Мёртвые души

Наступила ночь. Забравшись в постель, я продолжил размышления о предстоящем разговоре с Павлом Ивановичем Чичиковым. Зачем мне дожидаться, когда мать найдет время и отправиться к нему? Я могу ее опередить и сам поговорить с этим господинчиком, начав о его подручном Селифане и совершенной им потраве, а уж затем отвлечься и завести речь в нужное мне русло, пусть несет поток, куда вынесет. Время идет, а я все никак не познакомлюсь с Николаем Васильевичем. Чего бояться? Не удастся, можно иначе зацепить Павла Ивановича, например, через одну из его женщин. Выяснение отношений ― это тоже разговор, хотя и неприятный. Главное, чтобы после найти нужные слова.

Я не спал, хотя и лежал с закрытыми глазами. Скоро я почувствовал движение воздуха, будто на «Ласточке» неторопливо, проехался по тихой, почти мертвой улице с домами, в которых мало кто жил, ― теплились окнами лишь отдельные из них. Это была Буговка. На перекрестке я повернул там, где было нужно, иначе дорога завела бы меня в лес, задирая вверх голову, принялся выискивать большую-пребольшую березу, она должна остаться с право от меня. Вот и лес. Ели и зажатые ими отдельные сосны. Дом, распахнутые зовущие окна. Где-то там внутри красивая женщина. Маша, нет, не Маша ― Алла, однако, все равно не наша. Я здесь лишь для того, чтобы устроить заварушку. Мне бы через Аллу вызвать на разговор Павла Ивановича.

Женщина должно быть одна. Селифан нагрузился сивухой и пьяный вдрызг, развалившись на охапке соломы, храпит в углу конюшни. Еще несколько метров, и я увижу красавицу, … ― но изображение неожиданно задрожало:

―Не лезь, куда тебя не просят, ― донесся до меня голос Павла Ивановича. Я хотел ему ответить, даже открыл рот, но искажение пространства не позволило мне что-либо произнести. Оно и понятно. Меня лишали слова и сообщали, что не следует без особой необходимости соваться в ненадлежащие места. Я это ощутил нутром. Что еще? Я совершил непонятный скачок, странный скачек на сотни километров от дома, где только что испытывал желания почувствовать близость спящей женщины и даже увидеть ее до того, как..., но ничего не получилось. Павел Иванович исчез. Я оглядывал пространство, хватал ртом воздух и неистово возмущался по поводу случившегося. Рядом стоял Андрей Пельмин. После я догадался, что он тоже принял участие в моем перемещении настолько, насколько у него было велико желание со мной встретиться.  Мой товарищ уже минут пятнадцать стоял у моей «Останкинской башни» и ждал меня у лифтов. Пельмин не стал вмешиваться до тех пор, пока я не закончил свою речь. Он выслушал все мои возмущения и принялся меня успокаивать:

―Семен, ты что мальчик, ничего не знаешь о виртуальной любви? Да на втором уровне у женщин и мужчин столько совершается различных романтических встреч. Уму непостижимо. Хотя бы возьми меня! Я до того, как познакомиться со своей Татьяной в реальной жизни столько провел благостных вечеров и ночей, перемещаясь в пространстве прежде чем соединиться… Да и сейчас мне видеться с нею не досуг, а тут раз и вот уже она в моих руках… и не только она, ― сказал Пельмин и подмигнул мне хитро глазом, давая понять: я же мужик и организм требует.

Мы поздоровались, затем, я, машинально отряхнувшись, хотя в том не было необходимости, тут же пригласил Андрея подняться на смотровую площадку. Он согласился, и когда мы, забравшись на высоту, принялись нарезать круги, бросая взгляды в далекое пространство, мой товарищ поинтересовался:

―Семен, а ты посматриваешь за внуком Натальи Алексеевны? Он что такой же, как и другие дети, ничем не отличатся?

―Да, такой же. Это я говорю тебе пока что со слов своей невестки ― жены брата Федора. А скоро он с Натальей Алексеевной должен приехать в Щурово и я сам тогда смогу наблюдать мальчика. Отличия будут заметны только после десяти лет не раньше. Сейчас за его судьбу можно не беспокоиться.

―А что ты собираешься делать с четой Гадаев? Я их чувствую где-то рядом, зачем они тебе. Отправь сейчас же Ирину Павловну и Тимура Аркадиевича в Рай или же в Ад, не тяни время, не жди прихода человека с третьего уровня существования.  ― Андрей немного помолчал и затем продолжил речь: ― Я неслучайно ожидал тебя. Есть причина. Я думаю, ты не будешь супротив и отметишься у нас, на малом заседании Союза писателей? ― Пельмин остановился. Я чуть было не натолкнулся на него чисто фигурально, так как на втором уровне существования от этого столкновения ничего не могло произойти. ― Мы собираемся его провести у Голвачова. Здесь, недалеко от Щурово. Но до того, как оно состоится, ты обязательно побывай у Ивана Сергеевича Тургенева. Это необходимое условие. Мы будем говорить о третьем уровне и нам необходимо «зацепиться» за писателя, который имел отношения с человеком с третьего уровня. ― Я хотел сказать ему: «А Павла Ивановича Чичикова вам не достаточно?», но смолчал, мне ведь не удалось его зацепить через красавицу жену Селифана ― Аллу, не удалось, значит, нечего о нем говорить. Я посмотрел на товарища и спросил:

―Андрей, что-то важное? ― Он взгляда не отвел, однако прежде чем ответить поскреб свою безволосую голову:

―Да, иначе бы я тебя не потревожил, ― Пельмин сделал паузу и продолжил: ―  При посещении усадьбы своего наставника попробуй добраться до него не самостоятельно, а посредством обычного транспорта, например, автобуса. Через Щурово с южной части России ― Кавказа через Украину есть маршрут на Москву. Вот его и используй. Для этого нужно будет определиться со временем и при посадке кого-нибудь из пассажиров напрячься и отправить себя в дорогу. Физически ты останешься в селе и можешь продолжать начатые работы по ремонту дома. Однако не используй инструменты типа ножа, топора, стамески ― режущие и колющие, да и на автомобиле временно не езди, понятно тебе. Теперь о твоей поездке. Она будет происходить днем. Ты, занимаясь работами в усадьбе, не забывай, время от времени следить за дорогой ― иначе из автобуса можешь вылететь. Я знаю, с тобой подобное уже было, ― мне тут же припомнился полет в грязь при поездке к Николаю Васильевичу. ― Для этого достаточно раз в два-три часа напрягаться и отмечать свое продвижение. Понятно, ― тихим голосом закончил наставление мой собеседник и стал меркнуть в пространстве, уходить. Перед тем, как мы расстались, Андрей Пельмин успел мне крикнуть: ― Семен, подумай на досуге, подумай: мы писатели двухуровневые не так уж и значимы в этом новом мире. Есть третий уровень существования. А он предполагает наличие не такой вот башни как у тебя или же подземелья как у меня, даже у Голвачова ― «резиденция» и то не подходящая…. Хотя я и не против этих наших хоромов …, ― он не договорил. Исчез. Однако у меня нашлись слова. Они забили весь мой рот, и стоило мне его открыть, как их поток хлынул из меня, и я услышал:

―Важно иметь родовую усадьбу, очень важно. Вот Иван Сергеевич имеет, и Федор Михайлович имеет…. Здесь на втором уровне закрепиться нельзя, проживая в квартире, пусть даже и в Москве. Только усадьба ни как иначе…. Усадьба ― это условие быть значимым. ― Я затряс головой и очнулся. На дворе было утро. Сколько же прошло времени? Много. Вся ночь. Поднявшись с постели, я увидел мать. Она открывала занавески, запуская в комнаты солнце.

