Мёртвые души
Женщина довольно привлекательной наружности, не буду называть ее имя, чтобы никто из персон прекрасного пола не принял это на свой счет, хотя я уже о ней упоминал в своей книге, уехала из Буговки и не куда-нибудь, а в Москву.
Павел Иванович Чичиков оказался в данном случае не причем. В Москву она отправилась исключительно по своей воле, было желание проведать дочь, а еще, наша особа торопилась навстречу со своей знакомой. Эту ее знакомую я бы назвал просто привлекательной женщиной. Она была вывезена в столицу Павлом Ивановичем Чичиковым, но перед тем как покинуть Щурово, сумела зацепить свою подругу по несчастью и вскользь сообщить ей о событии, непростом, с ног сшибающем ― сговоре Чичикова и Губернаторши. Павел Иванович, видите ли, изъявил намерение жениться на ее прекрасной дочери и все делал, чтобы понравиться девушке. Ему это делать позволялось, не было возражений со стороны матери Ларисы Сергеевны. Председатель сельской администрации понимала, какого зятя она могла заиметь, и ходила счастливая, предвкушая ожидаемые от замужества дочери выгоды.
Женщина довольно привлекательной наружности, не единожды прокрутив в голове слова Татьяны Ляковой ― представленной здесь у нас в образе всего лишь привлекательной женщины, ― я ни в чем не погрешил: один бюст чего стоит, а уж попа,… ― что и говорить, воспылала желанием отомстить Павлу Ивановичу. Уж «подруга по несчастью» не будет возражать и приложит все силы, чтобы «завалить» бывшего благодетеля. Ты с нами так, а мы с тобой эдак. Наша бумага в прокуратуру будет повесомее какого-то заявления сына Насти-Лапуды ― обычного алкаша. Раньше, депутатское звание частенько помогало щуровскому господинчику, да и не только ему ―помогает и огромному депутатскому корпусу страны во всевозможных делах и делишках, а тут оно должно было сыграть с нашим героем злую шутку, ― взбудоражить общественное мнение против избранника народа. ―Уж я тебя втопчу в грязь, ― шептала женщина, с трудом спустившись из вагона поезда по железным скользким ступеням, затем на мгновенье, зависнув, нащупывая ногой землю, шмякнулась вниз, на щебенку. ― Черти, ладно в Климовке ― районном городишке никогда не было платформы и не будет, а то здесь в самой столице? Что нельзя сделать ее несколько длиннее, разве не понятно, состав огромный, значит…, ― отвлеклась особа, и тут же снова попав в нужную колею, горячо зашептала: ― Уж я дружок о тебе растрезвоню на весь мир, пусть добрые люди знают, кого они выбирают и как эти избранники затем ради «хлеба и зрелищ» исключительно для себя попирают наши законы, сами их прежде написав.
На вокзале женщина не стала дожидаться открытия метро, тут же взяла машину и укатила в неизвестном направлении, так мне казалось. Я же, забравшись к себе на «Останкинскую башню», случайно увидел автомобиль, в который она садилась, увидел только из-за того, что это был красный «Солярис», ― попытался за ним проследить. Номер, когда я пригляделся, оказался идентичным номеру, стоящему на автомобиле, угнанном «черными» у моей дочери и у нее мужа. Я, ахнул. Однако скоро пришел в себя: это мог быть всего лишь клон. Их предостаточно болтается на дорогах страны. Мне не понятно было, как эта машина могла оказаться снова в столице. Нужно иметь смелость, чтобы разъезжать на транспортном средстве, объявленном в угоне.
Марат это себе мог позволить: у него после удачных раскопок карманы были забиты деньгами. Он рассчитывал на продажность полиции. А кто сейчас не продается? Ецин не так давно почивший президент России не зря сказал, что каждый может зарабатывать, как может. Люди и зарабатывают. Главное ― взял взятку, не попадись, а попался, так найди способ урегулировать разногласия с блюстителями закона и выйти из воды сухим или же отправляйся в отсидку на определенное время.
Я не понимал этого Марата. Зачем он с большими деньгами отправился в Москву? Надо было через Белоруссию, Украину стремглав катить к себе на родину ― домой. Мог бы не работать. Зажил бы в свое удовольствие, обзавелся еще одной женой, а то и четырех заимел бы, ― у них это разрешается, лишь были бы деньги. Нет же, что в тот омут ― бултых в Москву.
Черный расторопен. Наверное, что-то задумал. Не зря взял на вокзале попутчицу. Что я мог о нем сказать? Он знал Москву, и автомобиль вел умело, обходя пункты ДПС. Но так продолжалось недолго. Скоро мне на глаза попалась другая машина: она не отставала от первой. Это был черный БМВ. Все было ничего, но мой знакомый, хотя какой он мне знакомый ― однажды видел его при посадке Алины ― в черный-пречерный автобус, ― начал нервничать и убегать от преследования. Мне стало интересно за ними наблюдать. До поры до времени Марату удавалось идти впереди, но вот он был вытеснен за пределы МКАДа. Женщина, находившаяся в салоне машины, сообразила, что Москва позади и принялась размахивать руками, неистово кричать, она требовала ее высадить. Черный взглянул в зеркало заднего вида и ужаснулся: попутчица была ему совершенно не знакома, он слегка притормозил, и дама, не дождавшись остановки автомобиля, буквально вылетела из дверей, несколько раз перекувыркнулась, оказавшись вне дороги на мокром снегу. Минут пять она лежала без движения, но затем пришла в себя. Я успокоился и продолжил наблюдение за странным ралли этих двух машин на дороге в сторону, ― пригляделся и сделал заключение: Серпухова ― однажды мне с женой и дочерью пришлось отправиться по ней на дачу сватов.
Долго я не мог сопровождать эту парочку взглядом, снова отвлекся и обратил внимание на оставленную на обочине женщину. Возле нее стоял красный «Солярис». Тьфу ты, что за оказия случилась, глюки какие-то, не иначе. Но нет, изображение было натуральное.
Из автомобиля вылез Павел Иванович Чичиков. У него же черная машина представительского класса, а это обычная. Ах, да это машина щуровского бизнесмена для города, тут же сообразил я. Манилов, нет, этот как его Галстук говорил, что «техники» у Павла Ивановича о-го-го сколько. Чего только нет. Так что не обязательно известному мне господинчику ездить на одной и той же «тачке»: у него есть смена. Я проследил, как он расторопно бросился к женщине, помог ей подняться, отряхнул плащ от талии и ниже со стороны спины, при этом осторожным движением руки будто бы случайно коснулся выпирающей части фигуры ― ягодиц и задрожал от неги. Это женщину несколько взбодрило, и она обиженным голосом, но не злым проговорила:
―Отчего, это были не вы? Я же видела только вас и никого более. Что случилось? Разве такое возможно?
―Да, дорогуша, возможно. Ты смотрела на меня, а садилась в автомобиль совершенно чужого человека. Ну да ладно. Зачем бес толку спорить. ― И тихо почти шепотом: ― понимаю-понимаю, хотела от меня сбежать к этой, как там? ― Татьяне Ляковой, да не удалось, ― громко: ― Я разберусь с этим чужим человеком ― Маратом. Так его зовут. Он меня запомнит на всю жизнь, обещаю! ― рука Павла Ивановича тут же потянулась к поясу и нащупала под одеждой рукоять кнута.
Однако задуманное Чичиковым не сбылось: с ним разобрался Черный человек. А может и не он, если то, что случилось, произошло в соответствии со сказанными однажды словами проклятия моей родительницы. На крутом изгибе дороги у Марата просто-напросто отказали руки, и он ничего не мог поделать: на полном ходу врезался в фонарный столб. Черный человек резко дал по тормозам и остановил свой БМВ рядом с разбитой машиной. Он быстро оглядел место происшествия и заметил в огне, разгорающемся в салоне искореженной машины, лежащего без признаков жизни окровавленного человека, из-под него выглядывал кейс, ― наверняка, в нем находились доллары. Деньги Черному человеку были необходимы для очередного взрыва в аэропорту, а может в метро или же в другом месте, не это главное. Должны были снова погибнуть люди ― хорошие, плохие, мужчины, женщины и дети и это могло быть ужасным. Изверг попытался выудить кейс из салона, но подобраться к нему было тяжело, да и сделать это голыми руками невозможно: языки пламени отгоняли его, нужно было какое-нибудь приспособление, что-то в виде палки. Он бросился к своей машине, покопался в багажнике, безрезультатно.
Красный «Солярис» мог в любую минуту взлететь на воздух, а еще где-то не так далеко были видны проблесковые маячки, и слышался неистовый звук сирен. Марат, нарушив правила движения, каким-то образом подцепил себе «эскорт» ― его не один километр преследовали полицейские машины.
Черный человек, негодовал, используя русский мат, грязно выругался, затем резким движением руки закрыл багажник, заскочив в машину, резко вдавил акселератор в пол.
Неужели Марат не простой гастарбайтор, а террорист? ― задал я себе вопрос. Нет, нет, не может того быть! Иначе, зачем за ним гнался Черный человек, распорядитель кровавых дел. Возможно, «мой знакомый» просто пересек ему дорогу, почуяв слежку еще в Щурово, он пытался запутать следы ― затеряться в большом городе, но из его затеи ничего не вышло.
Деньги Марат взял для себя, он желал отдать их своей жене, вызванной в Москву, а сам, оторвавшись от преследователя, занялся бы поиском работы, затем месяц-два покрутился бы в столице и незаметно вернулся на родину ― домой, чтобы зажить в свое удовольствие. Не получилось. Человек лишь только предполагает, а Бог располагает, так что…
Я, находясь высоко на башне, так называемой Останкинской, построенной своим воображением увидел худенькую, невысокого роста женщину ― жену Марата. Она не стала путать следы ― делать пустые пересадки, так как была вынуждена отправиться в Москву с ребенком. Это обстоятельство не позволило женщине прибыть на Киевский вокзал, она оказалась на Казанском, к тому же поезд, которым жена Марата воспользовалась, опоздал, добраться до места встречи с мужем в нужный час было нереально. Женщина не знала, что делать и находилась в замешательстве. На платформе рядом с нею стояла большая сумка с вещами, на руках сидел маленький ребенок. Он неистово плакал. Его ручонки плетьми висели вдоль тельца, не желая никак двигаться. Мне было тяжело наблюдать данную картину: я опустил глаза и снова обратил внимание на щуровского господинчика.
