Мёртвые души

Недолго я находился в неведении, пытаясь разобраться, отчего Павел Иванович, неожиданно сорвался с праздника, и уехал вместе с Февралем этим Ноздревым. Дался ему Февраль, обычный пьяница, таких у него не один десяток наберется в знакомых. Такого можно без каких-либо душевных переживаний отлупить кнутом, что Чичиков и сделал, и остаться. Нет же, уехал вместе с ним. Ладно, Ларису Сергеевну он часто видел, да и с другими гостями возможно поддруживал, а вот познакомиться и упустить возможность покрутиться рядом возле прелестной дочери «губернаторши» ― это уже непростительно. Да и неизвестно, когда она еще надумает приехать из столицы. Что если завтра вдруг уедет? Жди тогда случая. За много лет, лишь раз, наверное, навестила мать. Однако причина была: Чичиков понимал, что надоедать девушке не следует, ― себе вредить, а еще торопился отвезти в районную больницу одного из своих работников ― Убийцу. Это о нем так неудачно и не вовремя принес весть Февраль.

Павел Иванович мог бы воспользоваться машиной Щуровской больницы, но она больше похожая на катафалк чем на скорую помощь часто ломалась, и на ней обслуживать больных было проблематично. Сельчане ее за глаза называли «нескорой помощью» и были правы. Затем, водители этой самой «нескорой помощи» часто требовали от больных денег на бензин: жить же на что-то надо. Для того чтобы машиной попользоваться нахаляву, необходимо было прежде заручиться благословенным словом главного врача Григория Семеновича. Занимать главного врача Чичиков не желал, он, находясь у «губернаторши», принадлежал ей, да и ни к чему это было, имелся свой гараж. В нем не одна машина стояла, а уж тракторов ― при развале хозяйств, столько натаскал, несть числа: однажды о том мне долго рассказывал интеллигентный Галстук. Что-то его задело, может и на него, Павел Иванович замахнулся кнутом? Не знаю. Ну да ладно: не о том речь.

Убийца за бутылку творил чудеса и оттого у Павла Ивановича был на хорошем счету. Это он, а никто иной разобрал по кирпичикам ферму близ Фовичей. Огромная была ферма на пятьсот свиней. Ее, стоящую на пригорке, в километре от Буговской дороги, выкрашенную известкой, можно было наблюдать в зеленом-презеленом разнотравье еще издали. Мария Ивановна Коваль, отправившись в очередной раз на велосипеде навестить свою внучку, ― старшая дочка с семьей жила в Фовичах, ― ахнула: вот недавно только что была, и нет. Она не удержалась и завернула в сторону, чтобы удостовериться, не козни ли это Диавола: на месте стен сохранился след, однако добротного кирпича как не бывало. Женщина перекрестилась, запрыгнула на велосипед и, что есть духу, принялась давить на педали. Через километр-другой она остановилась и, отдышавшись, вдруг заметила, что ехала в обратную сторону. Плюнула, вернулась домой.

На кирпиче нажился никто иной ― Павел Иванович Чичиков. Убийца, мужик нечета своему брату Бройлеру, работящий, разобрал не одно строение. Стимулом для него, что и для многих его товарищей была та же бутылка с разведенным спиртом. Правда, ее необходимо было умело преподнести, иначе она могла быть выпита, а работа не сделана. Однако это вначале занимало Павла Ивановича, а уж после он такого страха напустил на Убийцу выпоров у него на виду за какой-то проступок Петрушу, что у того даже мысли не было обмануть хозяина. Работу исполнял быстро и четко.

Мужик слег некстати: у Чичикова возникла необходимость разобрать ферму близ поселка Вариново. Уже и покупатель кирпича сыскался, но вот неладное ― заболел Убийца. Может, он притворялся? Это и должен был выяснить хороший знакомый Павла Ивановича ― Федосов. У того глаз, что алмаз. Он этих пьянчужек насквозь видит без рентгена.

Павел Иванович не раз кричал на Убийцу: «Да что ты ходишь на раскоряку?» ― Тот, в ответ лишь бурчал, но не жаловался, кому и сказал о своем недомогании, так это брату Бройлеру: «Зря ты меня приревновал к своей Наде ― Слюнявой, зря. Я хотел его, как распалившийся бычок загасить, ― и вытащил на свет свое неимоверно распухшее «хозяйство», ―а ты меня сразу бить между ног, а теперь уж я точно умру. Надю ты тоже зря поколотил, она-то причем».

О том, что Павел Иванович Чичиков ездил никуда ни будь, а в районную больницу я вначале узнал от жены Григория Семеновича ― главврача. Отчего не от самого хозяина? Он отсутствовал: неожиданно был вызван на совещание в Брянск и уехал незадолго до моего появления в доме.

Прежде я познакомился с женой главврача, хотя нашу вынужденную встречу считать знакомством нельзя: она дама в селе была известная и, поприветствовав меня у порога дома, назваться не пожелала. Я обязан был ее знать.

Отправился я к Григорию Семеновичу из-за того, что мой брат Федор в свое время сделал мне рекламу классного специалиста-компьютерщика. Что еще: я, по словам брата, этому известному в Щурово человеку тоже был обязан: так как он не раз лечил мою дочь, когда она, будучи школьницей, отдыхала в селе у моих родителей во время летних каникул и была вынуждена при простудах посещать поликлинику.

Жена Григория Семеновича ― хрупкая элегантная женщина проводила меня в дом. Она долго наблюдала за моими действиями: я вначале включил, затем выключил компьютер, глядя на черный монитор, открыл системный блок и почистил его, отсоединил и снова подключил устройства: жесткий и другие диски, чипы памяти, видеокарту, затем снова включил. На мониторе появилось изображение, однако система не запускалась. Один из кластеров на жестком диске не читался, возможно, это было связано с механическим повреждением: каретка при считывании неудачно запустилась в работу и нарушила записанные на магнитный слой данные или же они стерлись от случайного электрического разряда. Я занялся восстановлением системы, используя реаниматор ― особый диск; после, когда запустил компьютер, женщина, поблагодарила меня за работу и не преминула сообщить, что люди должны друг другу помогать. Я согласился. Затем сказал: ― Компьютер у вас хороший, достаточно современный, комплектующие в нем известных фирм. Для того чтобы обезопасить его работу от скачков и перебоев электроэнергии необходимо приобрести…. ― Женщина тут же меня перебила: ― Это я его выбирала. Григорий Семенович часто полагается на меня, мой вкус. Я по жизни всегда из того что есть в наличие ― это необязательно компьютер, ― выбираю самое лучшее. Да зачем далеко ходить: я ведь и мужа нашла себе самого лучшего из мужчин. Правда, для этого мне пришлось и пожертвовать первой любовью, но что сделаешь? Это жизнь.

