Разрешаю любить, или Всё ещё будет

Смерть отца меня застала, когда я был вне дома — в командировке по делам фирмы, о чем после очень сожалел. Мне не удалось увидеть его взгляд и услышать последние слова. Обо всем я мог судить только по рассказам матери.

Мое предприятие развивалось, набирало силы. Его деятельность не всегда ограничивалась рамками одного города. Пусть город был большим — огромным, но этого было не достаточно.

Я, да и не только я, но и мои товарищи: Максим Григорьевич, Семен Владимирович, порой и Светлана Филипповна проявляли расторопность первопроходцев и осваивали новые территории — рынки, где можно было пристроить нашу продукцию. Я редко отправлялся один, чаще вместе с коллегами, друзьями.

Тогда я поехал с Семеном Владимировичем. Меня привлекло довольно хорошее предложение. Чтобы снять с себя дорожные проблемы я отправился с товарищем на своем «Жигуленке». С собой мы прихватили рыболовные снасти. И я, и Семен хотели совместить работу с рыбалкой. Мы давно уже не отдыхали. Самое время было расслабиться. Реки еще не были скованы льдом. Так поздно мы еще никогда не ловили рыбу, нам хотелось попробовать. Правда, я не знал, будет ли возможность. Она представилась. Переговоры шли трудно и вяло. У меня чесались кулаки, я был готов сорваться, возможно, и не выдержал бы, но в том городке, куда нас забросила работа, оказалась хорошая река. Я давно так не «разгружался». Мы славно провели время. К тому же договор, в конце концов, также подписали. Я домой ехал, спешил с чувством выполненного долга и представить себе не мог, что меня ждет.

Отца уже не было. Последнее время он лежал, болел гриппом. В его возрасте любая болезнь опасна, тем более, что у него была бронхиальная астма. Я, даже подумать, не смел, что смерть может так быстро отобрать его у нас.

—Юра, сынок, он так хотел тебя увидеть, так хотел...— сказала мне мать. — Его последние слова были: «Я больше не могу ждать. За мной пришли. Они уже стоят рядом». Кто они? — спросила я у него. — Военные: солдаты, генералы… Затем твой отец, словно по команде «смирно» вдруг вытянулся, резко повел головой вправо и умер.

Последние воспоминания у отца были о войне. Он всю жизнь боролся, воевал. Я любил в детстве слушать его истории. Нет — настоящее его хотя и волновало, но не в той степени. Отец жил прошлым. «Военное время — наше время» — говорил он. — «А, ваше — это перестройка. Хотя она и нас затронула, но она нам не по зубам. Запомни это!»

Схоронили мы отца на сельском кладбище, расположенном в конце улицы, недалеко от Веры Борисовны, моей бабушки и дедушки Ивана Павловича.

Я, не стал выяснять, можно ли делать на кладбище захоронения или нет. Желание отца для меня было законом. По окончанию похорон мать сказала:

—Все прошло как надо! Твой отец Александр Иванович был бы доволен.

Отца отпевал поп Михаил Потапович, мой бывший учитель. Он не потерялся в новой жизни, и после разрушения сельской школы применил свои знания педагогики, правда, в другом направлении: вместо учеников нашел себе паству — неплохих слушателей. Я видел, как рьяно Михаил Потапович махал паникадилом. Из него вырывался дымок и по комнате распространялся приятный запах ладана. У многих присутствующих на похоронах наворачивались слезы.

Рядом со мной были мои друзья, знакомые. На похоронах отца присутствовала Лидия Ивановна — мать Евгения, Михаил Ромуальдович — отец Наты и многие другие знавшие отца люди. Матери помогала Светлана Филипповна, Надежда Анатольевна Ватуринова и конечно Юлия. Она сама напросилась и была довольна, когда мать ей разрешила накрывать столы.

Натальи Михайловны не было. Она, выразив мне соболезнование, сказала:

—Юра, извини, ты ведь знаешь, я так не переношу эти тягостные мероприятия!

Юлия была просто не заменима. Мать, принимая ее помощь, не могла нахвалиться расторопностью девушки, и все время только мне о том и говорила.

Погода не удалась: шел мелкий моросящий дождь, хотя в прошлом году в это время уже лежал снег. Настроение было соответствующим.

На обеде присутствовало много людей. Три раза накрывались столы. Я недоумевал.

—Не переживай!— сказала мне мать. — Это хороший признак. Александру Ивановичу твоему отцу, там, — и она подняла вверх глаза, — на небе будет хорошо, так как каждый отобедавший должен за него помолиться.

