Разрешаю любить, или Всё ещё будет

В день отправки в армию я попрощался с матерью. Отец торопил меня, ему нужно было еще успеть на работу. Выскочив чуть свет из дома, мы пошли на станцию. По дороге нам встретились Ната и Женя. Друзья хотели быть со мной рядом.

На платформе было шумно. Призыву в армию подлежал не я один. Скоро подошел поезд. Меня охватило непонятное чувство: на душе было и весело и отчего-то грустно. Вначале я пожал руку отцу:

—Давай служи,— сказал он. — Затем Фокову и уже после на виду у своих сельчан крепко-крепко поцеловал Нату.

На крик кого-то из провожающих:

—Быстрее-быстрее электричка ждать не будет, уже отправляется! — Я с трудом оторвался от ее губ и заскочил в вагон. Многое после забылось, но этот момент мне запомнился на всю жизнь.

Что еще меня удивило из того времени — показалось несуразным — это то, что мы поехали не в сторону огромного мегаполиса, а в обратном направлении — в районный центр. Уже после нас призывников посадили в автобус и повезли, минуя родное село, в многомиллионный город — в учреждение называемое распределителем.

В распределителе мы все растерялись, как не старались держаться вместе. Я в нем пробыл два дня. Он, то наполнялся, то пустел. За время ожидания я под чистую съел все, чем меня снабдила в дорогу мать. Хорошо, что нас сводили в столовую.

Я был рад, когда, наконец, пришла и моя очередь. Видно пришелся по вкусу прибывшим из очередной воинской части «покупателям» — это худощавому капитану и двум сержантам. Меня и еще группу таких же, как я ребят в количестве тридцати человек посадили в автобус и отправили на железнодорожный вокзал. Ночь я провел в поезде, нас куда-то везли, а утром снова мы были в автобусе. Минут через сорок подъехали к части. Она была огорожена высоким забором. Автобус, миновав ворота, остановился возле деревянной казармы по своей архитектуре напомнившей мне школу. Здание стояло в стороне — особняком от других, потому что предназначалось для новобранцев. От моей школы оно отличалось тем, что внутри него не было дверей и еще помещение вместо классов делилось на отсеки заполненные двухэтажными кроватями.

Мы высыпались из автобуса и по команде худощавого капитана отправились в казарму. Там, в длинном широком коридоре, он построил нас и произнес свою речь, из которой я четко понял, что должен, беспрекословно подчинятся командам всех старше себя по званию. Его слова были сказаны для того, чтобы отдать нас на попечение двум сержантам и уйти. А уж они тут же занялись выполнением бытовых задач, то есть обустройством. Чемоданчики, рюкзаки и прочие дорожные сумки мы сдали на хранение, определились с койками, на которых нам придется спать, затем построились и строем отправились в баню. Там нас остригли наголо, мы помылись и, одевшись в новую солдатскую форму, выданную старшиной, друг друга довольно сильно рассмешили. Не один месяц потребовался новобранцам, чтобы выглядеть настоящими солдатами.

В этой деревянной казарме я вместе со своими новыми друзьями прожил около месяца. Нас изо дня в день гоняли по плацу, заставляли учить уставы, по времени мы раздевались и одевались, его— время определял сержант, для чего зажигал спичку — стоило ей только прогореть, как мы должны были лежать в постели или же стоять в строю. Я очень уставал и спал как убитый, однако о Нате не забывал, как трудно мне не было. Она всегда у меня стояла перед глазами.

Курс молодого бойца окончился, нас — новое пополнение разбросали по дивизионам и различным батареям для прохождения дальнейшей службы. Там мы приняли присягу и получили боевое оружие.

Я, хоть дни и были у меня до предела насыщены, нашел все-таки время, чтобы написать письма. Конверты мне купила мать, еще на «гражданке», наверное, штук пятьдесят — пиши — не хочу.

Одно из писем ушло к Нате, другое Фокову и конечно же домой.

Из дома, так, наверное, и должно было быть, ответ пришел первым. От Кустиной я получил письмо не сразу вначале от друга, а уж затем от девушки.

Во время моей службы в армии, город вырвался на сельские просторы. Там, где когда-то стояли дома моих друзей проложили дорогу. Сельчан спонтанно по мере выделения жилой площади в спешном порядке переселили в благоустроенные квартиры городского типа. Часть села еще какое-то время продолжала жить своей жизнью. Но все это было временно, дни его были сочтены.