Павел Иванович Чичиков, подхватив на красном «Солярисе» особу довольно привлекательной наружности развернулся и, набрав скорость, устремился в сторону Москвы. Я наблюдал за этой парочкой до конца, видел, как они вышли из автомобиля, зашли в подъезд многоэтажного дома. В этот же день господинчик не старый и не так уж молодой и женщина на улицу не показывались. Для меня это значения не имело, я в силу своего положения мог наблюдать за ними беспрепятственно, что и делал. Парочка не выходила из дому дня два, затем они снова оказались в поле моей видимости. В движениях женщины я уловил какую-то нервозность. Павел Иванович держа ее под руку, торопливо вел в сторону стоянки автомобилей, перед тем как забраться в красный «Солярис» он отчего-то взглянул на часы. Это ввело меня в заблуждение: я подумал, что они поедут на Киевский вокзал, но нет ― в другой район Москвы. Неужели Чичиков хочет столкнуть женщин друг с другом? Я снова ошибся. У женщины довольно привлекательной наружности оказались дела важнее встречи со своей подругой, так как мысли о том, что Павел Иванович намеревается ее оставить, для нее на тот момент значения не имели. Она неожиданно для себя обеспокоилась судьбой дочери ― старшего своего ребенка. Хотя дочь уже была не ребенок, вполне самостоятельная девушка, в возрасте Джульетты. И вот эта самая Джульетта взбудоражила не только жителей Буговки, Щурово, Климовки, но и многих других окрестных поселений. О ней долго говорили, и отчего не говорить ― девушка бросила школу, влюбившись в заезжего москвича. Этот москвич был серьезно болен, не найдя помощи у врачей, пытаясь излечиться ездил до поры до времени по селам и весям, обращаясь к знахарям и бабкам, затем слег и попал в столичную клинику не без помощи известного нам господинчика. Девушка месяца два находилась рядом, ухаживала за парнем и говорила, говорила: ―Ты обязательно выкарабкаешься, будешь жить, жить ради моей любви, ради моей любви…, но чуда не произошло, хотя мать и та, глядя на дочь, уверовала в то, что парень выкарабкается, из небытия.
Что-то оборвалось в груди у женщины довольно привлекательной наружности, едва она увидела свою дочь. Та рыдала над телом своего возлюбленного и не желала с ним расставаться; санитары готовились освободить палату и перевезти умершего парня в морг.
Мать и убитая горем дочь, а рядом Павел Иванович Чичиков. Что еще? Белое, белое помещение ― палата. Павел Иванович суетился, он, то отправлял санитаров за двери, то приглашал их заняться своим делом. Наконец все было сделано: известный господинчик договорился и, забрав женщин, увлек их на выход. У меня перед глазами мелькнули лица матери и отца умершего парня, затем я устремил свой взгляд за машиной Павла Ивановича. Она снова мчалась по улицам столицы. Я «сопровождал» ее.
То, что нельзя долгое время находиться на втором уровне существования я догадывался, и вот чуть было не пропал. Меня возвратили к жизни мои друзья Пельмин, Луканенко и Голвачов, а еще у них бы ничего не получилось, если бы за меня не молилась моя мать.
Я проболел не одну неделю, рядом крутилась моя больная кошка, забирая у меня из организма негативную энергию, она буквально таяла на глазах. Дни ее были сочтены. Мне было нехорошо, возможно оттого я не смог проследить за тем, что сталось с женщиной довольно привлекательной наружности, ее дочерью, и еще одной особой с которой она желала встретиться. Однако я все сделал, чтобы отдельные штрихи, замеченные мной при наблюдениях за героями книги, сложить в связную историю и понять, чего следовало ожидать в будущем. Правда, после того как однажды увидел в гипермаркете Татьяну Лякову. Это было сразу же после нового года: у многих на тот момент опустели холодильники, и люди буквально штурмом брали прилавки.
―О-о-о, да вы снова в столице нашей родины ― Москве, ― сказал я и поздоровался.
―Да, я в Москве и позволю вам заметить очень давно, что из того? А Павел Иванович, ― скотина, самая настоящая скотина, ― сказала резко женщина и ринулась в гущу толпы.
Я знал, отчего она так сказала. На тот момент у меня были мысли о Чичикове, женщина дополнила строящееся в голове предложение: ― «он…, он, все-таки не образумился и позвал дочку Губернаторши под венец, и та ему не отказала, хотя и не сказала ― «да».
Женщины Чичикова ни в коем случае не желали женитьбы своего мужчины, их устраивала его свобода, то есть отсутствие штампа в паспорте. Пусть гуляет, но, не афишируя, тайно от людей и конечно не забывает своих, тех, с которыми у него уже давно все и где надо срослось.
Одной из таких женщин была Татьяна Лякова в меру ревнивая, однако готовая до поры до времени прощать своего мужчину. То, что она не остановилась, понятное дело, Лякова не желала со мной разговаривать. Кто я такой? Что еще? Этикет эта женщина никогда не соблюдала. Однако у меня кое-где свербело, я хотел иметь представление о местонахождении Павла Ивановича, так как знал, что его в Щурово уже ничто не держит, правда, это если он уладил дела с домом Насти-Лапуды. А если нет? Еще, я, вспоминая о дочери Губернаторши, переживал: славная девушка, славная, говорил сам себе, катя тележку по широкому коридору магазина. Она была совершенно пуста. Мне следовало в нее чего-нибудь набросать съестного, хотя бы тысячи на три, а то неудобно показываться в доме без покупок. И я набросал: взял несколько пачек творога, стакан сметаны, кефир, батон колбасы, жареную курицу, покопался в рыбном отделе…
Москва меня держала в своих пределах ― кольцах: вырваться за МКАД было нереально. Я занимался хозяйством, возил на своей «Ласточке» в женскую консультацию дочь, а еще писал книгу, склонившись над клавиатурой компьютера. О Щурове, я вспоминал лишь по субботам, когда принимался звонить матери по телефону.
Не знаю, сколько прошло времени. Это было уже после рождения внука, снег в городе то таял, то снова появлялся в огромных количествах, из дома выходить было лениво не только в реальный мир, но и на второй уровень ― не торопился. Я давно не встречался со своими друзьями писателями Игорем Луканенко, Василием Голвачовым и Андреем Пельминым. Мне неудобно было сознавать, что прояви я хоть немного усилий и друзья-писатели были бы со мной рядом. Культурные люди себя так не ведут. Я должен был что-нибудь придумать, например, созвать малое совещание и поговорить об усадьбах. Тема очень актуальная. Причина тому была: мне удалось оформить дом и землю на мать. Она вступила в наследство в соответствии с требованиями современного делопроизводства. Правда, на последнем этапе работ, из-за моего отсутствия в Щурово для получения свидетельств на дом и землю в Климовку родительницу отвез мой брат Федор, наняв Александра. Не далек был день дарения родительницей мне дома. В телефонном разговоре мать сообщила:
―Сеня, Федор согласен, если дом отойдет тебе, но это в том случае… ― родительница прервалась и, глубоко вздохнув, выпалила: ― если ты сынок не будешь сдавать его по чернобыльской программе государству, понятно тебе?
―Да! ― сказал я. ― Мне понятно. У меня и в мыслях не было, чтобы отдать все это в чужие руки, ведь там, где-то находится детство, да и юность наша, она тоже не за горами…― это просто кощунственно. ― Хорошо, хорошо! ― донесся до меня довольный голос матери.
Я, вспоминая тот разговор, мог без проблем назначить встречу товарищам. Даже подготовил в уме доклад о значении усадеб, мне стало ясно, что они в жизни писателей играют большую роль, не то, что наши «новоделы» ― виртуальные башни на вид из бетона, стекла и металла. Правда, привлекать для совещания классиков мне было неудобно, но этого делать и не нужно было. Для них данный вопрос уже не стоял. В случае необходимости я мог спросить совета у Ивана Сергеевича Тургенева, так как по роду своей деятельности, очень часто встречался с ним. Мы, занимались «лечением» моих подопечных, если так можно назвать процедуры, проводимые нами по поручению Николая Васильевича Гоголя с Ириной Павловной и Тимуром Аркадиевичем Гадаями. Однажды я заходил в гости и к Федору Михайловичу Достоевскому. Классик собирался в ближайшее время провести у себя в усадьбе повторное расширенное собрание с участием известных в прошлом людей и не только. Тема все та же ― фашизм. Он ― фашизм затрагивал не только нашу страну ― Россию, но и неожиданно особенно ярко расцвел на близкой нам Украине. Майдан просто бурлил. Наряду с полотнищами Евросоюза небо поласкали, застили людям глаза черно-красные флаги со свастикой. Обезумевший народ, взяв на вооружение чуждую сообществу идеологию из старой Европы, если быть точным ― из Германии, отчего-то рвался в новую Европу. А его и пускали, и не пускали. Главное для Европы было подгадить России, а еще по возможности слить свои товары и всего лишь.