Мне долго не хотелось верить, что отца уже нет. Мы отнесли его на кладбище, а чувство было такое, что он где-то рядом. Наверное, по этой причине отец мне долго не снился, не приходил.

Каждое утро я с трудом вставал и собирался на работу. Мать готовила мне завтрак, затем, когда я принимался за еду, рассказывала сны.

—Снова,— говорила она, — приходил во сне твой отец.

Не знаю, сколько прошло времени, но однажды это случилось: отец пришел и ко мне. Было темно. Я как будто возвращался с работы на машине, долго петлял, выезжая на нужную мне дорогу. Пейзаж был мне не знаком. Родной дом предстал неожиданно. В него уперся свет фар. Он был черно-белым, и все рядом также не блистало красками. Я остановил свой «Жигуленок», заглушил его и поднялся на крыльцо, открыл дверь, вошел в коридор. Отец сидел прямо передо мной на стареньком стуле. Он курил, увидев меня, улыбнулся. Не вынимая изо рта сигареты, отец потянулся ко мне. Я, вытянув губы, поцеловал его в щеку, при этом нечаянно коснулся горящей сигареты, громко вскрикнул и проснулся.

В тот же день я рассказал свой сон матери. Она долго размышляла и, наконец, выдала мне:

—Сынок, что-то у тебя в жизни произойдет? Не знаю, хорошее или плохое. Отец тебя предупреждает. Ты должен быть наготове.

Я, конечно, забыл о предостережении матери. Работа засасывала. Ватуринова не раз обращалась ко мне и говорила о том, что зря мы еще в сентябре не провели нашу встречу выпускников.

—Юрий Александрович ты ведь знаешь, что мы встречаемся всем классом каждый год в сентябре. Я понимаю, что тебе не до того, но теперь самое время. Необязательно наше мероприятие, — она специально не сказала, слово — «праздник» — это было бы неуместно, так как прошло всего ничего после смерти моего отца — проводить с шиком. Можно ограничиться — небольшим столом и доверительными беседами. Я готова для этой цели предоставить свой дом.

—Хорошо, хорошо,— ответил я, — давай проведем. Тянуть не следует.

У меня есть предложение провести вечер у нас на работе. Ты не так часто бываешь на службе. Я понимаю, не готово для тебя помещение, но уж будь добра возьми все на себя и организуй.

Надежда Анатольевна все сделала как надо. Одно, что вызывало неудовольствие не только у нее, но и у меня — это то, что столы были расставлены в непосредственной близости от оборудования, помещений складирования материалов и готовой продукции, а так ничего, терпимо.

Я на том вечере-мероприятии отчего-то расчувствовался и набрался под завязку: на ногах стоял уверенно, но в голове чернота, как в омуте. Меня ухватила Ната и во всеуслышанье сказала:

—Не беспокойтесь, я о Юрии Александровиче сама позабочусь. — При этом она странно захихикала.

Я невольно подумал: откуда у нее этот идиотский смешок, ведь раньше его не было. Мне так и не удалось встретиться с Евгением и расспросить у него про Нату. За столом она пила изрядно.

Друзья меня оставили ей словно «на заклание». Сопротивляться я не мог, не было сил. Меня одолевала усталость.

Юлия на вечере не присутствовала. Она бы не позволила. Товарищи, мои бывшие одноклассники вмешиваться в мои с Натой отношения не стали.

Я под руку с Кустиной отправился вначале к ней домой, затем намеривался, проводив ее, поехать уже к себе в село.

Мы вошли в квартиру. Она была пуста. Нас никто не встретил.

—Я всех отправила к родителям,— сказала Ната на мой вопрос: «А где девчонки Женя и Лариса?»

Я толканул дверь. Дверь захлопнулась, нет, не закрылась, а захлопнулась, точно мышеловка. Я услышал громкий хлопок, такой, что невольно вздрогнул. Ната бросила меня в прихожей раздеваться, а сама скрылась где-то в комнате.

В тепле я расклеился, меня повело, еще минута, другая и упал бы в угол прихожей. Едва удерживая равновесие, я кое-как расшнуровал ботинки и стряхнул их с ног. Затем я освободился от куртки и пиджака. Тапочки я искать не стал, торопливо шлепая прямо в носках — бросился в туалетную комнату. Она была напротив. Там, я почувствовал облегчение. Струи холодной воды придали мне силы, и я вышел в коридор в несколько приподнятом настроении. Дверь комнаты, в которой находилась Ната, была приоткрыта и глаза помимо моей воли уставились на нее. Движения женщины были мягки и элегантны. Я не мог поверить. Мы выпили много. Она не отставала от меня. Даже способствовала тому, что я напился. Происходящее было не вероятно: не могла она так изящно раздеваться, словно в танце.