―Ну, ты и спишь. Уже одиннадцать часов. Я нашла время и сходила к Павлу Ивановичу. Он хорошо меня принял. Мы о многом поговорили. Вспомнили прошлые годы, когда еще был жив твой отец. Павел Иванович лестно отзывался о нем, ― сказала мать. ― Это, благодаря ему, твоему отцу, Чичиков неожиданно изменил всю свою жизнь. «Я, подобно многим мужчинам долго балансировал на грани: мог в любой момент спиться, ― не спился, ― сказал Павел Иванович, ― Владимир Иванович помог мне устоять. Сам через это прошел. А еще он научил меня даже в пьянице видеть человека. А в двух, трех и более ― компанию. Я не брезгую с ними сесть за один стол, но и панибратства не допускаю. У меня кнут. Я что тот объездчик ― это у меня от деда Листаха, ― враз ставлю человека на место. Они ― эти падшие люди меня боятся, уважают, да и не только ― любят и как любят, что того родного».

―А обо мне он что-нибудь говорил? ― спросил я и посмотрел на мать. Мне было интересно знать, какие такие чувства вызвало мое ночное похождение у Павла Ивановича Чичикова.

―Да нет, к чему бы? ― ответила родительница, а затем продолжила: ― Павел Иванович пообещал мне, что по осени не следует никого просить запахивать огород. Селифан в счет оплаты за потраву после того, когда урожай будет снят, приедет на лошади с плугом и приведет землю в порядок.

То, что заверения этого господинчика многого стоят, я убедился на следующий день. Селифан разбудил меня громким стуком в окно. Мне пришлось открыть ему калитку и впустить в дом. Он долго извинялся и божился, что приказ своего благодетеля исполнит в точности без каких-либо задержек. Еще бы посмел не исполнить, ― подумал я, Павел Иванович так кнутом отстегает, что мало не покажется.

―Вы Семен Владимирович, не извольте беспокоиться, ― пролепетал Селифан примиренчески, с заискивающей улыбкой. ― Дорога вам знакома. Да и жену мою вы знаете, она вам привет передавала, ― продолжил тихим голосом мужик, ― Алла о вас хорошо высказывалась. «Немного не в то время вы пожаловали» ― Это ее слова. Я не знаю к чему они, ― Селифан помялся: ― Я часто бываю в отключке, так вы, чуть, что можете действовать через нее.

―Хорошо-хорошо, я буду действовать исключительно через вас, ― тут же поторопился ответить я. Она женщина умная, не то, что ее муж ― простачок. Однако мне не нужны неприятности. С ней свяжешься, будешь дело иметь с Павлом Ивановичем, а зачем мне все это?

Люди, которые хоть раз занимались покрасочными работами, меня поймут: сколько бы вы не считали, даже с помощью калькулятора, используя нормы расхода, указанные на банках с краской ее не хватит, придется покупать еще и еще. Мне не хватило, я был вынужден отправиться в районный городок Климовку. Правда, не только за краской. Мне необходимо было разузнать о расписании автобусов, следующих через Щурово на Москву с южной части России ― Кавказа, через Украину. Однако точно мне никто сообщить не смог, даже на автовокзале информации о данном маршруте не было. На рынке одна сердобольная женщина южных кровей, ― они не только в столице торгуют, но и в захолустье, ― сказала:

―Да, автобус ходит. Я на нем приехала. Но как часто, не знаю. Не реже раза в неделю, я так думаю, ― сказала и замолчала. Большего я от нее не добился. Информацию лица кавказской национальности получали друг от друга через сотовую связь. Она не сказала мне к кому обратиться. Я мельком заметил одного смуглого мужчину, таскавшего мешки ― грузчика, который разговорчивой женщине пригрозил, неожиданно зацокав языком.

В Щурово я вернулся с ведром краски, с десятком кистей, ― они быстро приходили в негодность, ― да еще приобрел несколько пакетов продуктов, более ничего. Мне было несколько не по себе: я не знал, каким образом доберусь до резиденции Голвачова. Не мог же я подобно Алине день изо дня сидеть у трассы ― она-то хоть огурцы продает, ― занята делом, а мне без явной причины высматривать автобус, о котором сообщил Андрей Пельмин неудобно. Их много ходят, поди, определи, который из них твой ― вряд ли это возможно. Маршрут следования на частном автобусе обычно не указывают, останавливается он в определенных местах, на минуту-две, не более, идет на большой скорости. Выдать его может лишь только серо-буро-малиновый цвет, однако такой цвет приобретают все транспортные средства, пройдя более пятисот километров. Не знаю, чтобы я делал, но эта самая соседка Алина мне и помогла. Однажды женщина, заметив, как я остановил машину у дома, подошла ко мне, поприветствовала и, глядя в глаза, спросила:

―Семен Владимирович, а вы, я так понимаю, ездили в Климовку? ― сделала паузу и, не ожидая от меня ответа, продолжила: ― Жаль, я не знала, а то бы напросилась и смоталась с вами, проведала, как там живут мои молодые. Меня очень беспокоит сын. Я все же настояла и закодировала его от водки. Хороший парень, да вот это его тяга к бутылке ― портит. Он, то живет с женой, то не живет. А у них малые дети. Их растить нужно.

―Не переживайте, возможность съездить еще будет. Я теперь буду знать о вашем желании и чуть что сообщу, ― сказал я.

―Да, я понимаю, но мне бы хотелось перед отъездом в Брянск, к дочери, узнать, что и как с сыном. Ну да ладно. Позвоню его жене. Она ничего не утаит, все расскажет, ― и Алина развернулась, чтобы уйти. Однако меня заинтересовали ее слова, и я не удержался, спросил: ― А на Брянск, вы на каком автобусе собираетесь отправиться? ― Женщина только того и ждала.

―На утреннем. У меня много вещей. Хочу добраться без пересадок. Здесь вот ходит по нашей трассе. Правда, есть одна загвоздка. Он у дома может не остановиться. Дери руку, не дери, пройдет и не притормозит даже. Да еще и из лужи обдаст, ― дня три сушиться будешь. Чтобы сесть в автобус наверняка, нужно пройти по трассе до леса. Буговка у вас должна остаться справа. Там есть еще одна грунтовая дорога в деревню. Не та, по которой ездить Мария Ивановна. Вы поняли? ― сказала женщина и посмотрела на меня: ― Может, я сумбурно объясняю?