Я был другим человеком, не то, что Андрей Пельмин. У меня не получалось, так как у него разговаривать с великими людьми, запросто. Даже в своих книгах я не мог допустить фамильярного отношения к ним, ― всегда держал дистанцию. Не раз я укорял товарища: меня коробило то, как он изображал в своих сочинениях исторических личностей, например, Льва Николаевича Толстого, что того супергероя. Я понимаю, товарищ начитался его высказываний о религии и позволил себе вольности. Что меня заинтересовало в его последней книге? Это языческая идея о человеке, согласно которой он не является цельным организмом, представляет в реальном мире всего лишь маску или же личину, а этой личиной могут пользоваться, например, личности со второго уровня существования, третьего, да и не только. Они, эти личности, что те Боги, по указке Андрея Пельмина, забираясь в нее попеременно, творят нужные им дела, не всегда благостные для человека, даже ― злодейские, так что порой достаточно одного такого одевания и репутация индивида навсегда испорчена. Хорошо, если это обычный человек, а если это лицо известное всему миру, ― граф Лев Николаевич Толстой, правда, выручает тот факт, что он давно уже оставил реальный мир. Но от прочтения книги моего товарища волосы могут встать дыбом. Я однажды разговаривал с Пельминым о причине такого вольного письма и попытался понять его, не смог. Он меня тоже упрекнул тем, что я, рассказывая о классиках, тоже могу ошибаться, но мои ошибки увидеть при используемом мной методе изложения, почти невозможно. Андрей, конечно, прав. Оттого, я не так часто надоедаю Николаю Васильевичу Гоголю и больше внимания обращаю на его героев, например, на того же Павла Ивановича Чичикова. Правда, он у меня сильно отличается от господинчика не красавца, но и не дурной наружности, ни слишком толстого, но и не слишком тонкого, ни старого, но и не молодого ― одним словом от героя книги Николая Васильевича Гоголя. Он умный человек и мне при встрече на следующей Щуровской ярмарке, если я на нее отправлюсь, ничего не скажет, а люди из его сообщества: Селифан, Петруша, Бройлер и Слюнявая, Галстук, Стопарик и другие, так часто напиваются до чертиков, что почти все время пребывают на втором уровне существования, в реальный мир заглядывают лишь, когда бывают трезвы. Они меня ругать не будут, да им и не удастся заподозрить меня в неискренности изложения тех событий, которые с ними приключились.
Однажды, пробудив в себе желание, устроить встречу, я мысленно связался с товарищами: Василий Голвачов на тот момент был занят родительским домом, ― он, выслушав мою проникновенную речь на малом заседании молодых писателей, занимался его оформлением на свое имя. Игорь Луканенко, тот корпел, изменяя свои миры в фантастической книге и лишь, Андрей Пельмин не остался в стороне, тут же пожелал заглянуть ко мне на огонек.
Моя встреча с Пельминым произошла из-за того, что он на то время был свободен и хотел меня увидеть, даже сам назначил час. Ориентиром и местом для встречи нам послужила моя «Останкинская башня». Я намеревался попрощаться с Иваном Сергеевичем Тургеневым и его собакой Миловидкой, а уж затем ожидать товарища у лифтов, но мне прежде необходимо было поднять своих подопечных на нужный этаж в апартаменты. Поразмыслив, я не стал торопиться, так как это можно было сделать и в присутствии товарища.
―Ну, что Семен Владимирович, закончим с Ириной Павловной и Тимуром Аркадиевичем Гадаями? ― спросил мой наставник. ― Вы ожидаете… ― Тургенев не договорил.
―Да, можно и закончить, ― прервал я собеседника и поднял глаза, ― мы славно поработали, дело, можно сказать, сдвинулось с мертвой точки. ― Он в ответ улыбнулся и, развернувшись, отправился к себе в усадьбу, затем, пройдя метров пятьдесят, подождал собаку и на прощанье махнул рукой. Я ответил ему и едва отвел взгляд от наставника, тут же заметил среди стыдливо стоящих без листвы ― голых березок шикарно одетого Андрея. Он шел, неторопливо обходя их, при этом то, поднимая вверх голову то, опуская вниз, будто кланяясь.
―Ну, как твои дела? Я вижу, вы с Тургеневым не ленитесь, работаете и возможно уже есть кое-какие успехи? ― спросил, приблизившись Пельмин.
―Да, есть. Правда, пока радоваться нам еще рано. Это будет явно заметно по Миловидке ― ее поведению. Оно меняется, очень медленно, но меняется. Собака должна этих самых Гадаевых, я бы выразился, почувствовать, «взять их след», что позволит ей начать забирать энергию. Хотя, что эта за энергия? Так, крохи. Да к тому же она и плохая ― негативная. ― Я не хотел перед товарищем хвалиться наметившимися успехами и оттого несколько принизил результат.
Мы поздоровались и направились к лифту: я посадил чету Гадаев, Андрея, а уж после забрался сам. Подняв своих подопечных на двадцатый этаж, разместив их, я снова появился в кабине, хотел отправиться на седьмое небо, но Пельмин неожиданно меня остановил:
―Семен, а ты давно ли был в апартаментах Оксаны Игоревны Козырь и Алексея Григорьевича Коколева? ― Я от такого вопроса, не зная, как ему ответить даже опешил. У меня не возникало никаких мыслей, что я должен был время от времени посещать их пристанище.
―Да почитай с того самого момента, когда произошло переселение их душ в тело маленького Алешеньки. Рядом со мной тогда находились Иван Сергеевич Тургенев и Мэтр. А что? ― задал я вопрос.
―Давай зайдем, опусти лифт, ― мягко сказал Пельмин. Я не смел ему перечить, и вдавил кнопку нужного этажа. Кабина пошла вниз и скоро остановилась. Что-то меня сдерживало. Первым вышел мой товарищ, я следом за ним, будто прячась отчего-то неизвестного. Мы прошли вовнутрь помещения, остановились: на кровати лежала Оксана Игоревна Козырь. Этот факт нас поверг в ужас, а еще нас удивило то обстоятельство, что она была одна. Мы раз пять обошли комнату в поисках Алексея Григорьевича ― все бес толку. Я стоял с недоуменным видом, не мог ничего понять. Они всегда были вместе даже в смерти и вот нате вам. Казус какой-то, иначе это событие не назовешь. Что же это получается?
―Семен, я так понимаю, что твоя подопечная готова к переселению в Рай или же в Ад, ей не хватает лишь спутника, чтобы взяться за руки. Да и еще, что-то наверняка особенное произошло в жизни Алешеньки, нужно искать изменения в реальном мире. То, о чем мы еще не знаем, но обязательно узнаем. Побежали, ― и мы, забыв о лифте, бросились по ступеням нескончаемой лестницы вниз. Время остановилось, затем пошло, но довольно медленно, словно нехотя.
Не сразу, но я узнал о том, что кошечка ― подарок Николая Васильевича Гоголя ― Алешеньке, пропала. Возможно, она случайно выпала с балкона: любила ходить по парапету. Алексей Григорьевич ― сын Натальи Алексеевны сколько раз предлагал застеклить балкон, но родительница отказывалась: «Сынок, для этого нужны большие деньги, а еще, ну поставим мы рамы и закроем приток свежего воздуха в квартиру. Я не вижу необходимости что-либо городить, не вижу». И вот женщина корила себя за то, что однажды не послушала сына.
Для поисков животного Наталья Алексеевна привлекла внука и не только ― соседских ребят из дома, дворника-узбека, посулив ему, если он найдет, деньги, но все было безрезультатно.
Алешенька не находил себе места, будто потерял еще одного родного человека. Дабы как-то успокоить ребенка, женщина, несмотря на погоду, хорошую или же плохую, по нескольку раз за день вытаскивала его на улицу. Они искали свою кошечку, в тоже время такие походы были полезны и для организма мальчика. Обойдя дом, эта странная пара шла в сквер, ― он находился недалеко, ― и часами ходила среди заснеженных деревьев. Однажды, прогуливаясь в поисках своего любимца, мальчик увидел бездомную собаку, та сама бросилась к нему в ноги и принялась лизать обувь, а затем не удержалась и прошлась языком по щекам Алешеньки. Бабушка расчувствовалась и разрешила внуку взять собаку в дом. Правда, о новом питомце я узнал не сразу и долго переживал, так как меня волновала не только судьба моих подопечных Оксаны Игоревны Козырь и Алексея Григорьевича Коколева, но и их сына, был страх, что, если нарушен черед событий и Алешенька вырастит не таким как все.
Для выяснения возможных вариантов развития мальчика, я о случившемся событии сообщил Андрею Пельмину, больше некому было, так как он однажды вместе со мной, забравшись на Останкинскую башню, был шокирован тем, что лицезрел Оксану Игоревну Козырь совершенно одну без спутника, то есть ― Алексея Григорьевича Коколева. Для меня Пельмин был необходим как слушатель и умный оппонент. Конечно, я мог бы обратиться и к Николаю Васильевичу Гоголю, но, как-то встретив его с Александром Петровичем Толстым, не хотел отнимать у Мэтра драгоценное время. Что если их разговор не окончен. Я знал, ― этих людей соединяла не только дружба, но и какое-то родство. Известно мне было и то, что на втором уровне существования события разительно отличаются от происходящих здесь, в реальной жизни, ― прежде всего своей длительностью. Они могут занимать, например, доли секунды, а порой тянуться бесконечно долго ― годами. Все зависит от воли участвующих в них героев. Против воли не попрешь!
Андрей Пельмин обрадовался нашей встрече: у него тоже накопились ко мне вопросы, они были связаны с желанием понять тонкости существования второго уровня, да и не только… третий ― товарища тоже интересовал, иначе бы он не пытался завести знакомство с автором «Тараса Бульбы».
Я часто похлопывал Андрея по плечу и говорил: «Ты больше чем писатель, лезешь в историю, а еще, ― замолкал и после минутной паузы выталкивал изо рта: ― ты философ, вот кто!» ― и был прав. Он улыбался и отвечал: «А еще я занимаюсь эзотерикой. Как-нибудь дам тебе почитать Карлоса Кастанеду. Его книга об учении дона Хуана очень подходящая для второго уровня существования. Она позволяет освоить новые методы передвижения». Я соглашался, хотя что-то о летающем старом колдуне индейце уже читал. Похожее состояние свободы известно и в йоге: оно называется левитацией.
Интерес Пельмина к судьбе Алешеньки был неслучаен, он прилагал неимоверные усилия, черпал любую информацию, чтобы разобраться во взаимоотношениях миров и оттого крутился рядом со мной и в любую минуту был готов прийти на помощь. Я даже мог его о том и не просить, он всегда был начеку.
Товарищ внимательно выслушал меня и задумался: ― Что может ожидать Алешеньку в будущем: пересилит ли в нем женское или же мужское начало? ― этот вопрос не раз он задавал также и себе.
―Гермафродит ― начал издалека Андрей Пельмин, ― это плод Бога Гермеса и Богини Афродиты. Он рос благодаря эмоциональному моменту, его развитие не было подкреплено духовной составляющей. Это самое подобие на человека было брошено на выживание. Им занялись неяды. Однажды в возрасте пятнадцати лет в него влюбилась нимфа Салмакида. Гермафродит тоже воспылал к ней любовью, и они попросили богов соединить их в единое целое… Отсюда и путаница.