Я, глядя на Нату, заметил, как полетело вечернее темно-синее, как ночь платье на кровать необычайно большую и широкую. Туда же отправилась тонкая ажурная рубашка, затем лифчик, наконец, трусики. На меня женщина не обращала внимания. Она как в танце делала свои «па» и все сильнее меня завораживала. Я знал, на сто процентов был уверен, что Ната видит меня.

Цветок — невиданный цветок. Я ошалел от ее наготы и невольно в восторге вскрикнул.

—Ах ты, негодник!— ласково сказала Ната. — Ты, оказывается, подглядываешь. Это не хорошо, — тут же, не одевая белья, она достала из гардероба легкий цветастый халатик и набросила его на себя.

—Я сейчас иду. Да не смотри на меня так, — сказала Ната, направляясь ко мне, на ходу застегивая пуговицы. — Пошли на кухню, будем пить чай!— захихикала женщина и прижавшись ко мне, взяла за руку и слегка подтолкнула. Мои ноги не шли, отказывались. Я чувствовал тепло ее тела. Оно еще сильнее возбуждало меня. Я весь дрожал. Такого со мной уже давно не было.

—Да ты замерз.— Кустина развернула меня и повела как ребенка в спальню. — Я знаю, что тебе нужно!

Белизна ее прекрасного тела снова резанула меня по глазам. Я уже ничего не мог с собой поделать. Она разрешала мне себя любить. Сбросив халат, женщина упала на кровать. Мои руки не слушались, пальцы запинались. Я весь дрожал. Кустина с хихиканьем наблюдала за моими действиями. Уже после я понял, что был смешон перед нею. Она все это уже проходила. Ей все это было знакомо. Я же был как тот мальчик — несмышленыш. Я ерзал и так и сяк, старался, но мое тело было против, да и, наверное, душа также. У меня в ту злополучную ночь ничего не получилось.

Ната хотела меня удержать, я же отчего то стал вырываться из ее объятий. Убежал я под ее хихиканье, судорожно оделся: кое-как застегнул пуговицы, правда, не все, галстук, как веревка болтался у меня на шее, шнурки тащились по полу, куртку я просто набросил на себя сверху.

Дома я появился далеко за полночь. Мне было противно. Хорошо, что я не попал в какую-нибудь передрягу, а мог ведь, но Бог миловал — пронесло. Правда, возвращаясь огородами от станции, я столкнулся с мужиком. Он меня чуть не забросал мусором, опорожняя ведро.

—Осторожней черт!— буркнул я. — Не видишь, люди ходят.

—Люди спят уже!— ответил мне мужик. Я пригляделся и узнал Гришку-двоечника.

—Ты, какими путями снова к нам забрался?— спросил я у него.

Он во всех подробностях рассказал мне свои злоключения. Выяснилось, что не смог ужиться рядом с отцом. Раньше он его не жаловал. Паренек крутился возле своей бабы Паши и вот сейчас убежал.

—Нет сил. Да и тяжело в городе,— сказал Гришка. — Здесь у меня дом. Вот навожу порядок, буду у вас соседом. На родине легче! Я уже днем был у тебя, разговаривал с тетей Любой.

—Ну ладно!— сказал я Григорию, — прощай, поздно уже. Я пошел. Если трудно будет, приходи, помогу.

Мать не спала, ждала меня.

—Ты, почему так долго!— спросила она. — Тебе звонили: Виктор и Семен. Надежда забегала, спрашивала: «Не пришел?»— Я сказала, что нет.

Мне хотелось как-то успокоить мать. Но ей было достаточно того, что я стою у нее перед глазами.

—Ложись спать,— сказала она. — Завтра все расскажешь.

Она догадывалась о моих приключениях. Ей сообщили, что меня увела к себе Ната. Мать была спокойна. Раз не остался на ночь и вернулся домой — значит, вырвался из пут Кустиной. Я тоже это понимал и не знал горевать мне или радоваться. Возврата уже, наверное, не должно было быть. Моя Ната, а если быть точнее — Наталья Михайловна Кустина ушла, ушла в прошлое.