―Алина, я здесь в Щурово вырос, и представляю, о какой дороге вы говорите ― у леса, ― ответил я. Алина, подморгнув мне, торопливо приблизилась и, наклонившись к уху, шепнула: ― Павел Иванович там своих черных грузит. А еще есть одно место ― это за Вариновым. Не знаю, но оно отчего-то тоже связано дорогой с Буговкой. Вот если бы вы, покинув деревню, не заворачивали в сторону Щурово, а проехали прямо ― через лес, ― но вы там не проедите, только на тракторе или же на лошадях, ― то при выезде на трассу будет площадка. Да еще есть одна ― в Климовке, но где она, я не знаю. Да там мне и не к чему.

Алина не зря затеяла разговор. Я для вида по сопротивлявшись, согласился ее подбросил до леса. Из слов женщины я понял, что у меня есть немного времени, чтобы подготовиться.

―Я стукну в окно, ― сказала Алина и довольная ушла восвояси, а я про себя подумал, если бы не краска да кисти, то можно было бы в Климовку и не ехать. А еще у меня мелькнула мысль: возможно, женщина на этом автобусе не только в Брянск ездит, но и на Украину мотается за огурцами. Там они отменные. Не хуже Щуровских. Однако стоят намного дешевле.

Я попрощался с Алиной и, открыв ворота, хотел было загнать машину во двор, но из дома вышла мать и попросила меня съездить в Буговку к нашей молочнице. Мне пришлось закрыть ворота и, прихватив на замену трехлитровую банку, отправиться за молоком. Однако на этот раз я решил опробовать новый маршрут. Мне необходимо было понять, каким образом Селифан на тройке доставляет черных. Я выехал из Щурово, добрался до леса и свернул направо на грунтовую дорогу. Она вначале была неплоха, но затем я уткнулся в ров. Мне повезло, что его границы были несколько сглажены тракторами и бричкой Павла Ивановича. Я специально остановил машину, вылез и прошелся, чтобы удостовериться, что это следы не от косилки или еще какого-нибудь сельскохозяйственного инвентаря. Затем я, постояв минут, пять и, поразмышляв, отважился, двинуться вперед. Застряну, позвоню Александру, ― скажу: заехал посмотреть грибы. Затем крикну в трубку сотового ― помоги! Не откажет. Мне повезло, скоро я выбрался к карьерам, там, когда-то брали песок для строительных работ, а в настоящее время они использовались под мусор. Чего там не было навалено. Изделия из дерева, металла, пластика, резины. И ― это в лесу, вблизи речки. Я с опаской проехал у самой кромки огромной ямы. Не проколоть бы колеса, ― мелькнула мысль. Нет, не проколол. Затем дорога меня вывела на улицу, но, с другой стороны. Мне необходимо было на перекрестке повернуть, но теперь не направо, как в прошлые разы, а налево.  Я повернул и стал высматривать большую-пребольшую березу. Я сразу выделил ее из множества деревьев, насаженных у окон других домов. Они эти деревья имели значение для каждого из хозяев. Например, у моего дедушки росла сосна, он ее однажды посадил, она стала бы корабельной, но дядя после его смерти спилил на дрова. У дома матери растет каштан и липа. Липу посадил я. Федор ― каштан. Они стали большими деревьями и радуют нас жарким летом своей тенью ― прохладой.

Я после не удержался и спросил у Марии Ивановны о березе, и она рассказала о том, что маленьким ростком принесла деревце с поля, того самого, на котором тракторист Виктор Коваль, распахивая его, заметил ее молодого специалиста агронома и после взял замуж.

Отвлекшись, я чуть было не столкнулся с автомобилем, кого бы вы думали ― Чичикова Павла Ивановича. Я нажал на тормоз, и он тоже. Мы стояли друг против друга и не знали, что делать.

Положение спасла Мария Ивановна: ее дом оказался в непосредственной близости от остановившихся машин. Она, увидев, что дорога узка, и нам никак не разъехаться, тут же распахнула настежь ворота. Я, не ожидая особого приглашения, резко закрутив руль, надавил на акселератор, затормозил уже во дворе молочницы, при этом успел бросить взгляд на Чичикова.

Лицо Павла Ивановича было искривлено гримасой недовольства, трудно было понять отчего, но скоро до меня дошло: рядом с Марией Ивановной я увидел молоденькую девушку. И в голову сразу же пришли слова из книги Николая Васильевича Гоголя «Мертвые души». Я тут же принялся описывать для себя это прелестное создание, непонятно откуда взявшееся. Она была с золотистыми волосами, весьма ловко приглаженными на небольшой аккуратной головке, овал ее лица круглился, что яичко, только снесенное курицей, свежее теплое, в руках хозяйки, осматривающей его на ярком солнечном свете.

―Ну и Мария Ивановна, такой бриллиант прячет на отшибе, вдали от столицы и больших городов, при этом еще и молчит, ― хмыкнул я, выбираясь из машины. Я несколько раз заезжал к ней за молоком и не видел в доме дочери красавицы, хотя и знал о приезде девушки. Но скоро выяснилась моя ошибка. Лишь только я подошел к молочнице и к стоящей рядом девушке.

―Это подруга моей дочери, пришла к нам в гости, точнее приехала на такси, ― сказала женщина. Я рассчитывал, что Мария Ивановна назовет мне ее имя, но нет, молочница лишь сообщила, что девушка студентка, учиться в Москве и безвылазно живет у знатной тетки. Сейчас вот она гостит у матери, в Щурово, что для нее очень уж неожиданно.

―А моя, ― только и окончила, что одиннадцать классов. Не могу заставить учиться дальше, хотя девка и неглупая. Учеба в школе ей давалась легко. Если честно, ―перешла на шепот Мария Ивановна. ― Нет денег, чтобы учить. Я же не Губернаторша какая-нибудь, а обычная уборщица в больнице. Дочь это понимает и оттого никуда не рвется. Работает. Да и то. Три месяца держат, затем снова ищет работу. Сейчас вот гостит дома. Долго не пробудет. Неделю-две. Здесь у нас не та обстановка, все старьем поросло. Я, почувствовав ее нездоровье, тут же сразу выталкиваю на свежий воздух ― в Москву. Хотя мне и жалко с нею расставаться. Дом-то есть, почему бы не жить? Да работы у нас нет. Лишь на огороде копаться.

Я слушал Марию Ивановну и смотрел на девушку, как завороженный, не мог оторвать взгляда; на нее через открытое стекло машины пялился и Павел Иванович Чичиков. То, что он и духом не ведал о существовании студентки из Москвы, и она его заинтересовала, я мог легко догадаться. Что еще мне было известно? Этот господинчик не худой и не то чтобы полный, не старый и не то чтобы молодой, не состоял в браке и мечтал о создании семьи и продолжении рода ― детях и оттого мог заглядываться и заглядывался на многих особ женского пола.

Павел Иванович Чичиков был знатный жених, радел о своей репутации и все делал, чтобы о нем никто ничего не мог сказать худого. Хотя злые языки и говорили, что он не одной юбки не пропускал: ходил и направо, и налево. Даже Аллу красавицу жену своего работника Селифана, увлекающегося лошадьми, а не женщинами, понемногу «топтал» что тот петух. Правда, я бы его с этой птицей не сравнивал, по причине того, что гоголевский персонаж встреченный Павлом Ивановичем у Манилова выглядел пусть и героем, но по случаю волокитства страдал и постоянно ходил с пробитой головой. Чего нельзя ни в коем случае сказать об известном нам господинчике. Но то, что эти похождения были пустыми, мог сказать любой из сельчан. Не мог Павел Иванович, вот просто так связать себя семейными узами с девицей без роду и племени, а тем более обзаведшейся оравой детей. Его могла прельстить особа только лишь знатная и желательно богатая.