―Знаю, все, знаю, не нужна мне мифология, от родительницы я слышал, что у них в поселке Вариново, ― это в трех километрах от Щурово жил один человек ― один месяц он был женщиной, другой мужчиной. Он этот человек сторонился людей. Я думаю, что он был в полной мере самодостаточным, имея признаки обеих полов, и не покушался на нас обычных людей. Пусть эти люди наслаждаются сами собой или же довольствуются такими же: мужчина, чувствующий себя женщиной, пусть идет к женщине чувствующей себя мужчиной, и соединяются. Зачем развращать людей склонных к нормальным половым связям и воспроизведению подобных себе особей. Зачем? ― задал я вопрос товарищу, и он задумался. Я тоже задумался. Мне хотелось и самому докопаться до истины. Неужели Бог создал одних людей, для того чтобы плодится, и размножаться, а других для молитв и только? И то, что они нарушают его закон ― это грех? Что недостаточно молитв, исторгаемых другими обычными людьми для сохранения человечества. Должны молиться еще и гермафродиты, и люди по чувствам близкие к ним из-за гормонального дисбаланса в организме. Я не говорю о тех извращенцах, что развили у себя новые желания и, занимаясь сексом, за это получают деньги. Что нас всех ждет в будущем? Участь людей городов Содома и Гоморры или же государства, например, бывшей могущественной Римской империи, знать которой погрязла в разврате. Мысли лезли одна на одну что те льдины на реке в ледоход. И в этот момент у меня вдруг зачесалось ухо. Я потер его двумя пальцами, затем снова. Что это? Оглянулся и увидел Игоря Луканенко:
―А-а-а вот вы где? Ищу-ищу вас и не могу найти. ― Он подошел, и мы пожали друг другу руки.
―Я тут краем уха зацепил вашу беседу и готов присоединиться. Меня однажды тоже мучила эта тема, а если быть точным: воспалилась простата, и врач предложил сделать массаж. Что интересно: особым способом, вы подумали прибором или же пальцем? Да? Ошибаетесь. Нет, не пальцем ― Луканенко посмотрел на нас, затем продолжил: ― Один «кобзарь» ― то есть певец, я бы сказал неплохой, когда друзья, над ним хитро подсмеиваясь, пытались уличить мужика в гомосексуализме, оправдывался тем, что он никакой-то там извращенец и пошел на такой шаг лишь токмо для поправки здоровья… ― наш товарищ прервался на миг, а затем сказал: ― Я не знаю, как там, у больных людей ― гермафродитов? Их «лики» мне доводилось видеть в интернете. Но у извращенцев секс в большей части связан с обычной модой. Вы, наверное, помните, что в девяностые лихие годы народ вдруг неожиданно запел песни тюремной направленности по причине все той же моды.
―Запел шансон, ― тут же бросил фразу Пельмин. ― Я даже знаю, был один очень популярный певец…, ― он нарисовал в воздухе круг и хотел назвать его имя, но Луканенко перебил: ― Мужики, тсс-с. Я продолжу. Так вот в России, не говоря о свободных людях, более миллиона любителей этого самого шансона находятся в тюрьмах. Они ― мужчины и женщины разделены и закрыты от общества. Но эти люди не лишены пола. Морякам, находящимся в дальнем плавании, я слышал, дают бром, а этим ничего, вот некоторые из них самые нетерпеливые и экспериментируют, ― удовлетворяют, как могут свои потребности. … Что еще? Выйдя из тюрем, такие люди имеют уже не свойственную своему полу ориентацию, что плохо ― они порой боятся противоположного пола, и оттого не склонны к изменениям, жмутся к попам таких же обездоленных горемык. Их бы лечить и возвращать в большую жизнь. Да и атмосферу в тюрьмах нужно менять. ― Я хотел вставить слово, но Луканенко мне не дал. ―Это еще не все, ― скороговоркой вытолкнул он из себя и продолжил: ― Страшно то, что опыт этих самых «тюремщиков», ― так называет их Семен Владимирович ваша мать, ― у них перенимают люди, наверняка уже все в этой жизни перепробовавшие, я бы сказал ― извращенцы чувственного восприятия и хотят отчего-то этими странными наклонностями перед народом афишировать на парадах гейев. Только зачем? Что от этого мы в нашей стране поднимем рождаемость?
―Нет и нет! Это фингя какая-то! ― тут же откликнулся Пельмин: ― Двадцатый век был ознаменован феминистками различных мастей. Они ходили нагими по площадям европейских городов, из кожи лезли, требуя свободной любви. Просто революция социалистическая совпала с революцией этих самых «продвинутых женщин». Двадцать первый век тоже явится веком экспериментов. Это связано с тем, что человечество подобно огню, воде, земле и воздуху приобрело статус стихии. Для усмирения этой стихии необходимы новые формы воздействия на общество. Их в настоящее время нет. Мир на стадии поиска. Я открыто заявляю, что социализм не был случаен и фашизм тоже. Хотя социализм и рухнул, но он независимо от собственности ― государственной или же частной возвратиться и будет процветать на всей земле. Прибыль не должна оседать в карманах отдельных людей. Она ― для всех. Наши деды, отцы и матери благодаря социализму победили фашизм. На данном этапе временного возврата к капитализму нашему руководству страной, следует задуматься, каким образом будет трансформировано народное хозяйство в случае глобальной кровопролитной войны? Заводы, фабрики и другие предприятия будут временно конфискованы у богатеев или же эта война будет происходить по известному сценарию: для тотального обнищания обычных людей ― и обогащения ― богатых. Этому уже не бывать мы тут же устроим революцию и новый социализм. Знайте, в этом новом социализме в век идей о глобализации будет доминировать общественное начало, а не эгоцентризм индивида. Он был хорош для людей, живших с мыслями, что Земля — это блин и покоится у одного народа на слонах у другого на черепахах. Для многих миллиардов людей, приемлем, строй, уклад жизни, например, сообщества пчел, муравьев и других высокоорганизованных насекомых. Они в своем множестве намного превосходят народонаселение земли и ничего живут, им для существования достаточно имеющихся средств и нам их хватит, лишь измени мы мироустройство.
―Андрей, я знаю, куда ты клонишь! Мне так же, как и тебе небезынтересны работы Дирка Хелбинга и других ему подобных исследователей. Они во избежание повторяющихся экономических кризисов разорительно действующих на мировую экономику заняты в настоящее время разработкой гармоничной глобальной системы общественных взаимоотношений. ― Игорь, я думаю, ты тоже об этом ученом что-то да слышал? Так вот он утверждает, что человечество в век суперкомпьютеров откажется от централизованного управления. Отдельные ветви власти будут действовать обособленно, ориентируясь на модели, заметьте не статические, а из-за прогресса постоянно изменяемые. Они, эти модели, просчитанные компьютерами, откроют нам на жизнь глаза. Мы не будем себя чувствовать кутятами, незнающими, куда приложить силы, чем заняться. А значит, обществу не будет грозить дисбаланс, ― я сглотнул слюну и продолжил: ― Но это в будущем. Сейчас налицо очередной кризис, ждать осталось недолго, он придет с холодами, например, на Украине, да и не только… не зря США толкает мир к войне. Эта страна боится Черной революции и последующего распада на отдельные штаты. Не зря. Кризис, нет, не региональный ― всемирный может разразиться в любой момент. Необходимо что-то делать, действовать. Вы, друзья, согласитесь со мной, что достаточно нам …
―Да, Семен, мы согласимся, ― влез Игорь Луканенко, ― достаточно небольшого усилия… ― и, мир расцветет. Только для этого общество следует разделить на касты, наподобие того, как это было в Индии, в зависимости от приложения функций. Образно говоря: откладывать яйца и заниматься потомством мы всяких там гейев, лесбиянок и других извращенцев не допустим.
―Это точно, ― заявил Пельмин. ―Хотя и они найдут свою нишу. Зазря их кормить никто не будет. Друзья взгляните на жизнь другими глазами. Не зря же Дирк Хелбинг пристально наблюдает за сообществом насекомых? Я думаю, что однополые браки станут уделом отдельных каст. Они приобретут естественность, и будут практиковаться лишь для поддержания здоровья. Это будет своего рода гимнастика для правильной работы внутренних органов и нервного расслабления плоти. Отношения людей на основе удовлетворения физиологических потребностей плоти, не ведущие к размножению по количеству браков, выйдут на первое место. Эти люди составят касту работяг, воинов, деятелей искусства и, конечно же, политиков. Благодаря им в глобальном мире будут крутиться шестеренки ― работать система. Пока что извращенцы вмешиваются в нашу жизнь и хотят довлеть над нами, устраивая всевозможные парады, меняют под себя все и всех. Это недолго продлится: люди натешатся и остановятся, создав «юридические рогатки» для невмешательства в жизнь каст наделенных репродуктивной функцией, ― мой товарищ передохнул и продолжил: ― Не для кого ни секрет, что забота о преумножении народонаселения — прерогатива нормальных мужчин и женщин, способных к зачатию. Для этого…, ― Андрей на миг задумался, а затем неожиданно вдруг рассмеялся: ― Друзья, не жрите геномодифицированную продукцию. Не зря народы отдельных стран, где полки магазинов забиты ею, теряют ориентиры, то есть становятся бесполыми. Вот! ― Затем, Пельмин, приняв насколько возможно серьезный вид, продолжил: ― Я думаю, что место в глобальном мире должны занять такие страны как Китай или же, например, Россия. Нам нужно лишь только не поддаться на провокации гейев, лесбиянок и других извращенцев, отстоять свои ценности. Народы Европы уже не котируются. Их роль, возможно, предрешена. «Закат Европы» согласно словам Освальда Шпенглера начался. Шутки с Богом здесь неуместны. Троцкизм вот будущее человечества. Идеи этого политика о казарменном коммунизме после развала СССР снова начинают интересовать людей и распространяться по миру, когда-нибудь они найдут свое воплощение в нашей жизни.
―Ты, ты, хочешь сказать, что процесс глобален, и он уже пошел, и мне не следует волноваться за будущее человечества, а значит и за судьбу мальчика, например, какого-то Алешеньки Коколева? Довериться тому, что будет, так? ― спросил я и уперся взглядом в товарища.