Мы помолчали. Жена главврача вдруг неожиданно улыбнулась и сказала:

―Вот вы Семен Владимирович нам помогли, я с Григорием Семеновичем тоже в долгу не останусь, если что надо и вам и вашей родительнице… милости прошу! А то вот некоторые на нас обижаются, а что обижаться …, ― помолчала, а затем продолжила: ― не так выразилась, нас обижают, обходят стороной. Что Григорий Семенович не помог бы Чичикову? Конечно, помог бы. Что стоило тому лишь только заикнуться и, пожалуйста. Не нужно было уезжать, зря он сорвался с торжества у Губернаторши, угощение у нее было отменное. Одна красная рыба ― семга, чего стоит? И где она ее достает? Неизвестно. Пальчики оближешь. ― Хмыкнула и продолжила: ― Григорий Семенович без особого труда достал бы из кармана сотовый телефон и сделал звонок, другой, кому следует… Делов то всего на грош.

Да, делов то на грош, ― подумал я, когда мне рассказал о том случае Стопарик. Правда, прежде Февраль он будто чувствовал, что я заинтересован и хочу многое знать о благодетеле падших людей, и оттого первым попытался выложить мне новость об Убийце, но не за так: «Вот дайте мне на бутылку, я такое вам расскажу, такое ….». Я понимал, что это только слова и оттого не поленился, спросил:

―Ну, что ты мне расскажешь?  ― помолчал и дополнил: ― А затем, может мне это знать и ни к чему?

Я денег Февралю не дал. Он долго меня уговаривал и клялся, что кроме новости еще в придачу притащит банку огурцов. ― «Ну, вы же Семен Владимирович знаете, какие моя жена солит огурцы, ни какие-нибудь, а «неженские», особый сорт. Да их еще Гоголь любил».

―А ты откуда знаешь, что он любил? ― спросил я. ― Наверняка, из школьной программы по литературе не помнишь ни одной его книги!

―Мне Павел Иванович говорил. Он все знает, ― тут же парировал Февраль. Но я устоял:

―Да зачем мне твои огурцы? ― сказал и быстренько спрятался за железный забор. А вот Стопарик был ко мне благосклонен и взамен за новость ничего не попросил. Он хотел узнать, помню ли я Федосова, и когда я утвердительно кивнул головой и сообщил ему о том, что Федосов бегал за нашей одноклассницей Валентиной Коноваловой, без обиняков сказал:

―Да, помнишь. Так вот Федосов в настоящее время работает хирургом нашей районной больницы. Вчера он осматривал Убийцу, его доставил Чичиков Павел Иванович. И что он сказал нашему благодетелю?  «Да, мужики уже поздно, пошло заражение, попробуем колоть антибиотик, но гарантии никакой, нужно было ему раньше показаться в Климовке, я бы удалил одно яйцо и все, живи, не хочу!» ― Стопарик помолчал и закончил: ―Умрет наш дружок, умрет. Выпьем водки, да и закапаем на одном из кладбищ. Их у нас два или три, да три, ― и сплюнул.

Заключение Федосова оказалось пророческим. Антибиотик попытались колоть, но что толку, за Убийцей нужен был еще и пригляд, хорошее питание, а кто захочет с ним возиться, как с маленьким? Желающих ― нет, ― Фура ― его мать, Бройлер ― брат, собутыльники, не очень-то и торопились. Вот и сгорел он быстро, да еще и в одиночестве. Однажды Бройлер со Слюнявой наскребли денег на дорогу, приехали, посмотрели на мужика и уехали, чтобы в следующий раз забрать труп. Да и то спасибо Павлу Ивановичу «скостил» малость взял с них за дорогу по-божески. Однако, этот господинчик во время похорон, видя инфантильность окружения, не удержался и родственникам, как на духу все высказал:

―Я, водки не пожалею. Всех напою. Однако свое возьму, не думайте, что похороны пройдут задаром.

―Оно понятно, ― сказал Галстук. ― Зачем же задаром. У Бройлера дом имеется. Пусть им и расплатится!

Убийцу схоронили. Мать, да и я тоже, чтобы не попадаться пьяницам на глаза, несколько дней просидели, не выходя на улицу: работы хватало во дворе. В окно не раз стучала Фура, но родительница прикладывала к губам палец и шепотом просила меня не откликаться. На трассе слышались крики пьяных компаний и сигналы машин ― мужики, не заботясь о своем здоровье, лезли под колеса.

―Того гляди, еще будут похороны, ― сказала родительница, заметив на трассе падающую и поднимающуюся сожительницу Бройлера, Слюнявую, и оказалась права. Надя то оклемалась, а вот соседка матери Фура после похода на кладбище расчувствовалась, и в скором времени, не дождавшись девяти дней сына, слегла. Это случилось неожиданно в тот момент, когда Чичиков уже переговорил с Суровым. Алла ― супруга моего двоюродного брата Александра узнала о том от Татьяны Ляковой. Вот и «девочка», ― подумал я. ― Что ее слова: «я, ни-ни». Наверное, не теряет связей с соседом напротив ― Павлом Ивановичем. ― Я так понял, что Лякова не единожды захаживала и к Алле в дом. Что-то их вдруг соединило. Может супруга Александра снова начала гнать горючую смесь, раньше она заполняла бутылки для мужа. Ее самогонку многие пьянчужки любили и говорили: «Да у тебя не то, что у нашего благодетеля, настоящая!» Моя мать предупредила Аллу: «Смотри, не привечай пьяниц, не лезь на рожон. Павел Иванович тебе не позволит подорвать его бизнес. Получишь от него по первое число!»

―Не получу! Я его клиентов не трогаю, ― ответила женщина и сообщила нам о том, что Чичиков «снюхался» с Суровым. Он узнал, каким-то образом, что тот продал дом Бройлеру, за гроши ― это было до того, как дома поднялись в цене, ― их стали сдавать государству, ― и сейчас требует, чтобы бывший продавец расторг сделку. Оформления ведь никакого не было: бумагу они между собой не составили, свидетелей не привлекали, даже у Губернаторши не побыли. Бройлер просто перебрался от матери в Суров дом и все. Теперь Павел Иванович вернет деньги, ну не сами деньги, он отдаст водкой. А Бройлер снова переберется в дом Фуры ― матери. Суров, не сегодня, так завтра начнет оформлять на дом бумаги, как того требует Лариса Сергеевна и с помощью Павла Ивановича сдаст его по чернобыльской программе переселения. Затем, полученные деньги они быстренько поделят.

Дни, которые я, и мать провели, не выходя на улицу, во дворе, позволили мне закончить работы по покраске дома.