«Женитьба ― это дело серьезное, ― не раз говаривал Чичиков. ― Для семейного счастья необходим определенный капиталец, да и у невесты должно быть приданное и не ахти какое, а солидное. Здесь в Щурово, да и несколько далече от него, мне, я думаю, рассчитывать нечего». ― И он был прав. Чичиков смотрел далеко вперед ― в сторону столицы. Он давно мог там обосноваться, народ говорил, что было где, в Москве имел не одну квартиру. Как он ими распоряжался неизвестно, возможно, сдавал внаймы за большие деньги или же селил «черных людей». Им же нужно было где-то перекантоваться, хотя бы первое время.

Девушка находилась под нашими перекрестными взглядами. Мы ее буквально пронзали насквозь. Однако стоило мне уличить Павла Ивановича в подглядывании, как он тут же надавил на акселератор, и машина резко дернувшись, рванула вперед. Этим инцидент был исчерпан.

Мария Ивановна пригласила меня в дом, обычный деревенский: мы прошли через полутемные сени, по доскам, брошенным на землю и, оказавшись у другой двери, попали в комнату.

Следом за хозяйкой и мной в дом вошла и девушка, мне показалось, чтобы отделаться от взгляда Павла Ивановича Чичикова. Он у него на тот момент был всеохватывающим и притягивающим: у паука такой при виде мухи, неожиданно попавшейся в паутину.

Дом у молочницы имел еще одну комнату, меня в нее не пустили, да в том и не было необходимости: я, отдав, Марии Ивановне, пустую трехлитровую банку, ожидал тут же получить взамен другую ― полную, с молоком. Но, женщина, слегка помявшись, нехотя проговорила:

―Я перед вами Семен Владимирович должна извиниться, приезд подруги дочери несколько нарушил наши планы. Мы тут разболтались и не обратили внимания на время, придется подождать. Дочь уже отправилась на луг за коровой, сейчас пригонит, и я подою. А вы пока отдохните, ― и женщина, указав рукой в сторону стола, предложила мне стул. Сама же, схватив висевший на крюке у двери подойник, плесканула в него из ведра, стоящего тут же на небольшой скамье кружку воды, затем торопливо выскочила во двор. Я, проводив ее взглядом, устроился на стуле и стал осматриваться. У меня была причина, по которой я был вынужден задержаться в доме Коваль. Унывать не стоило: рядом со мной на свободный стул села подруга дочери Марии Ивановны ― прелестное создание, а еще в запасе у нас было время, чтобы его приятно провести.

Ну, сколько нужно хозяйке дома чтобы подоить Буренку или как там ее ― Эмку, Красулю… ― полчаса, не больше, этого достаточно для беседы. Однако не тут-то было. Я впал в прострацию: смотрел на девушку и не мог насмотреться. Она была хороша, не успела еще обабиться, ― рано оторвалась от матери. Самое время взять ее замуж человеку не то чтобы молодому, но и не старому, ― у меня перед глазами предстал Павел Иванович Чичиков. Правда, девушке было не шестнадцать лет, и институт, в котором она училась, ― это был не институт благородных девиц. Девушки, находящиеся в стенах современного вуза, уже с характером, хотя возможно, они и не знают французский язык, не умеют играть на фортепьяно и вязать поделки как современницы Николая Васильевича Гоголя. Да, это в наше время и не обязательно делать. Знание языка не помешало бы. Ну да ладно. Может быть, она говорит по-английски, ― этого уже достаточно.

Девушка тоже смотрела на меня. Она будто понимала, что я еще ничего не зная о ней, уже пытаюсь идентифицировать ее с каким-нибудь известным для себя персонажем и оттого нахожусь в затруднении. Не дождавшись от меня вопроса, девушка, улыбнувшись, спросила:

―Вы, хотите знать, отчего я за многие-многие годы лишь несколько раз была в Щурово? Так это понятно, ― сказала она и продолжила: ― Меня здесь ничто не держит. Я. приезжая на родину, скучаю. Здесь конечно природа. Она первозданна, оттого что люди забросили земли, далее огородов не лезут. Даже и их используют, хорошо, если наполовину. Довольствуются маленькими клочками. А вот если пройти по улицам, то можно натолкнуться на пустые дома. Раньше, до действия программы переселения жителей на экологически чистые земли, эти пустые дома были естественны ― они просто гнили и разрушались, а сейчас их преобразили, прежде покрасили снаружи, внутри сделали косметический ремонт и вот они теперь своей красивой пустотой меня пугают. Я была однажды в Египте, так эти наши дома, что те пирамиды и сфинксы в пустоте бесконечной пустыни.

У меня было желание спросить у девушки, а чем же лучше Москва? Она ведь уже не та, которая была в моей молодости. Тогда у меня было время, я мог остановиться и осознать происходящее рядом и внутри себя, а теперь у людей, зарабатывающих на хлеб, нет такой возможности. Они все в делах. Из-за полной занятости молодые люди не видят Москву, им трудно создать семью. Для семьи тоже нужно время. Оттого они и не спешат жениться и выходить замуж. Живут временно. Но порой природа берет свое и заставляет молодых людей, нарушая устои не только религиозные, но и чисто человеческие ― сожительствовать. Доколь можно жить по-скотски? ― Я уже было открыл рот, но удержался и не спросил. Дверь с шумом распахнулась: пришла Мария Ивановна и снова принялась передо мной извиняться за задержку, затем процедила молоко, прежде наполнив мою трехлитровую банку, вручила ее со словами: ― Вот, теперь я спокойна, свое обязательство выполнила.

Мне больше нечего было делать в доме молочницы и я, попрощавшись, вынужден был отправиться на выход. Следом за мной вышла и девушка, не отрываясь от меня взглядом, она помогла распахнуть ворота, а после их закрыть. Я у нее на глазах сел в автомобиль, медленно выехал, пятясь задом, развернулся, а когда собирался рвануть вперед, моя новая знакомая неожиданно замахала мне рукой, отреагировал я быстро, не без удовольствия.

―Семен Владимирович, я с вами, ― крикнула девушка. ― Вы же едите в Щурово. Подождите, только попрощаюсь. ― Она на время исчезла с глаз и снова появилась. За нею семенила Мария Ивановна, неся банку молока, и ее дочка, та, которая не желала учиться.

Я торопливо выскочил из автомобиля, и, распахнув дверцу, предложил девушке сесть на переднее сиденье, мне было приятно за нею поухаживать, возможно, оттого, что во мне воспылало чувство соперничества, не более; на нее положил глаз сам Павел Иванович Чичиков. Будь молодым, я все сделал бы, чтобы завладеть ее вниманием. Но, всему свое время.