О судьбе села я узнал из письма отца. Наверное, никто так не переживал это событие как он. Его доставала астма. Он задыхался. А тут совсем сник, не один месяц мучился. Я представлял, как отец нелепо хватает открытым ртом воздух, чтобы сделать вздох и не может. Мать думала уже не выдержит — помрет, но нет — отец выкарабкался.

Первое время Ната писала мне исправно, но скоро все изменилось. Письма от нее стали редкими. А в одном из них — последнем я прочитал: «Извини Юра, — у меня нет возможности тебе отвечать. Второй курс очень тяжелый, я еле свожу концы с концами, приходится подолгу сидеть над лекциями. Особенно мне трудно дается...— далее шло название дисциплины. — Это такой предмет ты и не представляешь… Я буду тебе писать изредка от случая к случаю, ты не обижайся — хорошо. Ну, ладно. До свидания!»

Почту нам доставляли в казарму дневальные. Они раскладывали ее на тумбочке у входа, где проходила их служба. Письма разбирались солдатами по возвращению с занятий. Если кто-нибудь дежурил из нашей батареи, он отбирал из общей массы писем свои и раскладывал их в отсеке, бросая прямо на кровати.

Как я ждал писем от Кустиной трудно и представить. Они все не приходили. Мне ничего не оставалось делать, как соглашаться с ее доводами. Я девушке верил, хотя и переживал, торопил время: вот только закончиться курс этой самой трудной дисциплины. А он закончиться. Уж тогда Ната мне будет писать, чуть ли не каждый день. Но после мне кто-то из солдат сказал, что на третьем курсе есть еще один предмет не менее сложный. Его сдал можно и жениться.

—Это что же получается, я зря жду писем, — спросил я у него.

—Получается что зря, — ответил он и, как оказалось, был прав: моим радужным мечтам не суждено было сбыться.

Наша часть была ракетной. Территория нашей страны должна была быть недосягаемой для противника — врага. Первые полгода службы я трудился как вол, но не зря — успешно освоил воинскую профессию, стал классным специалистом.

анятия требовали от меня полной самоотдачи. Я был чрезмерно занят. Наверное, это меня и спасло — удержался, не раскис, когда о тайном, неизвестном из жизни Кустиной узнал от своего друга Жени: он прямо без обиняков сообщил мне: «Юра, Наташа вышла замуж». Его письмо я получил перед началом командно-штабных учений. Уже на следующий день, меня и моих товарищей подняли по тревоге среди ночи и бросили на выполнение боевой задачи. На поле думать о Нате я не мог — был не в состоянии и лишь возвратившись в часть дал волю чувствам: «Ната-Ната, что я тебе такое сделал? — не раз мысленно задавал я ей свой вопрос. — Отчего ты так со мной поступила». Я не понимал ее поступок. Он не был благоразумным. Наташа просто поспешила. Ну, пусть бы она была дипломированным инженером, работала, а то ведь ей еще учиться и учиться. Всего лишь второй курс. Подобного я мог ожидать от кого угодно, но не от нее. Зачем Кустиной бросаться головой вниз? Зачем?

Мой друг не знал моего состояния. Женя ждал от меня успокоительных таблеток — писем. Что я мог поделать. Мне пришлось исписать не один лист бумаги. Во время переписки Фоков ничего не утаил и полностью открылся передо мной. Он описал даже то, как ему удалось вместе с Наташей поступить в один и тот же вуз. Отец моего друга Станислав Александрович толкал парня в гуманитарный, на журналистику. Женя имел склонность — неплохо писал в школе сочинения, но Кустина для него была важнее всего, даже собственной карьеры. Фоков в подробностях рассказал мне о своем неудачном самоубийстве. Я, начитавшись его писем, испугался — парень мог сорваться, и по этой причине все предпринял возможное и невозможное, чтобы его успокоить. Не знаю, каким образом, но он выбрался из состояния депрессии. Наверное, мои теплые слова ему помогли. Хотя, что я мог сделать, находясь далеко от дома. Я сам был не в лучшем положении. Однажды, мы маршировали по плацу и командир взвода, заметив, как я с силой бью ногами асфальт, сказал:

—Рядовой Шакин ты там полегче-полегче, а то разворотишь плац, где тогда нам заниматься строевой?— и усмехнулся.