―Ну, нет, Семен, все это Андрей говорил на далекую перспективу, так ведь, Андрей? ― Игорь посмотрел на Пельмина. Тот, что-то промямлил в ответ и замолчал. Он обдумывал сказанное.
―Что я еще хочу вам сообщить? ― продолжил свою речь Луканенко. ― Мне, Семен, понятны твои опасения. Эти неправильно ориентированные люди ― извращенцы лишь на настоящий момент времени, в будущем отношение к ним поменяется, но это когда еще произойдет, а сейчас их следует бояться. Тут я с тобой согласен. Они, что тот снежный ком, несущийся на человечество. Однажды мы в истории человечества уже совершили ошибку одну, затем другую, третью… ― это не мои слова ― богослова Осипова. Хотя я бы не сказал, что ошибку, наши шаги, заведомо разрешены Богом, раньше он за подобные дела карал, например, Содом и Гоморра погибли по его воле, но вот решил: будь, что будет, ― и теперь часть народа грешит напропалую, другая возмущается, ― получаем что заслужили. Изменить, что-либо вряд ли возможно. Однако то, что ты не равнодушен и готов бороться за своего подопечного Алешеньку меня радует. Так и нужно. Главное не отчаиваться.
Мой товарищ был сто раз прав. Хотя меня и распирало наговорить не ему, Андрею Пельмину всяких гадостей. Однако я сдержался. Словами проблему не решишь. Что будет, то будет.
―Ха-ха-ха, ― рассмеялся неожиданно Пельмин прямо нам в лицо. Я и Луканенко с недоумением посмотрели на товарища: сдурел что ли?
―Да, я тут вспомнил один анекдот, ― объяснил Андрей: ― Хотите, не поленюсь, расскажу, ― и, не дожидаясь нашего согласия, принялся излагать: ― Один мужик при встрече со своим знакомым сказал ему: «Вот, хочу жениться». Знакомый ответил: «Ну и женись. Девушку подыскал?». Да ты что с ума сошел. Какую девушку? От нее могут быть дети, а я, ох, как их не люблю! Я из общества этих, как там ― Пельмин на миг задумался, затем невнятно промямлил: ― чай-чай-лд-фри. ― Да! Да! Чайлдфри! ― четко выпалил рассказчик и замолк.
―Да слышал я твой анекдот. Тоже могу что-то подобное рассказать, ― торопливо влез Игорь Луканенко. ― Дело было во Франции. Как вы знаете, у них уже нет формально отцов и матерей. Однажды возвратился с работы родитель номер один в надежде отменно поужинать и застал упавшего духом родителя номер два, сидящим на столе в позе лотоса. «А где же накрытый стол? Ты что ничего не приготовил?» ― спросил он. «Я, я, ― сказал тот дрожащим голосом, ― кажется «залетел». Не пойму, как? Однако вот тест. Посмотри, дорогой?».
―Ладно вам, ― сказал я. ― Довольно точить лясы. Мне тоже не терпелось сообщить об одной парочке гейев. Тот, что был мужчиной, обратился к врачу, жалуясь на то, что его партнер не беременеет, как он не старается, и медик предложил им поменяться ролями. ―Но я смолчал, хотя меня и распирало, будто кто-то тянул за язык. Выдержал и так бодро, почти, что официально сообщил:
― Я знаю: наши усилия невелики. Да вы, друзья, наверное, и без меня это понимаете. У нас одна надежда лишь только на Николая Васильевича Гоголя, Гоголя, Гоголя…, ― мой голос стал терять свою громкость, будто кто-то крутил ручку регулятора данной опции, в голове сознание стало гаснуть. И вот я отключился, но ненадолго: через мгновенье пришел в себя и снова предстал перед товарищами, и мы снова, горячо говорили и они мне торопливо отвечали:
―Да, да, ты прав! Надежды у нас лишь на одного Мэтра, ― кричал Луканенко. Пельмин тут же его дополнял: ― Мы, Семен в этом вопросе слабы, пока еще слабы и нам нечего ерепениться, нечего. Веди меня к Мэтру, веди…. Ты знаешь, я непременно хочу с ним встретиться, пусть и не с глазу на глаз, но хочу. Я найду, о чем с ним поговорить, у меня не заржавеет.
В черноте пространства у меня мелькнула мысль: интересно, зачем приходил Луканенко? Я задумался и до того момента как отключиться, осознал, товарищ хотел просто похвастаться перед нами своими новыми наработками: он несколько изменил свои миры, добавил новые, например, появился Тартар, ― он своей темнотой был очень похож на Пельминский, ― а еще поменял их месторасположение, наверняка проконсультировавшись с Василием Голвачовым. В соответствии со временем Луконенко одни миры загнал вглубь, а другие переместил на поверхность. Интересно, в связи с событиями на Украине закрыл товарищ проход на второй уровень в Харькове? И возможно ли через этот город спустить ярых бандеровцев в преисподнюю или же для поддержания русских людей в Донбассе тайком от американцев забросить десант? Тогда можно было бы со смешком ехидно сказать президенту США тому, который из Барака ― Обаме ― Оба-на! Вот бы покусал он себе локоток. Или же от негодования в злобе воскликнул: Вау-гав-гав-рры.
Момент отъезда известного мне господинчика я заметил. Эта моя проницательность была связана с тем, что однажды, зацепившись за того или иного человека, я мог без особого труда входить с ним в контакт, или же просто наблюдать за ним со стороны. Правда, толку, оттого, что я проследил за его отъездом, никакого не было, так как Павел Иванович Чичиков не раз уезжал из столицы и снова появлялся в ней. Он улаживал свои какие-то дела, а еще мотался за подарками для дочки Губернаторши. Уж что он для своей любимицы не покупал, чтобы угодить; любой каприз выполнялся по высшему разряду. А вот о женщине довольно привлекательной наружности мне судить было трудно. Она исчезла из Москвы незаметно, я ее просто, упустил, знаете, слегка отвлекся.
Однако эта женщина не пропала, не затерялась бесследно, и что следует сказать, неслучайно вдруг появилась в Буговке, возвысившись до должности Главнокомандующего. Эту должность для себя она выбрала сама. Ей бы конечно не заморачиваться, а с дороги как следует передохнуть, но нет, не желала она проводить дни в праздности, ― тут же принялась «копать» под Павла Ивановича Чичикова и конечно в делах своих преуспела.
План «военных действий» женщины довольно привлекательной наружности был грандиозным, любой из полководцев самостийной Украины позавидовал бы ее уму. Она легко заткнула бы за пояс многих топчущихся на месте упырей Киева во власти, даже самого президента.
Для осуществления своих целей эта женщина назначила лучших «командиров» из своего окружения; выбирала независимо от пола, здесь были не только женщины, но и мужчины. Правда, эта особа была достаточно хитра и из соображений внезапности нападения не собиралась всех их вводить в курс дела ― информировать, полагая, что некоторые и так будут действовать благодаря умелым наставлениям, не понимая своей роли исполнять все в точности с ее волей. Она знала таких людей. Их только зацепи, и дело сделано: шашки наголо, автоматы в руки, нужно заберутся и в танки, и в самолеты, и бросятся вперед с криками, известными каждому русскому человеку: Ура-А-А ― на врага. Один Февраль чего стоил. Хотя почему один? Он был не один. А мой бывший одноклассник Стопарик. Он с зарытыми глазами только помани его стаканом самогона пойдет куда угодно. Алла рассчитывала даже на интеллигента Галстука. Может и зря, не знаю.
Татьяна Лякова была назначена ею на высокую должность: заместителем, правда, заочно, а еще этой женщине отводилась роль ― заниматься сбором разведданных. Без ее участия ничто не должно было проходить, оно и понятно ― дом Павла Ивановича Чичикова находился напротив, заглядывать Татьяне через забор было сподручно и в тоже же время не впервой, умела она это делать. А раз так, то почему бы ее и не использовать на этом поприще.
Назначение Татьяны Ляковой на должность состоялось без ее ведома, когда женщина довольно привлекательной наружности еще тряслась в поезде, ― добираясь из столицы домой. Произошло это сразу же после отбытия дочки Губернаторши из Щурово, то есть незадолго до Нового года. Что еще сказать? Женщине, едва она оказалась на родине, не терпелось ввести Татьяну Лякову в курс дела, однако не тут-то было. Женщина, просто привлекательной наружности, вывезенная Павлом Ивановичем в Москву, как не рвалась побывать до праздника дома, ― они бы встретились, ― не смогла и была вынуждена надолго остаться у дочери. Это обстоятельство несколько озадачило Аллу, но не поколебало ее решимости: она тут же принялась за разработку новой версии плана. Для начала, чтобы задумка была эффектной, пожелала взглянуть на Павла Ивановича Чичикова, что придало бы женщине довольно привлекательной наружности сил и решимости. Злость, на этого господинчика, вспыхнув в сердце Аллы, тоже бы пригодилась. Однако, выйти ей из дома не пришлось, она, не добравшись до порога, получила сведения от человека из свиты известного нам господинчика, так называемого мужа ― Селифана.
―Да куда ты торопишься? Барина то дома уже давно нет. Он укатил вместе с губернаторской дочкой, оформлять загранпаспорта ― желают, видите ли, провести рождественские каникулы на островах у моря в местах непомерно насыщенных жарким солнцем. Оно и понятно: нафига им сдались наши русские морозы да слепящие глаза ― снега.
Эта информация вначале разочаровала женщину довольно привлекательной наружности, однако затем, стойко выдержав удар судьбы, она вспыхнула, будто кто-то подлил масло в огонь, и, не дрогнув, сжав губы, пролепетала:
―Ну, держись Павел Иванович. Уж я не прощу тебе предательство, отомщу за себя и за поруганную дочь. Моя бедная девочка из-за тебя пострадала. Я понимаю, ты рассчитывал и уповал на Бога, но не получилось. Жизнь распорядилась по-своему: парень ― муженек моей девочки умер и она, находясь здесь рядом со мной в Буговке, ― мысленно пребывает там, в Москве, оплакивает его и не может с ним расстаться. Этого ведь могло и не быть, ты знаешь. Могло и не быть…― Ох, как хочется человеку переложить вину на кого-нибудь другого, тем более женщине, имеющей внешность, затрагивающую мужчин.