―Ну, что продолжим наш едва начавшийся разговор, там, в доме, ― спросил я, помогая девушке пристегнуться ремнем безопасности. Вот она возможность узнать, чем в настоящее время забита голова молодых людей, ― подумал я и отпустил тормоз. Затем надавил на акселератор, двигатель легко увеличил обороты, машина покатилась по улице. Выбравшись из деревушки, мы помчались по неширокой ленте асфальта. Она была пустынна. Добравшись до перекрестка, я повернул направо в сторону Щурово. Дорога прямо, грунтовая, по которой могла проехать лишь только бричка Павла Ивановича Чичикова вывела бы меня на трассу ― еще одну остановку черного автобуса у поселка Вариново. Это  как раз напротив плохого места ―Дашкиного болота. Но эта дорога не для моей машины.

В мгновенье мы добрались до Щурово, затем проехались по одной улице, завернули на другую. Однако я отчего-то молчал ― язык присох что ли, не мог продолжить разговор, лишь беспрекословно исполнял указания своей попутчицы: «здесь ― налево, теперь прямо» ― и так далее, только после того, когда она попросила меня остановиться, я вдруг опомнился: вот дурак нужно было все о ней разузнать, спросить у девушки хотя бы имя. Не спросил.

Затормозив у большого дома с мезонином, ― таких в Щурово я никогда не видел, ― торопливо выбрался из машины. Затем оббежав ее, открыл дверцу спутнице, выхватил у нее из рук трехлитровую банку молока ― подарок Марии Ивановны и, зажав левой рукой, тут же подал ― правую. Молоко я донес вначале до калитки, отчего-то не удержался и проник во двор. Что меня поразило? Я, подняв глаза, увидел Павла Ивановича Чичикова. Он сидел на скамье у крыльца, рядом с ним ― дородная женщина: я так понял ― «губернаторша».

Молодая красивая девушка хотела меня представить, но дебелая женщина ее остановила и, поднявшись, ― следом за нею встал и Павел Иванович, ― хорошо поставленным голосом сказала:

―Здравствуйте! Вы, наверное, будете брат Федора Владимировича, нашего почтмейстера. ― Она так и сказала: «почтмейстера», а не начальника Щуровского отделения почты.

Павел Иванович буквально пронзал меня своим взглядом. Он не ожидал встретиться со мной у председателя сельской администрации. Легко перенес бы, если все это происходило, например, где-нибудь на улице, но только не у нее дома. Чичикову было достаточно одного раза лицезреть меня в Буговке. Я увидел его замешательство. Он, человек, везде чувствующий себя словно рыба в воде, наконец-то был выброшен на сушу и подобно этой самой рыбе, открывал и закрывал рот, торопливо поглощая воздух. Мне тоже было не по себе. Оно и понятно: рядом с нами находилась красивая девушка ― дочь «губернаторши».

Замешательство было недолгим: Павел Иванович, сверкнув глазами, буквально выхватил из моих рук банку с молоком и тем самым ускорил события. Я тут же попрощался.  «Губернаторша» поблагодарила меня за то, что я довез дочь до дома и за молоко тоже. Женщина проследовала за мной до калитки и уже на выходе, ― я так думаю, подолгу службы, никак не иначе, сообщила мне, что я должен, просто обязан заняться оформлением дома.

―Требования изменились. Тех бумаг, которыми пользовались раньше недостаточно. Вся недвижимость должна быть за документирована и оценена. За нее в будущем люди обязаны будут платить налог. Мне все равно на кого вы оформите дом, на вашу мать или же на себя. Хотите, можете сдать дом государству. Я пришлю вам оценщика, вы через банк получите за него денежную компенсацию. А я приму его у вас.  Дом сразу же схватят. У нас в Щурово очередь на жилье, семей сорок, а то и больше будет. Халупы никто брать не желает, вот и …― Губернаторша перевела дух, и перед тем как закрыть за мной калитку, сказала: ―Приходите, в здание сельской администрации, мы там все и обговорим.  Прежде, обсудите это дело с матерью. ― Я, в знак согласия, покивал головой, и мы расстались. Что мне было неприятно сознавать: я ушел, а Павел Иванович остался наедине с девушкой и будет ее охмурять и даже охмурит, другого слова я придумать не мог. Уже в машине, поразмыслив, я решил для себя, что в поэме Николая Васильевича Гоголя все к тому и шло, пусть не впервой книге и не в губернском городе «Н», так во второй, но они должны пожениться, обязаны. Тентеников, например, мог оказаться родственником губернаторши и свести Павла Ивановича с девушкой или же если не он, то кто-нибудь другой, не в этом суть. Условия жанра требуют того, и автор порой не вправе что-либо менять. Ох, и свадьба была бы у Павла Ивановича и у дочери Губернаторши, отменная, не только на все Щурово. но и на всю область….

Отъезжая от дома губернаторши я с трудом разъехался с внедорожником, он у меня на глазах припарковался рядом с машиной Чичикова. Затем я увидел на улице еще одну дорогую иномарку и еще. Они направлялись к дому губернаторши. Да у нее, наверное, будет праздник или бал, не зря съезжаются гости, ― подумал я. Мне бы задержаться и больше узнать о Павле Ивановиче Чичикове. Однако я не мог этого сделать: не за что было зацепиться и по сожалев, тут же надавил на акселератор.

Прибыв домой, и, поставив банку с молоком на стол, я был вынужден держать ответ перед матерью:

―Ты что так долго? Я уж думала, к Федору заехал, звонила ему домой и даже на почту, ― тишина, нет никого. Не удержалась, спросила у соседки Алины. Она все знает: на велосипеде новости, что ли привозит?

―Ну, и что нового она привезла на велосипеде? ― спросил я у родительницы, слегка, усмехнувшись.

―Как что? Оказывается, Федор и Валентина отправились к Губернаторше. Они, видите ли, гуляют, отмечают десятилетие достойной службы на благо народа ― Ларисы Сергеевны или… ― не помню, как ее там зовут. ― Я посмотрел на мать и ответил: ― Они-то, может, и гуляют, но я, не гуляю. Да меня никто бы туда и не пригласил, хотя Губернаторшу я видел и еще мне предстоит с нею встретиться. Я узнаю ее имя, отчество и даже фамилию. Думаю, и ты тоже, так как сейчас от владельцев усадеб требуется закрепить собственность за собой. Вот докрашу дом и займусь оформлением документов. Дом, да и земля, наверное, были оформлены на отца? Их нужно перевести на тебя, а уж после видно будет, хочешь, можешь мне отдарить.

Дарение дома родительницей позволило бы мне изменить свой статус и подобно Ивану Сергеевичу Тургеневу, Федору Михайловичу Достоевскому, да и Николаю Васильевичу Гоголю приобрести новое положение не только в реальном мире, но и на втором уровне существования, да и в будущем ― даже на третьем.

На следующий день я не удержался: меня распирало любопытство, особенно было желание узнать о Павле Ивановиче Чичикове. Сразу же после завтрака я отправился к брату Федору. У него был выходной, и он мог мне уделить внимание.

Я разыскал брата во дворе. Он нетвердой походкой возвращался с туалета. По бледному лицу я догадался, что Федору у Губернаторши на празднестве пришлось изрядно выпить.