За ворота я выехал, чтобы заняться оформлением дома и земли ― огорода, на родительницу, для чего отправился на встречу с Губернаторшей, в щуровскую администрацию.

Здание находилось на Большой улице: к брату Федору нужно было повернуть со Школьной улицы направо, а в моем случае налево. Я, оставив позади останки недостроенного дворца культуры, ― в голове мелькнула мысль: а что же Чичиков простаивает? ― столько пропадает кирпича, ― метров через двести остановился у высокого каменного дома с крыльцом.

Сельская администрация располагалась в бывшем здании сельского совета, ― ничего не поменялось. Поднявшись по ступеням вверх, я вошел в коридор и уж из него в большую просторную комнату ожидания. Мне на глаза попалась Анна ― жена Февраля. Она держала в руках тряпку, рядом возле нее находилось ведро с водой, ― женщина занималась уборкой.

―Здравствуйте, ― сказал я. ― Вы не только работаете в больнице, но и здесь наводите порядок.

Анна ответила мне на приветствие и сообщила: ― Мужа кормить то нужно, да и дочку тоже.

―Муж у вас видно на первом месте? ― спросил я.

―Да, чтоб он сдох, ― сказала Анна и для того чтобы прекратить ненужный разговор отвернулась от меня, затем, согнувшись, принялась тряпкой надраивать деревянный давно не крашеный, наверное, с советских времен, пол. Я, обогнув соседку, заглянул в одну из дверей, и Лариса Сергеевна встретив мой взгляд, тут же пригласила зайти.

Дебелая женщина была не одна, в комнате находились секретари ― две миловидные дамы и ее заместитель мужчина, уже примелькавшийся у меня перед глазами; слегка наморщив лоб, я вспомнил его, он жил в Буговке и подобно Марии Ивановне Коваль ездил на работу и с работы на велосипеде. «Хитрый бестия, ― однажды сказал мне о нем Бройлер, ― купит вас, продаст и снова купить, чтобы продать, но уже подороже!» ― Правда, Бройлер чаще молчал, чем говорил, а если и открывал рот, то все у него были «гоги и могоги», ― хорошего человека ни одного. Он даже своего благодетеля Павла Ивановича Чичикова добрым словом не жаловал.

Я, закрыв за собой дверь, осмотрелся, однажды, после службы в армии мне уже пришлось здесь бывать, ― был вызван повесткой. Затем, когда уезжал в Москву брал бумагу: открепительную для снятия с учета.

Ничего нового во внутреннем убранстве помещения я не нашел, стены и потолок побелены известкой, правда, вместо портрета Ленина висело в той же рамке фото президента, да после развала хозяйства добавилось несколько столов, их откуда-то вытащили из запасников ― возможно из комнатки, где в настоящее время был кабинет заместителя «губернаторши». Мне было непонятно, отчего увеличилось число работников. Дел то значительно поубавилось, а их чиновников везде по напихано ― это, наверное, веяния нового времени.

Тогда я чувствовал себя не очень уютно, не то, что сейчас по прошествии многих лет, хотя и был в роли просителя.

Лариса Сергеевна пригласила меня в особую комнату, окна которой смотрели не на улицу, а в уютный двор с небольшим садиком. Мне бросились в глаза яблони. Их в свое время сажал Яков Потапович ― учитель ботаники вместе со своими учениками. Он не только в школе занимался высаживанием деревьев, везде, где была возможность занять землю, не для себя, для общего блага людей. А еще я увидел через сетчатую штору спину уходящего огородами человека, позже до меня дошло: никак Чичиков приходил обмозговать с Губернаторшей свои дела. Оно, конечно, и мне надо все обмозговать, надо, ― подумал я и приготовился к разговору.

Дебелая женщина уселась за стол, наполовину спрятавшись за монитор компьютера, затем указала мне на стул.

―Семен Владимирович, это хорошо, что вы приехали, ― сказала она мягко и посмотрела на меня. Я сразу понял, что «губернаторша» не зря желает обособиться. Наш разговор будет тет-а-тет, не для ушей других людей.

Разговор женщина начала издалека. Она расспросила меня о жизни в столице, и чтобы расположить к себе не преминула сказать и о дочери. Правда, ее слова о том, что девушке пора замуж подтолкнули меня, и я не удержавшись, сказал:

―Да, здесь в Щурово женихов хороших-то и нет, ну может быть, один, два, да и обчелся, остальные все, так себе.

―Согласна, Семен Владимирович, согласна. Однако этот один, ― Лариса Сергеевна сделала паузу, ― нечета молодым будет, он на пустом месте нажил богатство и продолжает грести деньги лопатой. За ним в Москве не каждый угонится, фору даст кому угодно. Завидный жених. Я бы сама за него замуж пошла. Да он мечтает о детях и на меня не взглянет! Стара я. Жизнь не стоит на месте… ― задумалась. ― Бьет ключом, ― продолжил я, но на этом остановился, хотя и мог закончить словами Стопарика: «и все по голове». Не закончил.

Я знал, о ком говорила Губернаторша, однако удержался и не позволил себе даже намекнуть на то, что в курсе ее далеко идущих планов, зачем?

Торопливо скомкав разговор о Павле Ивановиче Чичикове, я изменил тему и принялся расспрашивать о своих шагах по оформлению дома и земли. Лариса Сергеевна все подробно рассказала мне, даже написала на бумаге, что я должен сделать в первую очередь.

Я спрятал бумажку в карман. Она тут же вызвала одну из женщин с общего зала, и дала ей указание посмотреть на компьютере, по базе, на ком числится дом и земля, затем оформить результаты в виде справок.

―Эти справки вам пригодятся при поездке в Климовку ― район, для дальнейших дел, ― немного помолчала и продолжила: ―Да, Семен Владимирович, прогресс не стоит на месте, приходится за ним гнаться и осваивать новую «технику», ничего не поделаешь. ― Это точно, вы правы: у меня мать, хотя ей и за восемьдесят лет ловко управляется с любой современной бытовой техникой, а недавно даже сотовый телефон освоила, вот так, ― сказал я, чтобы поддержать разговор. ― И еще, будете уходить, ― обратилась ко мне Губернаторша: ― заберете бумажки, да я сейчас позабочусь, ― и она выкрикнула имя секретаря, та  снова появилась в дверях. ― Отдашь Семену Владимировичу, ясно?

―Да, ― ответила женщина и удалилась. Лариса Сергеевна показала мне, что она значима в своем коллективе и может командовать. Это меня нисколько не удивило. А чему тут было удивляться.