Алла зря грешила лишь только на одного Чичикова. Она и сама была виновата не меньше этого господинчика. Однако поздно к ней пришло раскаянье за ничего не деланье. Могла бы противостоять и не отдать свою четырнадцатилетнюю дочь на поругание, но нет, застав момент обхаживания ловеласом не старым, но и не то, чтобы молодым не воспрепятствовала горячему напору Павла Ивановича. Произошло то, что произошло и раз, и два, и три. Чичиков, соблазнив малолетку, не забывал при этом и о ее матери. А что мать? Она, принимая ласки, думала, что хозяин мужа хоть куда; на судьбу не жаловалась, рассчитывала через год-два Павел Иванович из них двоих выберет дочку и увезет ее на машине представительского класса из нищей Буговки прямо в Москву. Ох, и заживут они там, в довольстве, а после, как и положено, оформят свой брак в Загсе. Для него это не проблема. Но задумка женщины довольно привлекательной наружности не удалась: неожиданно, будто случайно на глаза девушке подвернулся москвич, его подсунул никто иной, ― Павел Иванович; подпортила планы жене Селифана и приехавшая в Щурово дочка Губернаторши. Вот если бы не она, положение как-то можно было исправить. Не вовремя приехала эта девица в Щурово, ох как не вовремя. Черт, что ли ее заразу принес? ― возмущалась женщина довольно привлекательной наружности, бесцельно болтаясь по выбеленному снегом двору.
Зря Алла кусала локти и чертыхалась. Делать этого не следовало, она понимала и, оказавшись без поддержки подруги по несчастью Татьяны Ляковой, решила сама первой нанести удар по «благодетелю», для чего без какой-либо подготовки наобум отправилась в Климовку прямо к прокурору, чтобы заявить на Павла Ивановича Чичикова. Чем она была умнее сына Насти-Лапуды? То-то. Ничем. Ей бы вначале навести справки, послушать людей, что они говорят о дружбе прокурора и хозяина мужа Селифана, так и ехать бы никуда не пришлось.
Женщина ничего не знала, и знать не хотела о разговорах, ничего не знала она и о местонахождении прокуратуры, поехала в Климовку по желанию души и едва добравшись, отправилась к большому трехэтажному зданию, непонятной архитектуры из силикатного кирпича, крытого шифером. Оно находилось в центре городка, и было известно в народе как «белый дом», правда, Барак Обама в нем не заседал, но какие-никакие власти присутствовали. Алла не ошиблась. В чутье ей не откажешь. Лишь только она поднялась по ступеням и, потянув ручку двери на себя, попала вовнутрь помещения, к ней подошел охранник.
―Мне бы в прокуратуру? ― четко сказала Алла, и пожилой мужчина тут же принялся ей объяснять, как найти это заведение. Женщина, кивнув головой охраннику, отправилась в сторону лестницы. Он хотел, вслед было крикнуть: «Нет прокурора!», но, сообразив, что женщина довольно привлекательной наружности ничего про него не спрашивала, сразу же успокоился.
На свое счастье прокурора, Алла на месте не застала. Он находился в законном отпуске: ― нет, не заграницей, всего лишь в «Сочях», где у него для отдыха был приобретен отличный дом. Замещал этого солидного мужчину помощник, молодой энергичный сынок «нового русского», часто с завистью смотревший на место своего босса. То, что пришла на прием к прокурору, неопытная в делах юриспруденции деревенская смазливая женщина его порадовало. Мелькнула обычная мужская мысль: вот бы…, но помощник прокурора тут же ее отогнал, женщина была намного старше его, и заглядываться на нее не следовало. Однако ее красота вынудила чиновника не отослать женщину сразу же за двери со словами: «Я, я, видите ли, лишь только помощник прокурора! Приходите позже!», как обычно он в таких случаях поступал, а выспросить о причине прихода. Рассказ женщины помощника прокурора привел в восторг. Он не удержавшись подхватился с кресла и раз несколько оббежал вокруг стола. «Да-а-а, ― эта она, кстати, появилась в кабинете, сам Бог велит мне воспользоваться случаем: как никак Павел Иванович Чичиков добрый товарищ прокурора, я, занявшись им, могу воздействовать и на своего начальника. Тот, наверняка убоявшись публичного позора, будет вынужден по-тихому уйти с поста. За пост следует повоевать, особенно за кресло. Еще бы. Оно было выполнено из хорошего мореного дуба, ― его прокурор достал по случаю у одного хапуги после того как тот однажды, пригласив чиновника на торжество, нечаянно похвалился, сообщив, что на нем в свою бытность восседал Малюта, хотя, когда было восседать кровавых дел мастеру. Он засиживаться не любил. Что еще известно об этом кресле? Ягода им пользовался, Вышинский, одно время даже Берия, а в царствование Ецина оно присутствовало на заседании кучки предателей в Беловежской пуще ― это еще до развала Союза. Неизвестно, каким образом это кресло оказалось в провинциальном городке у частного лица, но оказалось, и подвигло прокурора на подвиг ― овладеть им. Ну, что той женщиной ― недоступной раскрасавицей. Для чего он принялся запугивать дельца: «Или я на нем сижу у себя в кабинете или же ты будешь сидеть в тюрьме. Я найду для тебя статью, подберу срок, мало не покажется» ― сказал прокурор. Пройдоха не сразу отказался от своего приобретения, тянул до последнего и согласился на мировую лишь тогда, когда был объявлен день суда. Теперь, вот за это кресло и разразилась невидимая битва двух людей. Одного ― влиятельного, того, который давно уже ничего не делал, брал, опираясь на приобретенный в прошлом авторитет и другого, ― неизвестного, молодого человека с амбициями ― он для того чтобы оказаться рядом с прокурором заплатил немало денег своего дяди ― этого самого дельца, а вот теперь подсиживал прокурора с особой утонченной подлостью. Она, подлость многих алчных людей вывела на большую дорогу, или как сейчас говорят ― «в люди» и должна была вывести и этого молодого человека. Сомнений здесь быть не могло.
Женщина довольно привлекательной наружности из кабинета ушла довольная: ее принял помощник прокурора по высшему разряду, главное внимательно выслушал и подсказал, что делать.
―Ах, жалко, что Татьяна Лякова все еще гостит в Москве, у дочери и неизвестно, когда она вновь окажется в стенах дома, ― шептала Алла, торопясь на автобусную остановку.
Правда, это было лишь минутное замешательство, скоро женщина довольно привлекательной наружности сказала себе: «Ну и ладно, ждать не буду, поговорю с Татьяной Ляковой после, ― зато у меня «под боком» ― в ста метрах живет Мария Ивановна Коваль».
Мария Ивановна Коваль работала не только в больнице, но и до того, как сбыть корову занималась продажей молока. У женщины осталось много хороших добрых знакомых ― клиентов, не так давно она с ними рассталась, что если я заберу их себе? А-а-а! Хозяйство у меня ― несколько дойных коров. Зачем добру прокисать? Для свиней и одного подойника достаточно, даже не полного. Ноги у меня от походов в Щурово не отвалятся: буду ходить по дворам разносить молоко, творог, сметану и собирать нужную информацию, а затем приобщать ее к делу. Павел Иванович Чичиков должен будет сесть, просто обязан. Ох, как он будет сидеть…, ― размечталась Алла и опоздала на щуровский автобус. Но переживать не стала. Ее тут же подхватил мой двоюродный брат Александр, ― он на то время оказался в Климовке, ― и доставил Аллу прямо к калитке дома. Женщина довольно привлекательной наружности, вылезая из автомобиля, томно заглянула Александру в глаза, и брат весь затрясся от вспыхнувших где-то глубоко в организме, может сердце, а может где-то и пониже, ― желаниях, и отчего-то не взял с нее денег, удовлетворился лишь словами красавицы: «спасибо тебе, я знала ты добрый человек, добрый».
В тот же день Мария Ивановна Коваль увидела у себя на пороге Аллу, после небольшого разговора о трудностях жизни она вняла ее просьбе и даже согласилась поводить женщину по дворам.
На пути их следования первым оказался дом моей родительницы, хотя он стоял и не на краю села. Мать в одном из телефонных разговоров ― это было уже после моего отъезда, ― сообщила мне:
―Я нашла человека, который будет меня снабжать молоком. Это Алла. Она хорошая хозяйка и молоко у нее жирное, ну что у той козы.
― Что это еще за Алла? ― спросил я. ― И сколько их живет еще в Щурово?
―Да ты ее знаешь, она жена Селифана, того мужика, который учинил нам на огороде потраву. Мне эту женщину рекомендовала наша бывшая молочница из Буговки. Она не так давно вышла замуж за Хорошенького, твоего бывшего одноклассника и с «бизнесом» завязала: хозяйство все продала.
Одним словом, «кашу» Алла ― жена Селифана заварила еще до приезда Татьяны Ляковой, а уж когда та приехала, то тут такое началось ― это все равно, что из снега бабу лепить. Дело они сварганили, любо-дорого было посмотреть на лица жителей Щурово, пышущих, что те раскочегаренные печи ― эмоциями. Иван Павлович Чичиков был у них у всех на устах.
То, что Лякова не отказала в помощи особе довольно привлекательной наружности, многим из соседей Павла Ивановича было понятно. Однако только не Бройлеру со Слюнявой, и не Стопарику, не Февралю, даже интеллигентный Галстук вначале подумать о том не смел. Дался им этот союз женщин, главное для пьяниц, чтобы из кармана торчала бутылка с сивухой и все.
Татьяна, едва Алла заикнулась о мщении Чичикову, тут же включилась в работу. Да и другая Алла ― жена моего двоюродного брата Александра руку свою тоже приложила, ― справно по первому требованию она снабжала Лякову самогонкой, тем самым, подрывая «бизнес» Павла Ивановича.
Гнала женщина самогон в бане. Для того чтобы «народ» в Щурово не знал о ее запрещенных законом делах, она не раз моталась за дрожжами в Климовку. Покупала Алла их на рынке и ни какие-то там сухие, а спиртовые в полукилограммовых пачках, и втайне от мужа, хотя он же ее и возил. Александр не следил за покупками женщины, а то давно бы пресек эту ее деятельность.
Не засохли мужики из свиты Павла Ивановича Чичикова в рождественские каникулы, так как калитка у соседки напротив не закрывалась. Это обязывало мужиков говорить то, что хотелось слышать обиженным женщинам.