Едва я начал разговор о Губернаторше, как брат, прервав меня, повел в дом.

―Я, не хочу, здесь вот, ― он сделал круговое движение рукой, ― во всеуслышание говорить о Ларисе Сергеевне.

―Лариса Сергеевна, ― а губернаторшу именно так и звали, мать не ошиблась, ― была не одна, с красавицей дочерью, ― «московской штучкой», ― сказал Федор и поскреб затылок. ― Невеста, хоть куда. Мой сын Владислав с женитьбой поторопился. Что главное ― она не только красива, но и богата, иначе бы Чичиков вокруг нее так не крутился. Я знаю этого господинчика.

Мы поднялись по ступеням в дом. Я тут же спросил о Валентине. Федор что-то буркнул непонятное: я переспрашивать не стал. Главное было то, что его супруга отсутствовала, и мы могли, в разговоре затронут любые темы, даже относительно «галантерейной части», то есть женской и что важно в выражениях не скупиться, хотя слово не воробей…

Я тут же, лишь только мы устроились в креслах, у старенького телевизора: он что-то показывал, однако ни брат, ни я даже не дернулись, чтобы его отключить, ― работающий телевизор неплохой фон для беседы, ― принялся расспрашивать Федора о Чичикове.

―Павел Иванович, на этом торжестве у Губернаторши, оплошал, ― сказал брат, ― я думаю из-за того, что хотел взять девушку наскоком. Ну, да, у него дед был объездчиком, но то дед. Он был орел, по молодости работал на баштанах и оттуда привез себе жену, выкрав у полтавского помещика дочку. Она, тут у нас поговаривали, родственница, никого ни будь ― самого Николая Васильевича Гоголя. Вот так! Ну да ладно. На чем я остановился? Ах, да. Так здесь в нашем случае все иначе. Я это сразу понял. Такую красавицу враз не объехать. ― Федор многозначительно посмотрел на меня, будто я был на месте Чичикова и пытался опутать дочь губернаторши. ―  Хотя, ― продолжил брат Федор, ― если рассудить, то Павел Иванович тоже знатный жених. Добра он имеет много, может побогаче будет самой Ларисы Сергеевны. ― Она как-то говорила: «Хороша у меня служба, хороша, однако по краю хожу, рядом часто черт подвертывается, не прошу, а он сует. И рада бы не брать, а приходиться. Вот так!». ― Да, я отвлекся. Так, что я хотел сказать: сколько Павлу Ивановичу ходить в холостяках? Пора образумиться и завести семью. Тем более и невеста, можно сказать, сыскалась: дочка Губернаторши. Он мечтает о детях, вот и женись кабаняка? Лучшей партии в Щурово ему не найти! ― Федор помолчал немного, а затем, взглянув на меня, дополнил: ― Я думаю, что у него получиться. Он лишь взял тайм-аут, ― неожиданно отъехал. Этот, как там его, ну, у вас на Сибировке живет, напротив отцовского дома? ― брат на миг задумался: ― Февраль, так вот притащился! ― Я тут же припомнил, что он и меня пытался остановить на дороге. Я с трудом от него увернулся и, не обращая внимания, на скорости промчался мимо.

―Да ты прав, ― сказал я. ― Павел Иванович своей выгоды не упустит. Однако мне жалко девушку. Павел Иванович для нее староват, да и она может быть не такая? ― я многозначительно махнул рукой.

―Ну и что, что староват. Он ни разу не был женат. Мужской напор свой сохранил. А затем Павел Иванович не женщина, чтобы быть староватым. Детей нашлепает один к одному, без проблем. А то, что ты говоришь, она не такая? Да откуда ты знаешь? Молодые люди сейчас совершенно другие. Они, как мы, о высоких материях уже и не думают. Им «бабки» подавай. Я тут однажды по телевизору видел, когда у невзрачного чиновника делали обыск и нашли крупную сумму денег ― взятку, то сынок, увидев доллары, аж запрыгал и знаешь, что он отцу сказал? ― Федор помолчал и ответил: «Я, тебя батя только сейчас зауважал, только сейчас!». ― Брат был прав. Изменились у народа приоритеты. Изменились мечты. Сейчас принято прикрываться фразой: «Что если мне хорошо, то и родине оттого неплохо!» ― Люди, все это фигня. Для родины хорошо одно, а для вас зарплата миллионов в двадцать-тридцать, а то и более в месяц, чтобы президента переплюнуть и где-нибудь в ресторане в кругу таких же сволочей, поднимая рюмку, можно было бы похвастаться: «Да что мне президент? У меня чай доход по более его будет!».  Нет на вас грозного царя, голодранцы страной правят. Нужен Сталин, хотя бы лет на пять. У него не было друзей. При нем никто на государственное добро не посягал, ― боялись. А особенно боялись приближенные, те, которые находились рядом. А тут, мэр столицы Лужкин наворовал, затем другой, ― председатель правительства Касяныч тоже, хозяин московского банка Бордин, да и не только они, замучаешься, пальцы загибать, и преспокойно отъехали на покой, заграницу, жить в свое удовольствие. Их за бугром не достать. Нам, простым людям лишь остается, ― утереться и забыть о них. А ведь наше, народное добро воровали и что обидно ― вывезли за кордон.

Однако Россия ― не Америка. Эта та в прошлом веке в двадцатые годы великой депрессии умирала от голода и бездействия, завидуя богатеям, мы же умрем в борьбе за свои права, на широких улицах. У нас в отличие от них где-то в глубине души, ― в генах, запрятана ненависть к богатым людям, хотя до поры, до времени мы и склонны к тому, чтобы им улыбаться. Но что эти наши улыбки? Это обычная маскировка ― личина языческого Бога лжи. Он в любой момент готов уступить место громовержцу Перуну. Ох, и пометаем мы тогда громы и молнии, пометаем. Так что богатые не наглейте, вам не следует забывать о бедных, бойтесь возмездия, гнева народного. Прецедент уже был: в семнадцатом году прошлого века все «полетели». Резали, вешали и убивали. Ты кто? Ах, барин? Хороший ты или же плохой ― иди на тот свет. Бог разберется. Так что знайте, богатые, ситуацию не спасут никакие слюнявые киноленты типа «Колчак», песенки «Белого орла» и романс Александра Малинина о поручике Голицине: не успеет он надеть ордена, не успеет, а также прочие «щемящие душу произведения» …. Туфта это все. Не спасут!

― Ну, и что этот самый Февраль? ― спросил я и подумал, что сюжет складывается точь-в-точь как у Николая Васильевича Гоголя в известной поэме «Мертвые души». Здесь Февраль, там Ноздрев.