Как я не крепился, не выдержал и однажды написал родителям — захотел узнать подробности, не терпелось. Может быть, над Фоковым кто-нибудь из ребят подшутил — разыграл его и он зря беснуется.

Мне ответила мать. Она сообщила: «Свадьба Наташи с Михаилом Потаповичем —учителем была тихой. Большинство сельчан о ней и не знали. Далее она рассказала мне о том, что Наташа как жила у своих родителей, так и живет. Правда ее замужество, —сделала акцент мать, — позволит в будущем молодым получить квартиру. Наташа всегда была девушкой практичной. Может это и хорошо, что она определилась. Твоя судьба — не ее судьба! Все ваши встречи — это детство. Я о том знала».

Мне нужно было забыть о Нате. Однако я не мог. Замужество Кустиной меня сильно затронуло. Мой сосед однажды среди ночи разбудил меня. Прежде он долго толкал меня в бок. Я с трудом открыл глаза.

—Юра, ты, что это раскричался. Я уж думал тревога. Спи!

Я криво улыбнулся, поправил для вида подушку и сказал:

—Извини друг, какая-то чертовщина приснилась.

После этого случая я свои переживания постарался запрятать как можно глубже, чтобы не один нерв не дрогнул.

Из дома — чаще от отца, чем от матери ко мне приходили беспокойные письма. Они касались будущего нашего села.

Я отца не понимал и торопил время окончания службы. Город наступал стремительно. Мне не терпелось стать городским жителем.

Весть о переезде Михаила Ромуальдовича, Нины Васильевны и Наты на новое место жительства я принял спокойно, как что-то должное, и отнесся к ней без волнения. Мой друг Евгений также переехал и сразу же без замедления сообщил мне свой новый адрес. Ната молчала, и друг молчал, о ней ничего не писал. Будто ее и не было.

Прошло всего лишь более года, я и предположить не мог, что, отправляясь служить в армию, могу потерять свою девушку. Пусть я ей и не клялся в любви, но она ведь видела, что мне небезразлична и так поступила. Это не простительно.

Я решил, что после возвращения со службы в армии не буду встречаться с Кустиной. Мне в том был готов помочь город — огромный мегаполис, куда она переехала. Не было уже старенького дома бабы Мани, дома в котором жила моя бывшая невеста.

Два года службы окончились. Они пролетели быстро. Меня уволили в запас. Я спешил увидеть родных. Служба моя проходила не так уж и далеко от дома, под городом Горьким, после ему вернут старое название — Нижний Новгород. Езды на поезде пять-шесть часов. Правда, уехать было трудно. Я не один час толкался на вокзале у касс, пока меня кто-то не надоумил пойти на платформу к поезду. Я так и сделал:

—Извините,— сказал я и протянул проводнице предписание, — как мне добраться до пункта назначения. Нет билетов и денег, чтобы сутками толкаться на вокзале.

Она, взглянув на мою бумагу, без лишних слов впустила в вагон. Тут же ко мне присоединилось еще несколько дембелей — солдат срочной службы, уволенных в запас.

—Ребята, домой?— спросила проводница.

—Да, домой, отслужили!— ответил я за всех.

—Проходите, вагон общий. Где найдете место там и располагайтесь,— сказала она.

Из армии я пришел совершенно другим человеком: уходил мальчик, а тут вдруг взрослый мужик. Меня на вокзале встретил отец. Я вовремя дал ему телеграмму. Если бы не он я свой дом не нашел — строители постарались. Подходы к нему были все разворочены. Это уже после они навели должный порядок. Нам даже воду подвели, правда, холодную, телефонизировали, предоставили возможность пользоваться газом для приготовления пищи и отопления.

Село раньше было большим — имело с десяток улиц. В нем жило более трех тысяч человек. Теперь от него осталась лишь одна наша улица и еще кладбище. Отец, когда мы ждали на вокзале электричку, сказал мне:

—Я, ни за что не уеду из села. Пусть, что хотят, делают. Не уеду и точка, — и сильно раскашлялся. В руках он держал наготове баллончик на случай внезапного приступа астмы.