―Семен Владимирович, если не секрет, вы в настоящее время, над чем работаете? ― спросила Лариса Сергеевна, она явно проявляла испуг и подобно моему герою Шакину Юрию Александровичу не хотела бы появиться в одной из моих книг. Любая, даже хорошая характеристика могла акцентировать на ней внимание сельчан и не только их, возможно, людей влиятельных, занимающих высокие должности, тогда жди неприятностей. «О ней, видите ли, написали, а отчего не обо мне…», ― такова будет реакция любого чиновника рангом выше и противостоять ей женщине, хотя и дебелой, в данном случае будет тяжело, порой даже невозможно.

Покидая кабинет Ларисы Сергеевны, я многозначительно посмотрел на нее, дав понять, что в настоявшее время она может быть спокойна, однако говорить о будущем нет смысла, ― будет то, что должно быть. На будущее, даже я писатель не в силах повлиять. Мне запомнилось одно из выражений дебелой женщины: «Вы общаетесь в высоких кругах, поэтому я бы не хотела…» ― Люди добрые, мало чтобы вы не хотели! Творите добро и ничего не бойтесь. Я, не пиит парящих высоко в небе, но токмо ползающих в грязи и вылезающих из грязи ― нет, не в князи, не в князи, к обычной человеческой жизни! ― Я попрощался и закрыл за собой дверь.

Дома я подготовил необходимые документы, для того, чтобы приступить к оформлению, имевшейся у матери недвижимости, не забыл и про справки, которые мне выдала Лариса Сергеевна, все аккуратно засунул в файл, затем отправился на огород. У меня было время помочь матери окучивать картошку. Я работал неторопливо, но зато качественно: после меня ― ни одной травинки. Мать ушла, а я еще часа два-три выдергивал траву и орудовал тяпкой, взбивая землю. Вечером я зашел к Алине и сообщил ей о своей поездке в районный городок Климовку.

―Я, Семен Владимирович уже ездила к сыну, довольна им, не пьет, пока не пьет, ― и женщина три раза поплевала, на всякий случай, чтобы не сглазить добрые изменения в его жизни, а затем напомнила мне о желании съездить в Брянск к дочери: ― Завтра, рано утром будет автобус. Мы с вами договаривались, вы помните…, ― и многозначительно бросила на меня взгляд: ― подкинуть меня на машине до леса. Там еще столб со знаком стоит…

―Да, я помню, стукните мне в окно, ― ответил я Алине и ушел. Значит, завтра поездка в Климовку отменяется или же задерживается, я должен буду каким-то образом добраться до усадьбы Ивана Сергеевича Тургенева и от него до резиденции Василия Голвачова на малое совещание молодых писателей второго уровня.

Перед тем как пойти спать, я решил немного прогулялся. Однако из-за безвозвратного перевода стрелок на зимнее время, на улице даже в одиннадцать часов было еще светло, чтобы не попадаться на глаза соседям пьяницам, мне пришлось дожидаться ночи.

Выбравшись за калитку, я отправился в сторону леса, было спокойно, если не считать отдельные пьяные крики со стороны усадьбы Бройлера и Слюнявой. Там, который день не могли смириться со смертью Убийцы, ― отмечали уход мужика в мир иной, а еще переживали, готовились к новой потере: Фура была очень плоха, при смерти. Денег на ее похороны не было. Они то, как бы и были, но их не хватило бы, а значит, взяли пузырь, другой и вовсе их не стало. «Нечего зазря скрести «тыкву», Благодетель не оставит, поможет», ― сказал Бройлер. ― Он со слов Татьяны Ляковой уже помогал: давал сыну Фуры в долг. Этот долг, словно зеленые стрелки лука по весне, разрастался: пейте мужики и бабы, пейте, расплатитесь домом. Павел Иванович уже побывал у Ларисы Сергеевны, у вашей Губернаторши.

Ночь была тихой, ничего не предвещало изменений. Только со стороны Деменки небо было более черное, чем где-либо. Я прошелся по улице в сторону леса, вышел за село, затем развернулся и отправился восвояси.

Не знаю, откуда собрались тучи, и ночью разразилась мощная гроза. Стук в окно Алины под утро был для меня, что удар грома. Я подхватился, быстро оделся и, взяв ключи от машины, отправился на выход. Меня остановила мать:

―Ты куда?

―Выполнять обещание. Алина ждет! Ты ведь знаешь: ее нужно подвезти до…

―Знаю-знаю! Хорошо, только я тебя никуда не выпушу, возьми в рот хотя бы что-нибудь и иди, ― сказала родительница и перекрестилась. ― Я поднял скатерку и, увидев на тарелке нарезанный черный хлеб, схватил кусок и сунул в рот, затем снял с вешалки зонт, после чего вышел во двор.

Алина была в прозрачном плаще, что та космонавтка, с вещами ― большой черной сумкой в руке. Я постоял над нею с зонтом, пока женщина стряхнет воду с плаща, снимет его и заберется в салон моей «Ласточки», после чего забрался сам, мы медленно тронулись от дома в сторону леса.

«Дворники» автомобиля не справлялись с потоками дождя, видимость была метр-два, не более. Время остановилось. Мне, трудно было сказать, сколько прошло ― пять или десять минут ― этого было бы достаточно добраться до места остановки автобуса, если бы не гроза, но гроза нарушила восприятие действительности, реальный мир исчез, исчез навсегда.

Я пришел в себя, когда услышал невдалеке топот лошадей и заглушенные непогодой крики:

―О-го-го, вот я вас! ― это без сомнения был голос Селифана. Затем, я увидел, несущуюся на полном ходу тройку, и раскачивающуюся во все стороны бричку. В окошке мелькнуло лицо Павла Ивановича Чичикова. Я, тут же, невольно, следуя наставлению Ивана Сергеевича Тургенева, представил себя рядом с этим странным господинчиком, и вот все свершилось. Далее события развивались стремительно: подошел двухэтажный автобус черный-пречерный, его грязь, даже потоками дождя не смывалась, и не могла быть смыта. Он появился, словно, из пекла ― Ада. Дверь автобуса распахнулась и Алина, выкрикнув мне: «Ну, пока!», схватив большую черную сумку, выскочила из машины. В бричке тоже началось движение. Павел Иванович крикнул: ― Ну, мужики, не мешкайте, вперед! ― И я увидел «черного человека». Он не случайно торопился в Россию. Заработать деньжат для обустройства жилища. Эта версия все нелегалов при задержании полицией. Есть еще одна: дети голодные плачут. Ну и другие менее значимые. Ладно, не о том речь. Я взглянул на «черного человека» и, просканировав его, понял, что он однажды уже совершил одно злодеяние, ― выселил из квартиры семью русских, с которыми до распада страны жил в мире и дружбе. А все для сына своего старался, захотел, чтобы тот со своей семьей жил рядом оттого соседей своих и пугал и помогал им в кавычках. Пугал, для того чтобы они не смогли продать квартиру ― бросили ее вместе с нажитым добром и уехали, а помогал: посадил в машину и отвез подальше на железнодорожную станцию. Да и там, нашел, кому заплатить, чтобы эти русские летели в свою страну, стремглав, обо всем позабыв, и растеряв по дороге все то, что смогли взять с собой. Затем я увидел еще одного черного. Он был очень черен. На нем было много ужасных злодеяний. Черный человек нехотя забрался в автобус. Да он вернется и довольно скоро, ― мелькнула у меня в голове. Мне не удалось его полностью просканировать, перебил возглас Павла Ивановича: «Марат и ты здесь? Да сколько тебя можно возить? ― Я поднял глаза на этого Марата. Ничего необычного, молодой мужик лет тридцати, таких тысячи приезжают на заработки в Москву. Однако, когда пригляделся то у меня в голове четко проявился образ нового преступления: этот Марат в три часа ночи подъезжает на «девятке» с подельниками к моему дому, в квартире кроме жены находится дочь Елена Прекрасная и ее муж: приехали в гости, но допоздна задержались и решили переночевать. Марат со зловещим лицом крутится у ярко-красного «Соляриса», приглянувшейся машины, недавно купленной Юрием Александровичем. Черный человек в этих делах «спец». «Шерхан» сигнализация с обратной связью для него тьфу. Он отключает ее, на брелке, находящемся у изголовья моего зятя лишь вспыхивает экран и всего лишь. Правда, этого достаточно. Юрий Александрович подхватывается с дивана и бежит к окну, все тихо, машина стоит, рядом никакой возни, он ложиться к жене, но заснуть не может, минут пять, не более лежит и снова поднимается с постели, выглядывает в окно: фары автомобиля горят, она трогается и уезжает, прямо на глазах, пораженного зятя. Он кричит, начинает одеваться, хватается за трубку, набирает номер телефона полиции… ― напрасно. ― Марат соскакивает с брички и скрывается в автобусе, следом за ним еще несколько человек забираются в черноту и двери, лязгая железом, закрываются. Я что-то хочу крикнуть, но уже поздно, Марат уехал, красный «Солярис» тоже. Проходит время: мне звонит взволнованная дочь: ― Папа, папа, нашу машину украли, понимаешь у нас на глазах». Я после рассказал об угоне автомобиля матери, она вся затряслась, и бросилась к окну, заклиная вора: «Да чтоб у тебя и у твоих детей руки отсохли», ― затем, словно опомнившись, поправилась: «Дети не причем» ―  ну уже было поздно. Что сделано, то сделано. Родительница, если в сердцах что скажет, то обязательно ― сбывается. Ее, боялся даже отец и всегда, если попадал под тяжелую руку, пытался перебить, не дать ей сказать. Это и спасало. Однажды один из пьянчужек из Буговки: попросил у матери добавить на бутылку рубль-другой, она отказала, тот принялся на нее матюгаться. «Ах, ты еще и ругаться смеешь? ― и пригвоздила его, нечаянно выскочившей фразой: Вот будешь говорить, а тебя люди не поймут, ― одно бормотанье будет изрыгаться из твоего поганого рта, всего лишь бормотанье, запомни!» Так и случилось. Неожиданно, через неделю, этого мужика стукнул удар и сейчас он после долгого лечения говорит непонятно что, разобрать только жена его и может. Она у него, что та переводчица. Он без нее в люди никуда.

На черный-пречерный автобус я не попал: умчался вместе с Павлом Ивановичем Чичиковым, на бричке.

―О-го-го, ― кричал Селифан и размахивал кнутом. Особенно доставалось Чубарому коню, он этого коня в отличие от Заседателя и Гнедого недолюбливал и оттого не жалел. Я будто слышал голос возничего: «Павел Иванович, право хоть продать бы его, он, Павел Иванович, совсем подлец, только, что на вид казистый». И ответ Чичикова: «Да, вот сейчас побегу на ярмарку продавать. Сам знаю, когда захочу продать, тогда и продам…».

Дорогу я не запомнил, но на этот раз держался очень цепко и оттого благополучно прибыл в Гоголево ― усадьбу Николая Васильевича. Вначале у меня перед глазами вырос хутор с белой церковью, с приветно-манящими из-за кудрявой зелени красными кровлями и белыми трубами; затем неожиданно замелькала ограда, раскрылся широкий двор, тройка обогнула огромную цветочную клумбу и остановилась у колонн. Рассмотреть здание мне не удалось. Оно было сокрыто темнотой. Нарисовать его для себя я не смог, хотя однажды и попытался. Это было связано с тем, что мне в реальной жизни ни разу не приходилось бывать на родине у великого русского писателя. Вот в Киеве я был и не единожды, а чтобы прокатиться по местам, где родились знатные люди Малороссии, как-то не соизволил, хотя желание было; хмыкнув, я дал себе обязательство в будущем найти для этого время, заодно побывать и у сестры: она жила в Черкассах.

Хозяин усадьбы неторопливо прохаживался у колонн, я его заметил издали. Он был одет в темно-коричневое длинное пальто. Оно не было застегнуто, и поэтому я увидел темно-зеленый бархатный жилет, наглухо застегнутый до шеи, у которой, поверх атласного черного галстука, виднелись белые, мягкие воротнички рубахи. Длинные каштановые волосы Николая Васильевича спадали ниже ушей, слегка загибаясь над ними. Тонкие, темные, шелковистые усики чуть прикрывали полные, красивые губы. Небольшие карие глаза глядели ласково. Длинный, сухой нос придавал лицу и этим, сидевшим по его сторонам, осторожным глазам что-то птичье. Так смотрят задумчивые аисты, стоя на одной ноге внимательно-внимательно или ….