Уж очень хорош был из всей компании пьяниц ― Февраль, видно Алла ― жена Селифана не скупилась и давала деньги этому любителю разглагольствовать на водку. Правда, пил он лишь, для того чтобы развязать себе язык, ― это слова Стопарика моего бывшего одноклассника. Причина насолить Павлу Ивановичу у Февраля была, при воспоминании о нем у мужика горела спина от прошлых побоев кнутом на глазах у солидных людей. Оттого, он проходу не давал всем встречным, останавливал их прямо на федеральной трассе и подолгу рассказывал о Чичикове и плел им такую ерунду, во что поверить было просто нереально. Однако народ относился к его словам по-разному: кто посмеивался и всего лишь, отдельные из сельчан говорили, что дыма без огня не бывает, и были правы.
Да, прошло то время, когда мы новости черпали из газет, журналов, радио, телевиденья, считали себя причастными к высокой политике. Хотя бы по причине того, что ходили на голосование или же в красные дни на демонстрации. Теперь на многое нам наплевать, неважно, что творится в стране, да и во всем мире, ― для нас современных людей земля стала плоской, что тот блин ― оттого, наверное, большее значение имеют события, происходящие рядом, со знакомыми нам людьми. Оно и понятно. Здесь мы можем влиять или же, например, думать, что у нас хватит силы изменить происходящее. Это я понял из слов Алины: однажды она придвинулась ко мне вплотную и, приперев большой грудью к забору, чтобы сделать разговор более таинственным, прошептала на ухо: ― Семен Владимирович, знаете, что сказала Лякова о Чичикове? Нет? Так слушайте: «Ты сволочь обещал моего мужа Григория куда-нибудь спровадить, не сумел и мне не дал засадить его в тюрьму, отговорил, ну хоть бы исправно сполнял свои обязанности, ― не сполняешь, да еще делаешь из меня дуру, так я засажу тебя, пусть в твоем лице хоть один мужик да поплатится». ― Затем баба, со звуком заглотнув новую пайку воздуха, продолжила: ― Мне трудно понять, отчего Лякова так взъелась на мужчин. Мало Павел Иванович ей денег передавал? Забор железный, она, что на свои ― поставила? А гнилые окна на евро поменяла? И все ей заразе не хватает. Я ведь своих сволочей тоже терпеть не могу, но, чтобы так вот? Нет, нет и нет! А кто работать будет?
Однажды, ― это было зимой, я приехал в Щурово покататься на лыжах. Мне было приятно топтать снежную целину в одиночестве вдоль трассы или же за огородами, а не пользоваться готовой лыжней в ближайшем от дома московском парке, насыщенным особенно в выходные дни множеством людей. Видно с возрастом изменились мои желания.
Для физической разрядки я порой добирался и до деревушки с названием Буговка, а затем раскрасневшийся и запыхавшийся возвращался в тепло. Усталость была ничто в сравнении с теми эмоциями, которые я получал от этих прогулок.
По вечерам я занимался с Иваном Сергеевичем своими подопечными. Он очень уж старался и не давал мне отлынивать от работы. Андрей Пельмин недоумевал: с чего бы это мой наставник рвет и мечет. Уж не в отпуск он собрался к своей зазнобе: взял бы да в усадьбу ее пригласил, так нет, привык на стороне дела справлять, ― видите ли, стесняется, а может, боится разговоров даже на втором уровне существования.
В селе у матери я погостил недолго ― недели две-три. Наверное, по этой причине я старался не афишировать и в люди выбирался нечасто. Правда, и этого небольшого времени мне хватило, чтобы почувствовать разгорающийся вокруг Павла Ивановича Чичикова скандал, что тот «пионерский костер». Меня он заинтересовал и я, отправившись однажды за продуктами в центр села, не преминул заехать за новостями к Алле ― жене двоюродного брата Александра, было желание выспросить у нее об этом господинчике. Так уж все серьезно? Может ветер тучи погоняет-погоняет, а дождь и не прольется.
Желание задать Алле несколько вопросов, было вызвано тем, что на выходе из дому мать шепнула мне
―Я думаю, что моя помощница по дому тоже здесь замешана. Ты ее аккуратно так «прижми» и она не удержится, ― похвастается, выложит даже то, чего и не было. Здорова приплести. Но это если рядом не будет Александра. При нем ты даже не затевай разговор: Алла слова сказать не посмеет. Павел Иванович, какой-никакой, но твоему двоюродному брату товарищ.
Однако Алла, лишь только я заикнулся, вся задрожала и что-то такое непонятное промямлила, возможно, ничего не знала или же была напугана. Александр, я так думаю, однажды застал Лякову у себя дома и отбрил ее, а жену просто-напросто выпорол. Он мог. Алла была женщиной бестолковой, только порка ее и останавливала. Мне пришлось как-то раз наблюдать одну из «экзекуций» Александра, когда я, дернув за ручку двери и почувствовав, что она закрыта изнутри, заглянул в окно: Алла лежала на кровати с оголенным задом, и это большое округлое естество колебалось от ударов вожжами, двоюродный брат лупил женщину и приговаривал: «Ну, сколько тебе раз говорить, не делай так, не делай». Что я тогда отметил для себя: Алла после ударов по ягодицам ходила в приподнятом настроении, будто пряников наелась. Отворотив жену от Ляковой, Александр закрыл для нее канал информации. Алла и рада была почесать со мной язык и не только со мной, но и с другими своими товарками, однако на этот раз ничего не получилось: мне пришлось уйти ни с чем.
Щурово взбаламутилось, что, то болото, в котором мужики начали резать торф или же шустрая ребятня топтать корзинами юрких вьюнов. Кто распространял слухи, понять было невозможно. Что можно сказать, если раньше Алина, несмотря на время года и непогоду в день ездила на велосипеде в центр села раза, два-три, еле крутя педали, то теперь шастала подобно метеориту. Правда, до Челябинского, ― ей было далеко, тем не менее, женщина похудела, сбросила три с половиной килограмма, чем при ее комплекции гордилась перед каждым встречным, не забыла сказать о том и мне. Дабы как-то отреагировать, я поднял вверх большой палец и удовлетворительно гукнул что-то непонятное.
Павел Иванович Чичиков не дремал, кто-то ему сообщил, что опоздай он на день-два и жизнь будет не в жизнь. Не оттого ли он примчался на машине ― красном «Солярисе», даже сменить не удосужился, а не на поезде и тут же призвал свою свиту на поклон. А что свита? ― Петруша смотрел в пол, выискивая сучки, а Селифан дальше двери не двинулся, ― она ― свита тоже погрязла в грехах и также, как и все сельчане Щурово распространяла слухи о своем хозяине.
Неизвестно, как долго бы наводил справки Павел Иванович для того, чтобы понять происходящее, если бы не звонок на сотовый телефон солидного человека ― прокурора. Он не стал долго разглагольствовать, сообщил просто: нужно встретиться, о месте встречи и часе сказал уклончиво ― оно вам известно: мы там стреляли уток, причем вы в тот раз убили три, а я одну ― неудачная была охота. ― Павел Иванович хотел уточнить место, но прокурор остановил его: ―Нет-нет. Вы вспомните. Не торопитесь. Время есть. Однако перед тем как нам встретиться, я бы хотел, чтобы вы «убили змею». Она где-то рядом ползает, у ваших ног.
Что это еще за змея? ― размышлял Павел Иванович и подолгу тер лоб. Однако тер он его не зря: ему, отчего-то пришло на ум и удивило то обстоятельство, что Татьяна Лякова, зная о его приезде из столицы, не пришла на поклон. Раньше она находила причину оказаться у него во дворе, чего только не придумывала, а вот на этот раз фантазии не хватило. Уж, не она ли та змеюка, не о ней ли говорил прокурор, понятно, что иносказательно, он и сам не знает кто эта женщина, но что это женщина, сто процентов. Мужик, бесхитростный, то есть настоящий,― это вам не баба, встретил бы в укромном месте, дал кулаком по морде и на этом бы все закончилось. ДА-А-А, точно это женщина и очень близкая.
Чичиков прошелся по комнате, и строго осмотрев своих «холопов» вдруг остановился:
―Селифан, ну-ка достав мне Февраля, хочу с ним поговорить. Уж он наверняка что-то знает.
Не прошло и пяти минут, как у порога перед Чичиковым стоял Февраль и с невинностью кролика хлопал красными глазками; он, не оправившись от очередного длительного запоя, хорошо понимал, отчего вызван к хозяину «на ковер» и поэтому, отыскав для глаза точку опоры: ― вазу с мертвыми цветами, заговорил довольно льстивыми словами:
―Ну, вы же знаете Павел Иванович, разве мы способны что-либо сделать супротив нашего благодетеля? Нее-е, ни за что! Да мы за вас Павел Иванович в огонь и воду, да мы…. Это наговоры ваших врагов. Точно Павел Иванович, наговоры, ― затих, будто соображая, хотя губы у Февраля продолжали сами собой шевелиться, неожиданно он поправился: ― наших врагов Павел Иванович, наших. Это все она Лякова, стерва, она во всем виновата. Зараза подпаивала мужиков самогоном, не знаю, где брала. Она же не гонит. Нет, не у Алины это точно, знаю я самогон Алины. Между прочим, Павел Иванович самогон тот, что мы пили, отменный, вашу сивуху хоть на хвост собаке вылью, не жалко будет ― паленая, ― сказал мужик, и вдруг поняв смысл сказанного, испугался. Дабы избежать наказания снова принялся болтать: ― Она, Павел Иванович, точно она зачинщица, эта Лякова, а может и не она, но то, что командует мужиками ― точно и как командует. Что я вам еще скажу, вы ее «свалите», а после посмотрите, что, да как! Надо, Павел Иванович обязательно действовать, медлить не следует. Да я за вас в огонь и в воду, вы меня знаете, без меня вы пропадете…. ― Февраль что-то еще нес и нес, но Чичиков его уже не слушал. Ладно, ― подумал он, ― наболтал этот тип много чего лишнего, однако он прав Татьяну Лякову следует проверить, и если она виновна, то я быстро ее остановлю. Февраль продолжал без удержу болтать, но, как только увидел, что рука щуровского господинчика потянулась к поясу, тут же поник: ― Ну, я Павел Иванович, с вашего разрешения пойду, не буду вам мешать, не буду…. ― Чичиков стоял в раздумье, он все понял, не видя огня, откуда идет дым. Он, пока Февраль не удалился за дверь, для острастки, выхватил кнут и с удовольствием перетянул им болтуна по спине раз, другой, с криком: «Все вы сволочи. Нет на вас надежды. Мне в коем случае нужно было уехать по делам и вот нате? Не могу я никакого положиться, тут же торопитесь мне тайком нагадить, предать всего с потрохами», ― и выгнал мужика из дому.