Мне было обидно. Я был рад возвращению в родной дом, но в близком будущем желал видеть себя горожанином. Выслушав речь отца, я посчитал, что нас обделили, оставив хоть и в добротном, но сельском доме. Мне хотелось жить в многоэтажном здании в квартире со всеми удобствами, а не ковыряться в огороде на грядках. Но этого не произошло. И как я понял из слов отца, должно было произойти не скоро. Однако, я уже чувствовал себя взрослым. Армия — она меня сделала другим человеком. Она изменила не только мои мускулы, но и мозг — мышление. Я не стал отцу высказывать свое несогласие. Мысли я оставил для себя. Ему они были ни к чему.

Из друзей я разыскал Светлану и Надежду, так как они жили на той же, что и я улице. Еще я был рад Евгению Фокову, встретил его с распростертыми объятиями. Он приехал вечером.

—Я, теперь горожанин,— сказал он мне гордо, с достоинством, — но представь, меня тянет в село. Я часто бываю здесь у нас. Пошли! — продолжил он, — я познакомлю тебя с нашим селом, вернее с тем, что от него осталось.

На месте деревянных, каменных крытых шифером, черепицей, железом простых небольших домов возводились огромные многоэтажные здания.

—Выбирай, где бы ты желал жить?— бросил мне друг.

—Не знаю!— ответил я. — Одному мне дом не нужен.

—Да, ты прав,— сказал Евгений. — Но не стоит так переживать. Тебе еще рано. Нужно определиться — подыскать институт или техникум — куда ты хочешь пойти учиться, не знаю. А уж после, когда на руках будет диплом — можно обзаводиться и семьей. Да, представь, моя Наташа снова свободна!

—Как это свободна,— не сдержался я, — что случилось?

—Не торопись, все расскажу, только не перебивай меня. Помнишь мои письма. Я ведь не зря тебе тогда открылся. Я ее люблю! Ты мне друг и должен помочь. Я собираюсь на ней жениться. Юра вбей ей в голову, ты можешь это — мол, так и так без тебя Евгению не жить, спаси его, он твое счастье— и, товарищ, заглянул мне в глаза.

Что я мог поделать. Мой друг меня опередил. Не нужно мне было юлить. Я должен был сразу ему сознаться и сказать, что я тоже люблю Нату. Мои письма о ее поступке — замужестве, Евгения не только успокоили, но и убедили — все, что у меня было с девушкой — несерьезно. «Картинки детства», как говорила моя мать. Я не мог теперь ждать от Евгения помощи. Я был в стороне. Фоков ждал ее от меня.

—Хорошо-хорошо,— сказал я. — Не переживай, я все сделаю. Все что нужно.

—Ну, а я,— в ответ на мои слова сказал друг, — помогу вам встретиться. Юра, Наташа будет рада тебя видеть, — и он похлопал меня по плечу.

Шло время, однако я не спешил выполнять свое обещание, данное когда-то Евгению и встречу с Натой оттягивал, объясняя другу, что дел у меня невпроворот. В какой то мере это было правдой, так как я, возвратившись из армии, готовился к поступлению в институт.

Моему другу не терпелось. Он надоедал мне телефонными звонками:

—Юрий, Наташа горит желанием тебя видеть. Два года прошло. Ей интересно, каким ты стал. Она так и сказала: «Вот бы встретиться с Шакиным. Его, наверное, не узнать?»

—А что она не знает, где я живу?— бросил я Жене.

—Да знает,— ответил Фоков, — но она, как бы тебе это сказать, чувствует себя неловко перед тобой. Ну, ты знаешь почему! Что мне тебе объяснять!

Встреча состоялась. Она произошла на вокзале, в зале по продаже пригородных билетов. Я был очарован Кустиной. Ната и так была красавицей, а тут стала еще краше. Правда, теперь я должен был на нее смотреть иначе, чем раньше. Фоков — никто другой, готовился стать ей мужем.

Одета девушка была со вкусом, ярко — ничего темного, мрачного только краски, бросающиеся в глаза. Было видно, что с Михаилом Потаповичем она рассталась спокойно, без скандалов. От ее замужества ничего не осталось: на лице я не обнаружил ни одной морщинки. Не могла же она их чем-то замазать? Косметикой Ната пользовалась по минимуму, аккуратно подкрашивая брови, ресницы и губы.

За время службы в армии я окреп, стал выше ростом, раздался в плечах. Не было уже того мальчика, каким я уходил служить — мужчина. Евгений рядом со мной проигрывал. Ната это видела и не отходила от меня. Я мог наплевать на просьбу друга о помощи, забыть о ней. Кустина мне снова разрешала себя любить. И я мог ее любить. Было за что.