Как только Селифан сказал: «Тпру» и натянул вожжи, он направился к бричке. Я, не дожидаясь Павла Ивановича, первым оказался снаружи и предстал перед Николаем Васильевичем. Он, улыбаясь в усы, поздоровался со мной, а затем большим и указательным пальцами разгладив их, сообщил:

―Слышал о вас Семен Владимирович, слышал от Ивана Сергеевича Тургенева, вашего наставника и не только, даже имел возможность вас лицезреть на башне, вы ее останкинской называете, правда, инкогнито; обстоятельства были таковы, что я не мог с вами тогда познакомиться. Ну, вы понимаете? ― Гоголь помолчал и, указывая рукой вперед, увлек меня в расступающуюся под ногами темноту, ―  Я ведь с Александром Сергеевичем Пушкиным тоже не сразу сошелся. Необходимо было время, ― сказал Мэтр, снова помолчал, затем, взглянув на меня, предложил присесть на вдруг неожиданно появившийся для меня стул. ― Что я скажу: ваши апартаменты на высоченной башне впечатляют. ­Этот ваш лифт, что тот черт понес нас тогда на верхотуру. Я уж думал, костей не соберу. ― Хмыкнул: ― Чертово строение. ― В голове у меня мелькнуло: ― Не были, вы, Николай Васильевич у Голвачова. Не то бы сказали! ― Да, у Голвачова побывать мне не пришлось, ― поймав мою мысль, ответил писатель. ― Вот, если бы не мой возраст, как бы я вам Семен Владимирович завидовал. Я ведь по молодости якшался с нечистой силой, летал за черевичками для одной своей зазнобы в Санкт-Петербург во дворец к самой царице, в майскую ночь наблюдал за плясками русалок у старой мельницы. Оттого, знаю, каковы возможности Рогатого. Пора уже и вам спускаться на грешную землю, дабы не угодить в лапы Басаврюка. Не дай Бог, конечно! Не дай Бог! ― и машинально перекрестился. ―Да, я вам сейчас об одном эпизоде детства расскажу: о кошечке, коготки у нее очень уж острые были. Я их на себе ощутил. Еле отделался от нее: утопил в пруду…, может, я ошибся, батька меня тогда здорово выпорол, ― задумался. Мне пришлось ожидать, долго, а может и недолго, ― время остановилось: ни одна песчинка не просачивалась через пальцы. Однако на этот раз временем управлял крепкий малоросс. Едва он его, время запустил, я тут же задал писателю вопрос:

―Николай Васильевич, я волнуюсь о судьбе маленького Алешеньки Коколева, даже после того, когда Наталья Алексеевна, его бабушка, взяла мальчика на воспитание. Причина вызвана тем, что вы тогда у меня на башне соединили души Оксаны Игоревны Козырь и Алексея Григорьевича Коколева, а затем их как единое целое связали с телом маленького Алешеньки. Это ― женское и мужское начало вместе, в соединении с неокрепшей душой мальчика, не может ли сказаться на его физиологических характеристиках? Не получится ли в будущем какой-нибудь гермафродит? ― Я боялся разрастающегося в мире движения гейев и лесбиянок, их, на показ садомитских парадов. Если ты не такой как все, то реши для себя кто ты и найди выход: сделай операцию по изменению пола, стань женщиной или же мужчиной; не выбрал, кем хочешь? ― полечись, как в народе говорят, подлатай крышу. Главное будь человеком, веди нормальный образ жизни, положенный Богом, а не соблазняй мужчину видеть в тебе женщину, а женщину видеть в тебе мужчину. Это грех.

―Да, понимаю ваше беспокойство. Люди часто любят сами себя, а не Бога. Я это знаю не понаслышке …, ― Николай Васильевич судорожно перекрестился. ― Сейчас многие живут не для приумножения паствы нашего Создателя, а для удовлетворения своих извращенных потребностей. Мужики влюбляются в мужеподобных женщин, им, видите ли, не нравятся роскошные формы ― целлюлит беспокоит; а ведь отсутствие подкожного жира у женщины в соответствующих местах приводит к проблемам при зачатии ребенка; Да, что еще? Хорошо, что они хоть заглядываются на женщин, а то ведь, ― прости Господи, ― и на мужиков. Эта чертова мода их толкает что ли? Не пойму. Ну, не нравятся тебе красотки, так насладись с товарищем хорошей беседой за крепким кофейком. ― Помолчал и продолжил голосом диктора телевидения: ― На похоронах одной знатной особы присутствовал Том Джонс, ― сделал паузу и выдавил из себя: ― с супругом… ― вздохнул: ― Тьфу ты, задело. Недавно от одного актера, не ахти какого, так себе, слышал странный лозунг: «Режь серпом по яйцам, ― хочу быть Геям». Люди забыли Бога, забыли... пропала старая Европа, пропала…  Ладно, ― махнул в сердцах рукой Гоголь, ― вы спрашивали у меня об Алешеньке. Так вот что я скажу: все, может, быть. На человека, что только не влияет. Но главное, чтобы в том положении, в котором мальчик будет находиться, не допустить негативных изменений, то есть вовремя вмешаться в ситуацию. Что еще? Для мальчика важно чтобы он, через душу родительницы, ― она ему ближе, ― начал ощущать и неизвестную силу отца; правда, на определенном этапе развития, затем я пошлю «подарок» один…, ― мой собеседник задумался, затем продолжил: ― и через какое-то время ― второй.

―Что, это еще за «подарки»? ― спросил я и бросил взгляд на Мэтра. Николай Васильевич, стоял у конторки с пером в руке и что-то писал. Он поднял голову: ― А вы Семен Владимирович ничего не заметили странного во время похорон своего отца Владимира Ивановича? ― затем поправился: ― Нет, не во время похорон, после возвращения с кладбища, а?

―Заметил, ― сказал я, ― и не только я, мать тоже, ― помолчал и, тяжело вздохнув, продолжил: ― Неожиданно в двери отцовского дома принялась царапаться неизвестно откуда взявшаяся кошечка, да так настойчиво, что я не удержался и впустил ее. Она, будто все ей знакомо прошлась по комнатам и тут же забралась на диван, стоящий в зале, на нем любил отдыхать отец. Я хотел ее выгнать, но мать остановила меня: «Посмотри Сеня, как она вальяжно разлеглась, будто век у нас жила». После мы долго размышляли и пришли к мысли, что это душа отца переселилась в эту самую кошечку. Затем кошечка отчего-то заболела, месяца два-три мучилась и ушла. Я так думаю, чтобы умереть?

―Знайте, Семен Владимирович, эта вот, кошечка заслана мной и не просто так, а с определенным умыслом. Я, да будет вам известно, занимаюсь душами сложными, можно сказать, неординарными, ― какими именно? ― уточнять Николай Васильевич не стал, а мне было неудобно надоедать Мэтру и расспрашивать. Для себя я сделал заключение, что ни я, ни мои товарищи Пельмин, Луканенко, или же Голвачов не в состоянии справиться с такими душами. Даже классикам, работающим на втором уровне, это не под силу. Иначе, я бы давно распрощался с четой Гадаев. Мне бы помог Иван Сергеевич. «Но воз и ныне там».