―Ладно, ― сказал он, не для Селифана, хотя он стоял тут же у порога и переминался с ноги на ногу, а больше для себя: ― Ну, не хочет Татьяна идти ко мне и не надо, лишь только стемнеет, я сам к ней пойду. Меня гордыня мучить не будет. Не один раз я валялся у ног судьбы лишь бы достичь желаемого и не замарался. Она ― судьба о том знает, брошусь снова, и пусть будет, что будет.
Этот известный в Щурово господинчик повел себя умно: он, лишь только на село опустился вечер, невидимо пересек улицу, затем, оказавшись во дворе бывшей любовницы, забрался в дом. Чичиков не стал поднимать бучу, скандалить с Ляковой, да и зачем, в том не было никакого резона.
―Ну, здравствуй, как я по тебе соскучился, ты даже не знаешь? ― сказал томным голосом Павел Иванович, ― всякие там дела, понимаешь, не было возможности оторваться.
Знакомый голос, мягкий и льстивый, однажды ее соблазнивший, заставил женщину привлекательной наружности снова расчувствоваться. А еще ласковые руки любовника. Татьяна лишь только они оказались на ее теле, задрожала и разрешила себя увлечь. Господинчик, зажав женщину в своих объятиях, тут же принялся расстегивать пуговицы на легкой ажурной кофточке, затем аккуратно высвободил большие груди, прильнул к ним губами, правая рука его в это время скользнула по широким бедрам, задрала юбку и, оказавшись на тугой попе, стала ее мять. Татьяна окончательно растаяла. Она давно уже не знала мужчин, а такого самца не принять просто не могла, отдалась вся целиком на большой широченной кровати. Из всех вещей прошлого века, находящихся у нее в доме: трехстворчатого шифоньера, комода, стола, трельяжа, в который Татьяна Лякова мельком нет-нет и поглядывала во время соития, наслаждаясь мужчиной, эту кровать она ценила больше всего на свете. Она была из мореного дуба и досталась ей в качестве приданного, на свадьбу. Однако муж не оценил ее широту и удобств: работала без скрипа, заметил кровать один лишь Павел Иванович. Он знал толк в хорошей мебели.
Дело было закончено, иначе это мероприятие назвать нельзя. Усталая женщина и мужчина лежали в постели, и тут до глупой особы неожиданно дошло, что молчание Павла Ивановича не случайно, он пришел с какой-то целью и ждет от нее чего-то большего.
Лякова прикинулась непонятливой овечкой, тогда Чичиков, слегка приподнявшись, вдруг неожиданно подхватил женщину и, оторвав от постели, посадил ее на себя. Она почувствовала его и охнула.
―Что, хорошо? ― спросил он и заставил женщину снова застонать от удовольствия. ― Хорошо змеюке находиться на мне. Зря я тебя пригрел, зря! Ты, вся у меня на глазах, ― дом напротив, ― ты должна была блюсти мой авторитет, а ты блюла его? ― помолчал, затем продолжил: ― Я, тебе хвост прищемлю заразе, думаешь, не знаю, как? Знаю! Ты, отчего много лет не остаешься праздновать Новый год в Щурово, чуть, что тут же уезжаешь в Москву, к дочери, боишься прихода страшных дней. Они воистину страшные, так как без солнца, тянутся и тянутся что те ночи, непростые ― черные ― раздолье для нечистой силы. Первое января ― тебе ни о чем не говорит, а? Убила Григория ― мужа своего, прежде накачав мужика самогоном. Я понимаю, не своими руками, сынок Алешенька помог. Забыла, как я привозил врача, чтобы он в бумагах написал: «умер от инфаркта» ― написал, а то бы давно уже сидела, хочешь, я напомню, мне не трудно поднять твоего «благоверного» из могилы. Для меня Новый год не указ, знай это. Я могу и в любой другой день привезти невинно убиенного на показ, да хоть сейчас, лишь часы пробьют полночь. А что? ― задал вопрос Чичиков и тут же ответил: ― И привезу! Вот кликну Селифана, чтобы запрягал лошадей и тут же доставляю Григория, прямо пред твои очи. Любуйся! Знай, змеюка подколодная, ― и Павел Иванович зыркнув, погрозил пальцем, ― мне, ничего не стоит с тобой разделаться и разделаюсь, а ну-ка выкладывай все, что и как…. Отчего меня предала?
Особа привлекательной наружности ― Татьяна Лякова совершенно голая, ну «как на духу» ползала, причитая в ногах у хозяина, плакала, во всем перед ним винилась, проклиная тот день, когда вдруг связалась с Аллой из Буговки. Павел Иванович, разомлевший, что те щи в печи, в пол-уха выслушал подругу и, решив, а почему бы не простить, простил ее. Затем, женщина снова была допущена к упругому накаченному телу. Он, с охотой посадил Татьяну на себя и что тот жеребец долго-долго катал ее в ночи, а женщина, заходясь в сладостной истоме, смотрела на полную луну в окне и охала от получаемого удовольствия, и стонала от унижения ― болезненных колик где-то глубоко под сердцем.
Трудно понять женщин, трудно, особенно получивших полное удовлетворение, также нелегко и лицезреть женщин, находящихся в негодовании, разъяренных. Уж как лютовала особа довольно привлекательной наружности ― Алла из Буговки. У меня нет даже желания попытаться это описать. Предательство Татьяны Ляковой вывело ее из себя. Она день-два была в замешательстве, не знала, что делать. Людям нужно было нести молоко, сметану, творог, а у нее подойник валился из рук. Коровы с полным выменем мычали, требуя от хозяйки внимания и ласки. Им необходимо было высвободиться от молока.
Алла пришла в себя лишь от оплеухи Селифана, тот никогда не поднимавший на нее руку, вдруг, таким образом, выразил супруге свое неудовольствие. Неожиданно прибыв от Чичикова, мужик был зол и, не имея возможности тут же напиться, пожелал отобедать, пустой стол в коей мере вывел его из себя. Такого не случалось, да и не случилось бы, но напряженность, в которой пребывал Павел Иванович, распространялась на всех его людей. Оно и понятно. Уж, когда русский человек в сердцах он на многое способен, не зависимо от состояния, да и положения тоже. Холоп Селифан и тот неожиданно взбунтовал.
Женщина, довольно привлекательной наружности, опешила от такой наглости Селифана, однако это ее привело в чувства, за что она в какой-то мере была даже ему благодарна.
―Да у меня же предостаточно компрометирующей информации на Павла Ивановича. Я обойдусь и без этой сучки ―Ляковой. На фига она мне сдалась? Сама отправлюсь к помощнику прокурора, ― сказала со злом особа себе под нос. Однако женщина, рванувшись вдруг, остановилась, ― прокурор был товарищем этого известного господинчика и мог расстроить дело, для него это раз плюнуть. Вот бы в районной газетенке, пусть даже не на первой странице, написать о Павле Ивановиче Чичикове все, как есть, тогда прокурор, чтобы не запачкаться отстранился бы, а уж его помощник тут же раздул огонь и какой огонь. Многие бы «сгорели», многие. До Москвы докатилось бы. Известный ведущий телевидения Малахов тут же примчался бы и принялся раскручивать…. Он любить ворошить угли в костре ― болячки в обществе, находит в том особый смысл. Хотя, жизнь лучше оттого не становится: поговорили и забыли. Болтунам известное дело ― наговориться до сухости во рту и ничего более.
Женщина довольно привлекательной наружности тогда и меня разыскивала. Мне о том сообщила мать. «Сеня, возможно, ее интерес был вызван тем, что я однажды, ― черт меня за язык дернул, ― не удержалась и рассказала Алле, что ты пишешь, а затем показала ей твои книги. Она как узнала, что ты писатель тут же глаза у нее вспыхнули. Хорошо, что тебя тогда не было дома: ты уехал кататься на лыжах. Я же ей ответила так, что женщина не поняла моих слов и подумала, будто бы ты отправился в Москву, а не на огород. Разубеждать я ее не стала. Что я скажу: тебе не стоит с нею связываться. Неизвестно, что у нее на уме, да и еще, во всех этих делах, я так думаю, замешан Павел Иванович Чичиков. А с ним шутки плохи. Ты, Сеня, обходи стороной этого господинчика. Нужно, он сам найдет тебя».
Мать была права. Однако, у меня было огромно желание узнать, чего от меня хотела женщина довольно привлекательной наружности. Я с трудом удержал себя, не бросился за нею следом. «Семен Владимирович, тебе не следует торопить события, ― тут же сказал я себе, снял шапку, затем принялся снимать куртку, лыжные ботинки. ― То, что должно быть ― будет, несмотря ни на что».
Жизнь изменилась. Это я понял после развала страны ― Советского Союза. Развал ознаменовался техногенной аварией на Чернобыльской атомной станции, что на Украине, землетрясением в Армении, событиями в Грузии, в Чечне, в Прибалтике и другими катастрофами. Войны, развязанные в Приднестровье, в Южной Осетии и в Абхазии ― они тоже были не случайны. Да и разбушевавшиеся майданы Киева и других украинских городов, что-то да значат. К имеющимся стихиям: огню, воде, земле и воздуху добавилась еще одна грозная стихия, ― стихия людей, более семи миллиардов индивидуумов ― цифра значительная. Современные люди способны на многое. Они, хотя и не в состоянии управлять стихиями, но дестабилизировать жизнь планеты, выплескивая свою ярость черной волной в атмосферу взаимоотношений, пожалуйста, и чем нас больше на квадратный километр, тем значительнее последствия ― разрушения. Жизнь сейчас такова, что люди могут бояться сами себя. Человек стал не предсказуем в своем бытии.