―А что? Он чуть ли не скандал затеял. Нет бы, отозвал Павла Ивановича в сторонку и на ушко шепнул бы ему, мол, так и так, нет же прилюдно начал изрыгать из себя брызжа слюной: «Ах, вот вы где наш благодетель? Вы, значит, пьянствуете, а мы должны по вашей милости пропадать…» ― ну и в таком роде понес что-то несусветное. Чичиков вдруг неожиданно весь покраснел. ― На него в этот миг смотрела губернаторская дочка красавица, ― выхватил из-за пояса кнут да как начал стегать Февраля. Сам стегает и оттесняет его к двери. Враз они исчезли. Минут через пять Павел Иванович появился снова в покоях губернаторши и галантно извинившись, сообщил: «Господа, я вынужден по делам службы отбыть. Я очень сожалею, что не могу вам составить компанию!» ― повернулся и уехал. Правда, нам оттого было нежарко не холодно, мне в частности. ― Федор открыл рот, чтобы продолжить свою речь, но я его перебил:

―Ты мне вот что скажи, а дочка Ларисы Сергеевны на такой финт Павла Ивановича как отреагировала?

―Да, она его просто зауважала. «Вот это мужик!» ― сказала девушка. ― Такой, в обиду не даст».

―Ну, а как шло празднество без Павла Ивановича? Я уж не спрашиваю об убранстве зала, кушаньях на столах, мне интересно общество губернаторши, люди. Ты мне можешь их описать? ― спросил я у брата.

―Да без проблем. Народу было немного, человек десять; лишних, раз-два и обчелся, остальные все свои, ― Федор сделал паузу. ― Только ты давай «не гони», ―  сказал он, ― подожди, есть предложение пропустить по рюмочке. Меня мутит, того гляди, не усижу и снова рвану во двор. ― Я взглянул на брата: он поднялся и отправился на кухню. Мне пришлось пойти за ним следом, хотя я прибыл к брату на машине, и мне выпивать нельзя было, но он предложил «технику» бросить у себя во дворе, а домой поехать на обычном велосипеде.

―Я дам тебе это двухколесное чудо. Только ты смотри завтра…, ― брат сделал паузу, подумал и сказал, ― а-а-а, завтра понедельник, во вторник, обязательно его верни, Валентина поедет развозить почту. ― Я заверил брата, что во вторник, утром он будет стоять во дворе. Мы выпили, и Федор продолжил: ― Первый, слово взял прокурор. Я его не знаю. Но он мне понравился. Мужик солидный и ростом вышел и умом. Правда, поговаривают, что под него копает один из помощников, сынок «нового русского». Ну, это так к слову. Значит, что мне было интересно: прежде чем выпить рюмку, прокурор описал каждого из нас и как описал: сообщил всю подноготную. Многим даже страшно стало. Знаешь, что он сказал обо мне?

―Нет! ― ответил я. Подумал и продолжил: ― Наверное, что ты бес серебряник! Так?

―Ну, почти так. Он назвал меня почтмейстером и сообщил о моих возможностях. Народ посмеялся. «Я знаю, ― сказал прокурор, ― вы на почте работаете допоздна, и начальство ваше знает, но делает вид, что не знает. Иначе им нужно было бы платить вам, ну хотя бы тысяч пятьдесят, а не пять, шесть, семь… ―сколько вы там получаете?», ― спросил солидный мужчина и покрутил пальцами мохнатую бровь. Я ответил, и он продолжил: «Они установили нормы, проехавшись на машине, а не из дома в дом пешком или же на велосипеде в непогоду. Что еще? Вашим «почтарям», при разносе пенсий и других денежных пособий что-то, да перепадает, но это копейки. Вы к ним никакого отношения не имеете. Да вам и стыдно требовать от своих подчиненных доли. Требовать, ― это лишь позориться!» ― Далее Федор сообщил мне о других присутствующих на празднестве почетных гостях губернаторши. Я не понимал, каким-таким боком он оказался рядом с ними. Им всем было что терять. Догадки у меня были о каждом знатном жителе села Щурово. Однако слова прокурора ― это слова прокурора. Их из песни не выкинешь. Этот солидный человек, держа рюмку с дорогим армянским коньяком, привезенным из Англии, ибо этот напиток, настоящий, а неподдельный только там и можно купить, долго говорил о директоре школы, главвраче, главном леснике и о многих других.

― Да, директор школы у нас просто молодец! Он нечета почтмейстеру. Дело свое знает…

―А что я? ― тут же отреагировал Иван Петрович. Мощные роговые очки закрывали пол лица и слова, произнесенные им четко и правильно, языком, отработанным никого не затронули. Эмоций у присутствующих ― ноль. Хотя могло быть и их переполнение. Лишь одна жена директора школы непонимающе тряхнула мощной грудью, но это напрасно.

―Да, директор школы молодец! Человек сам при делах и своих сотрудников не обижает.  ― Федор напомнил мне о годах поступления сына Владислава в московский университет. «Мой пацан для того чтобы успешно сдать экзамены был вынужден пойти на заочные подготовительные курсы? Для обучения на курсах я подключал учителей нашей местной школы. Толку никакого. Что не работа ― двойка. Хорошо, что Владислав это быстро понял и взялся за ум, иначе бы не поступил. Да, что еще? Как-то я встречаю учителя русского языка и литературы ― Александру Григорьевну, и она у меня спрашивает: «Ну, как, сын поступил?» ― Да, говорю, поступил! ― «Вот, ― это благодаря мне» ― и довольная пошла, а я думаю: говори, говори.

Желания у учителей села Щурово, да и у других сел и небольших городов совершенствоваться ― нет. Это можно понять ― зарплаты у них копеечные и им приходиться подрабатывать, кто как может, и подрабатывают, например, занимаются огородничеством. Щурово славится огурцами. Они что те Неженские, славно растут, особенно на грядах у учителей. А еще огурцы у этой группы специалистов наиболее рентабельны, так как учителя имеют льготы на коммуналку, и у них есть возможность за счет бесплатного не лимитированного потребления газа содержать огромные теплицы. Вот и содержат.

―Я же с Валентиной тоже однажды пробовал заниматься выращиванием огурцов на продажу, но порой происходило так, что расходы превышали наши доходы. Это только у учителей бизнес идет в гору, только у них.  Для засолки и еды нам хватает и достаточно, ― сказал Федор.

―Тут ты прав. Зачем корячиться задарма, ― сказал я и продолжил: ― Но парники на приусадебных участках учителей это ведь не все. На школьной «ниве» они тоже имеют деньги. Пусть учителя неспособны дать знания ученикам для поступления в московские вузы, но для того чтобы получить аттестаты, ― они нужны. Ты же не откажешься оплатить дополнительные занятия, чтобы иметь хорошие оценки, хотя и незаслуженные? Нет! И платил! Да и для Ивана Петровича собирал «зеленые», вспомни, кто сидел на одной картошке? Иван Петрович имел связь с институтами области, да и в самом Брянске ректоры его встречали с распростертыми руками. Он многих своих учеников проталкивал в вузы, правда, за деньги. Энную сумму денег директор оставлял себе ― за беспокойство. Договора о сотрудничестве школы с вузами он подписывал, никто-ни-будь, ― выходит, что заслужил.