Мое нахождение рядом с Гоголем, навело меня на мысль, что Мэтр снимает часть энергии с неординарных душ и, образовав из нее «кошечку», да и не только, что угодно, хоть собаку, птицу или же рыбку отправляет в реальный мир, и вот неординарная душа стала обычной. С ней ― этой душей без труда работает писатель моего уровня или же, например, мой наставник Тургенев, классик Достоевский, определяя, куда отправить в Рай, а может в Ад, правда, после того, когда животное погибает, и энергия поглотится Мэтром, что-то он может передать писателю второго уровня, занимавшемуся этой душой. Что еще? Такой финт позволяет не задерживать надолго души на втором уровне, хотя душа, как ни как создание вечное, но затягивать ее переселение не следует. Время от времени и они погибают, а, сколько их погибнет, точнее ― не будет создано ― миллионы, если образование однополых семей станет для людей нормой? Но я думаю, что у Бога есть размышления и на этот счет. Не зря погибли города Содом и Гоморра, не зря. Создатель не допустит, чтобы второй уровень существования был переполнен душами умерших людей, героями писателей, крапающих изо дня в день книги, в нем обязательно должны обитать фантазии молодых людей, их родственников, ждущих рождения на свет детей. Что может ожидать мужчина, прикладываясь к мужчине, или же женщина к женщине ― ничего. В их головах не возникает никакой созидательной мысли. Они изо дня в день роют себе могилу. Их труд насмарку.

Мой собеседник недолго молчал, поднял голову, посмотрел на меня, внимательно, будто сканируя: ― Я, Семен Владимирович, как и вы, озабочен, не только Алешенькой Коколевым, но и четой Гадаев. Ирина Павловна и Тимур Аркадиевич довольно длительное время находятся на втором уровне существования. Они имеют неординарные души. Это вызвано их несогласием, они не пускали своего сына во власть. Егор их не послушался. Еще бы ничего, но он такого наворотил: много людей России разорил и погубил своими реформами, посеял в их душах недоверие друг к другу и алчность. И то, что он рано ушел ― это его спасло, так как для осознания греха необходимо время, а то бы как и дедушка легендарный полководец Аркадий Гадай, мучился бы и страдал. Неизвестно чтобы он с собой сотворил. Тот-то погиб при загадочных обстоятельствах: во время войны, что на ту амбразуру, неожиданно бросился под автоматную очередь фашистов. Раз и готово! ― Мэтр вздохнул: ― Финт подобный тому, который я проделал с Оксаной Игоревной Козырь и Алексеем Григорьевичем Коколевым, переселив их души в тело Алешеньки, не удастся. У меня есть одна идея. Что если использовать здесь на втором уровне собачку, Миловидку? Иван Сергеевич позволит, ― помолчал, затем неожиданно выкрикнул: ― Павел Иванович, ну-ка подавай нам тройку! ― после чего обратился ко мне: ― Семен Владимирович, вы не против того, чтобы прокатиться по дорогам бескрайней России? Пусть черти щелкают своими хвостами, что кнутами! Пусть дорога никогда не кончается! Что может быть лучше дороги? Да ничего! Она дорога наша, российская! ― Я согласился, хотя и надеялся дождаться вареников Пасюка, не дождался. Перед глазами лишь мелькнула глубокая миска, наполненная с горкой, и в нос пахнуло поднимающимся вверх теплым паром. Вмиг и все исчезло.

―Не переживайте Семен Владимирович, не переживайте, еще успеете отведать моих вареников, ― похлопав по плечу ободрил меня Мэтр и вот мы уже в бричке, мчимся, небо раскалывают молнии, гремят громы, пространство наполнено струями дождя, носа не высунуть. Я неторопливо рассказываю Николаю Васильевичу о том, что начал заниматься усадьбой: многое уже сделал, в ближайшее время намерен оформить на дом и на землю документы, побывал у «губернаторши».

―Это правильно! ― услышал я голос Гоголя. ― Правильно. Для того чтобы зацепиться за этот мир, ― Николай Васильевич поднял руку и сделал круговое движение, ― нужно иметь что-то реальное, а не призрачное. Это призрачное вы всегда можете построить рядом с домом, например, на огороде. Я держусь за усадьбу, однажды в главном здании убрал мезонин и построил террасу с двойными колоннами, из сада перенес в правую сторону парадного двора флигель, ― замолчал, но быстро опомнился и продолжил: ― Младшая сестра Ольга Васильевна, ― это было уже после моего ухода в мир иной, ― не пожалела отцовский дом, снесла и на его месте возвела новый, затем ― началась война. Она не щадит ни людей, ни то, что ими было возведено. Многие великолепные строения были или же разрушены, или же сожжены. Сгорел и дом сестры. Его восстановили. Мне под силу воссоздать усадьбу в первоначальном виде, виртуально, поверх имеющейся новой, ― Николай Васильевич взглянул на меня: ― Вы же построили для себя «Останкинскую башню», ― сделал паузу: ― Но, зачем? Однажды, недалеко от моей усадьбы стоял огромный-преогромный дуб. Так вот в него ударила молния. На этом месте воздвигли храм Николы Диканьского. Храм ―это то, что надо. Не зря в него ходила моя матушка. Он и поныне стоит и стоять будет.

Тройка буквально летела, на козлах я видел Селифана, точнее его спину, затем еще кого-то. Я ждал, что этот кто-то оглянется, но он был занят дорогой и словно штурман отдавал указания распалившемуся возничему. Мое любопытство скоро было удовлетворено: пересиливая шум непогоды, Николай Васильевич резко с надрывом прокричал:

―Павел Иванович, давай, гони в Спасское-Лутовиново, там у нас с Семеном Владимировичем есть дела, ― и тут же переключился на меня: ― Люди слабы и ленивы, они все делают, чтобы усладить свою плоть и не занимаются душами своими и своих близких, примером может служить чета Гадаев. Ирина Павловна, да и Тимур Аркадиевич, находясь лишь только на втором уровне существования, почувствовали свою вину за сына и желают отмолить его грехи, ― Мэтр посмотрел на меня и тут же ударил гром, словно в подтверждение его слов. ―А кто это может сделать лучше матери или же отца? Даже если и поздно. Пусть отмаливают! Мешать в их праведном деле вам, Семен Владимирович не следует, однако собачку вы с Иваном Сергеевичем к ним подпустите, вдруг это общение им поможет, да и собачке польза ― подзаправиться энергией, хотя затягивать это дело не следует. ― Я утвердительно покивал головой.

