попала. Первым не выдержал мой друг. Я, недоумевал, как можно себя мучить, если в семье все-таки есть деньги. Пусть их зарабатывает жена, но на жизнь хватает и даже больше. На черный день всегда можно отложить. Ты, если не можешь, нет у тебя возможности обеспечить семью самолично, возьми на себя другие функции, например, по созданию в доме уюта и тепла.
Нет, мой друг таким не был — это мне было доподлинно известно. Уж кто-кто, а он себе покоя не давал, даже в хорошие, спокойные годы. Ну, а во время перестройки — полуголодного прозябания и всеобщей смуты, войны мнений и катастрофических действий ни чего хорошего для страны не сулящих, а лишь наносящих вред, вред и вред — он не выдержал, не мог выдержать — его начало «глючить».
Я об этом узнал от Натальи Михайловны. Она мне позвонила по телефону. Ее голос не сразу дошел до меня. Наверное, с полгода я не общался ни с ней, ни с Фоковым. У меня и раньше были перерывы, но они происходили из-за того, что я не мог лицезреть их обоих вместе. Тогда я сумел побороть обиды и не только созванивался, но и часто заезжал к ним домой. Евгений встречал меня в добротном дорогом халате. Указав мне рукой на диван, он садился в кресло, рядом возле него крутились две прелестные девчонки, дочки Натальи Михайловны. Они его называли папой.
И вот снова. Та же ситуация. Моему поступку не было оправдания. Надо же было такому случиться, чтобы за делами я совсем забыл о своих друзьях. Я себя чувствовал свиньей.
—Юра, ты нас бросил?— спросила Наталья Михайловна.
—Да нет, ну что ты говоришь,— ответил я.
—Нет, ты нас бросил!— далее я услышал короткие гудки. Первая мысль была, нас случайно разъединили. Я, начал перезванивать, но остановился — решил поступить иначе.
Что я мог сказать в свое оправдание? Нужно было каяться.
Я заехал в магазин, накупил подарков и поехал к ним домой. Дверь мне открыла Наталья Михайловна, моя Ната. Она была несколько не в себе. Я бы сказал пьяна. Однако запаха я не почувствовал.
Кроме нее в доме находились девчонки. У Жени с Наташей общих детей не было. Однажды я завел разговор на эту тему со своей подругой, поинтересовался. Она ответила просто:
—Я боюсь, ты ведь ревновать начнешь! Перестанешь ходить к нам в гости. А я без тебя не могу. Мне тяжело, — помолчала и добавила, — я не хочу от него детей, а вот от тебя бы... — и тут же засмеялась. — Я так и не понял ее тогда, то ли она пошутила, то ли сказала серьезно.
Я прошел в коридор, снял обувь, нацепил на ноги бархатные тапочки, которые мне поднесла Женя — дочка Натальи Михайловны. Лариса ее сестра чуть меньше ростом — младшая — стояла тут же рядом. Девчонки поприветствовали меня, и ушли гулять во двор.
—Женя, только пожалуйста не долго,— крикнула ей вслед, в коридор Наталья Михайловна и покачнулась.
Я остался на попечение их матери. Она повела меня в комнату.
—А где же хозяин?— спросил я, осмотревшись.
—Хозяин?— вопросительно переспросила Наталья Михайловна. — Хозяин в больнице.
Она стояла и молчала. Долго молчала, а затем не выдержала: по щекам у нее побежали слезы. Я дернулся к ней. Наталья Михайловна упала мне на грудь и заплакала. Я гладил ее по волосам и шептал успокоительные слова.
—Ничего, ничего, все будет нормально.
—Нет-нет! Все плохо. Он сам по себе такой. Он не просто вдруг взял и заболел. Ему нужно было жить с матерью. Женитьба не для него. А может, я виновата? Не усмотрела. Последнее время, он только и делал, что сидел над своими бумагами. Просто сидел и ничего в них не правил. У него был странный взгляд. Не знаю, о чем он думал, я не спрашивала. Да еще по ночам он долго не мог заснуть. Я давала ему снотворное. Порой и сама покрутишься-покрутишься в постели, пойдешь на кухню примешь несколько таблеток и заснешь.
Наталья Михайловна была расстроена:
—Тяжело жить и тяжело рассказывать. Помнишь, заводе у нас работала одна женщина, порой на нее что-то находило. Мы однажды ее видели. Ну, дурная какая-то. Она раздевалась и нагая бегала по цеху, босыми ногами прямо по металлической стружке. Мужики ее ловили, заматывали в халат и вызывали скорую помощь. Сейчас Женя такой. Что он вытворял. Ты себе и представить не сможешь. Это нужно видеть. Я не понимала его. Искала причины. Думала, может он из-за ревности бесится, сходит с ума. Так нет, он мог меня ревновать, только к тебе. — Наталья Михайловна замолчала.
Я попытался освободиться от ее объятий. Она, словно чего-то испугавшись, еще сильнее прижалась ко мне. Я ощутил ее упругие груди и стук своего сердца. Тепло охватило меня и приятно разлилось по всему телу. Не знаю, как мне удалось себя образумить. Я, также как и мой друг, готов был сойти с ума от близости Натальи Михайловны, нет не Натальи Михайловны, моей Наты. На минуту в голове мелькнуло — она, она ни кто другой виновата, ее близость свела Фокова с ума.
Ната прижималась ко мне, и я не знал где она, где я. Если бы в квартиру не позвонили, мне несдобровать. Мои руки уже ласкали ее груди.
Я с трудом оторвался от Кустиной и подтолкнул ее к двери. Наталья Михайловна бросилась торопливо открывать дверь. Это вернулись Женя и Лариса. Они мне напомнили о возрасте. Пока Ната им помогала раздеться, я смотрел на девчонок и думал. Сколько же мне лет? За делами, текучкой буден, время совсем не заметно. Вот только был понедельник и уже пятница, завтра выходные. Да мне уже скоро сороковник будет.
Много это или мало. Для меня еще мало. Для моих друзей много. Они уже вместе лет десять. Как сложится их дальнейшая жизнь? Я не знал. Мне нужно было увидеть Фокова, только тогда я мог понять его и определить, чего ему ждать. Мне нужны были его глаза. Если они неподвижны как когда-то в детстве, когда он мальчуганом вместе со мной ходил на рыбалку ловить карасей — Наташе будет плохо. Жить она с ним сможет, если они горят и светятся. Таким, только таким он нужен Кустиной.
Задерживаться в доме Наты я не стал и сразу же после возвращения девчонок уехал, при этом я пообещал, что не брошу ее, буду помогать.