Николай Васильевич, не останавливаясь, на крутом вираже подхватил моего наставника: тот будто ждал нас, и мы под грохот грозы въехали в пределы Брянской области.  Тройка летела. Путешествие сопровождалось не только шумом непогоды, но и топотом ног лошадей: Чубарого, Гнедого и Заседателя. Бричку бросало из стороны в сторону, того и гляди разобьемся, но такого не могло быть. Знатный малоросс время от времени напутствовал свое предприятие бодрыми криками: «О-го-го! О-го-го! О-го-го!». ― И все было ничего. Но, неожиданно, вдруг, я ощутил пустоту. Пустота, все равно, что и чернота, заканчивается. Недолго ей длиться. Забвение сменилось всплеском необычайно ярких картин. Они промелькнули и исчезли. Я словно выпал из гнезда и оказался у Голвачова, однако, без каких-либо выкрутасов ― эффектов, будто через заднюю дверь вошел. Не было как в первый раз лифтов, жужжащих и необычайно быстрых, выворачивающих внутренности «наизнанку». Лишь в широком проеме стены открылись, а затем, когда я прошел, закрылись у меня за спиной створки. На мягком диване ― это я заметил по вдавившемуся матрацу и спинке перед собой увидел Луканенко и Пельмина, мой земляк ― через стол ― располагался в кресле. Мне тоже нашлось место ― в углу комнаты. Без всякого подвоха я устроился и лишь только поднял голову, как ощутил себя под перекрестным огнем глаз своих товарищей.

―Семен, ― набросился на меня Пельмин, ― ты видел Николая Васильевича Гоголя? ― Мои друзья до моего появления о чем-то спорили, это было заметно по их лицам, а тут неожиданно были вынуждены, вдруг умолкнут, и слушать меня. А я был готов рассказывать. Моя голова была забита мыслями, а горло ― словами. Я выполнил пожелание Пельмина: добрался необычным способом, правда, не на автобусе черном-пречерном, а на тройке лошадей в бричке знатного малоросса. Это куда комфортнее, да и лучше.

―Да, я видел великого русского писателя Николая Васильевича Гоголя и теперь имею понятие о мире …

―Рассказывай, все рассказывай, ― выкрикнул, перебив меня, Василий Голвачов. ― Мы хотим знать!

―Да, не тяни, ― услышал я голос Луканенко. ― Любопытно, что ты понял, находясь рядом с Мэтром.

―Второй уровень существования населен душами детей, готовящихся родиться в реальном мире, людей почивших и не только, даже душами героев, придуманных нами ―писателями. Они, души людей, хотя и отделены от материальных тел, но сохраняют ее оболочку в виде теней, и мы писатели в состоянии их идентифицировать. Правда, тени вуалируют сами души и в них порой трудно разобраться. Например, надуйте различной формы шары, гелием и нарядите их в одежды, затем рассортируйте. Что у вас получится? Да ничего хорошего. Так вот и у меня ничего хорошего не получилось. Например, не сумел я определить, что Ирина Павловна и Тимур Аркадиевич Гадаи имеют души неординарные, не сумел. Мне в их обустройстве обязался помочь Николай Васильевич ― Мэтр, а уж я после его преобразований отправлю их в Рай или же в Ад, ― я поднял указательный палец вверх: ― Манипулировать душами легко, но главное помочь почившему человеку спастись. Многие застряли на втором уровне существования в наших с вами «запасниках» и погибли. Наша миссия здесь очень велика. Мы должны о том знать и относиться к своей работе серьезно.

―Что же это, получается? ― задал вопрос Пельмин. ― Они ― эти самые…, из третьего уровня ― видят души без «одежд» ― «голяком», то есть им дано больше, чем нам?

―Нет, меньше! ― выкрикнул Голвачов, ― они же видят только души, а мы, а мы….

―Да! Это так! ― ответил я, перебив Василия. ― Правда, им эти оболочки и ни к чему! ― и тут я вдруг увидел, несущийся на меня, черный-пречерный двухэтажный автобус. Мои друзья этого не видели, отчего не видели, я понял после, не без помощи Николая Васильевича. Одна из его дверей то открывалась, то закрывалась, ― видно сломалась в дороге. Вот она открылась, и я неожиданно ловко подпрыгнул, и заскочил вовнутрь.

―До побаченья! ― крикнул я друзьям по-украински и умчался. Умчался в ту сторону, в которую не так давно ускакала тройка лошадей, запряженная в бричку, следом за Николаем Васильевичем, однако не к нему, а в Щурово.

Череда ярких картинок и наконец-то моя остановка ― у леса, близ Буговки и Щурово.

―О-го-го, ― услышал я крик Селифана и щелканье кнутом. Снова Павел Иванович привез на загрузку «черных», ― мелькнула у меня мысль. Я тут же попытался просканировать черный-пречерный автобус. Но мне помешала Алина с большой черной сумкой. Она подтолкнула меня к выходу.

Я выскочил, мы, будто и не уезжали: сверху на нас лил дождь и неизвестно откуда взявшийся зонт крепко был зажат в моей руке, в той, которой не так давно я жестикулировал, толкая речь перед друзьями писателями.

Этот зонт я держал над головой соседки, пока та не залезла в салон моей «ласточки», затем забрался я, двигатель машины работал, мне лишь только было достаточно отпустить тормоз и надавить на акселератор. Мы не стали дожидаться отхода автобуса.

Дома, меня встретила мать, будто я отсутствовал всего ничего, минут пятнадцать-двадцать, не более. Что до меня, то чувство было такое, словно я никуда и не ездил. До поры до времени, я так и думал, но стоило мне днем выбраться на улицу после дождя, как неожиданно, неоткуда появилась Алина. Ее круглое лицо было озадачено, ей не терпелось рассказывать мне о поездке в Брянск, к своей дочери:

―Ох, Семен Владимирович и хороша моя дочь, хозяйка отменная, поварихой работает, да вот в жизни ей, как и сыну, не очень-то везет, правда, она в отличие от брата ― Дробного, спиртного «ни-ни», за то и страдает от мужа пьяницы. Надо же такому случиться бочка отменного меда ― наслаждайся, да вот в ней эта самая ложка вонючего дегтя. Ей бы хорошего мужика, такого, как Павел Иванович, ― тоже мне «Лариса Сергеевна» нашлась, ― мелькнула у меня в голове мысль, и я про себя усмехнулся, но Алина не унималась и продолжила: ― Или же… ― на миг задумалась, что если сейчас вдруг назовет меня, и я, испугавшись, прервал соседку, задав ей обычный вопрос:

―А как там погода в Брянске?

―А что погода? ― спросила Алина, а затем ответила: ― Все два дня, те, что я гостила у дочери светило солнце! ― затем соседка круто развернулась и торопливо засеменила к своему дому, ― я проследил за ней взглядом, ― она спряталась за воротами. «Да, солнце это хорошо! Оно меня не баловало и во время нахождения в дороге, хватало и молний, и грома, а особенно дождя, ― подумал я и пошел по своим делам. Прав Альберт Эйнштейн ― все в мире относительно, время тоже.