―Да, об этом и говорил прокурор! ― сказал брат. ― Иван Петрович весь вжался, чуть ли не соскользнул под стол. Да прокурор успокоил его: «Да ладно. Это жизнь, сказал он. Вспомните слова президента Ецина нашего благодетеля: «Каждый зарабатывает, кто как может! Нам не доплачивают, и мы крутимся! Это обстоятельство, конечно, портит людей. Мы, украв вначале копеечку и успокоив себя словами: ну не помирать же с голоду, перестаем чувствовать потолок и поднимаемся все выше и выше, а он этот потолок господа есть!» ― Федор помолчал, собираясь с мыслями. ―Давай еще по одной пропустим, ― поднялся, налил, мы выпили. ― А еще он нам рассказал о Григории Семеновиче ― главвраче…. ― Я хотел услышать, что именно, но брат вдруг неожиданно отвлекся: ― Ты в компьютерах разбираешься? А то у него что-то там сломалось. Я тебя рекомендовал, загляни к нему, ну завтра, послезавтра, посмотри. Он человек для меня нужный. Да и тебе глядишь и пригодится. ― Я кивнул головой, и Федор тут же продолжил: ― Так вот его он уличил в поборах и в афере с лекарствами. Для больных радиационной зоны лекарства отпускались бесплатно, вот врачи на кого можно и нельзя выписывали их в большом количестве, наиболее дорогие и редкие, а затем, утаив, отправляли сумками в столичные аптеки. Неплохие имели деньги. Правда, после лазейку с лекарствами закрыли, за счет монетизации льгот, совсем позабыв о детях, и о людях, их не имеющих, вот Григорий Семенович и обломался, да не только он. Однако люди наверху типа Поченка: дали мало, взяли много. Одним словом, сами нажились. А пенсионеры, инвалиды и другие? Пошумели, пошумели, да и взяли деньги: за деньги хоть какие-то лекарства купишь, а так ничего.

Федор снова налил рюмки. Я взял свою, поднял, покрутил ее в руках и, глядя на брата, сказал:

―Прокурор сказал о потолке не о том, что в доме, а о том, который мы себе сами задаем. Давай по последней посудине, зачем нам забираться все выше и выше, можно упасть!

―Давай, ― сказал брат и, махнув рюмку, отчего-то замолчал. Он уже не хотел ни о ком говорить. Я, конечно, немного поднажал на Федора, и он был вынужден нехотя сообщить мне о Главном лесничем Андрее Кирилловиче.

―Андрей Кириллович скоро будет не удел, ― сказал брат. ― Идет сокращение…. Павел Иванович, Павел Иванович…

―Что Павел Иванович? ― спросил я у Федора.

―Прокурор хотел и о нем что-то сказать. Чичиков ведь сосед Главного лесничего, а это многое значит, однако не сказал, поднял рюмку и выпил. Затем отчего-то перекрестился. Все присутствующие загалдели и стали требовать от этого солидного мужчины продолжения, особенно неистово себя вели директор школы Иван Петрович и главврач Григорий Семенович. Оно и понятно. О них он сказал, а о главном лесничие лишь только заикнулся. Народ был заинтригован, начал шуметь, но прокурор, он сам был повязан. Андрей Кириллович часто баловал его свежатиной: завалит лося или кабанчика и привезет, а дичью снабжал, так не меряно. Поля не засеяны, птицы развелось о-го-го сколько. Наш лесничий всегда себя в лесу чувствовал хозяином, бывало, выйдет из-за стола в компании друзей за сарай помочиться и скажет: «Смотрю я, смотрю на свой огород, ― и рукой в сторону леса покажет, ― конца и края нет», затем громко засмеется. Гости подхватят и ржут, что те лошади…. Хозяева все стали, хозяева! Не кому этих хозяев приструнить, не кому!

―А что прокурор сказал о Губернаторше? ― спросил я и, поднявшись, поставил рюмку на другой стол, дабы избежать повтора. Федор мог, забывшись тут же наполнить ее до самых краев.

―А ничего! «Об имениннице, ― сказал прокурор, ― нужно говорить только хорошее или же ничего». Так что Лариса Сергеевна может спокойно продолжать трудиться на благо отечества. Она тут не так давно приняла дом у первого Щуровского бизнесмена хозяина бара, ― знаешь, о ком я говорю, ― о всеядном Поросенке, за немаленькую сумму ― пятнадцать миллионов и тут же отдала его остро нуждающемуся в жилье сыну этого хозяина. Он работает помощником прокурора. Вот так! …Дом, правда, не достроен, ― Федор сделал паузу, затем продолжил: ― Нет, не дом, а подсобные помещения: гаражи, котельная, баня….

―А дочка Губернаторши, она то что? ― спросил я и услышал: ― Дочка, едва Павел Иванович ушел, тоже куда-то исчезла.

―Как это исчезла? Она что, испарилась?

―Да нет! Возможно, вышла в другую комнату или же отправилась с ноутбуком во двор. Я не знаю! ― сказал Федор. ―Да я за ней и не следил. Я больше поглядывал на убранный яствами стол.

Мне делать больше было нечего, и я засобирался, однако тут пришла Валентина. Она ходила в дом к бывшей соседке Оксане Игоревне Козырь наводить порядок, ― в ближайшее время должна была приехать на отдых с Алешенькой ― внуком Наталья Алексеевна Коколева.

Супруга Федора, выразительно взглянув на нас, неторопливо, словно печатая слова, проговорила:

―Ну, все ясно, вы тут без меня время зря не теряли, ― и принялась отчитывать Федора. Он, чтобы не спорить с Валентиной, тут же отправился на отдых, на диван под телевизор. Я же, дабы она не ввязалась за ним, отвлек женщину вопросами об их вчерашнем похождении к Губернаторше, пытаясь выяснить для себя причину, по которой Павел Иванович неожиданно уехал с торжества, однако ничего не узнав, был вынужден усесться на велосипед и укатить восвояси, размышляя о прокуроре. Было, о чем.  Я недоумевал, отчего он, человек солидный при важной должности вдруг испугался Павла Ивановича Чичикова? Отчего, лишь только заикнулся о нем и тут же умолк, перекрестился.

Да, Павел Иванович Чичиков человек необычный. Что если Гоголь, наделенный огромной душой, оттуда, с третьего уровня существования сумел как-то повлиять на маленького Павлушу ― обычного щуровского мальчишку из реального мира и изменил его судьбу. Этот немного странный пацан очень часто проводил время, находясь в пути из лесничества в Щурово и назад. Дорога ― «туда и назад» километров десять будет, а то и больше. Он ходил учиться в школу и в любой момент мог попасться на глаза Николаю Васильевичу, странствующему по городам и весям бывшей Российской империи на красивой рессорной бричке. И попался. Не знаю уж случайно ― это вопрос. Люди говорили, что однажды вовремя большой грозы маленький Павлуша увидел несущуюся по дороге лихую тройку коней. Он, подумав, что это дед объездчик приехал за ним, бросился к бричке, забрался в нее и даже добрался до дома, но после весь дрожал и долгое время не мог сказать ни одного слова, так был напуган. Дед Листах тогда взял мальчика к себе в дом и не один год он жил под его присмотром. Старый человек знал, как привести внука в нормальное состояние, отпаивал его отварами из трав. Хотя, что считать под нормальным состоянием? Посмотрите на окружающих вас людей, найдете ли вы хоть горстку из них нормальных: алчность в головах и сердцах многих, так и норовят обдурить даже своего человечка и обдурят, если не будешь держать ухо востро. Не стало доверия к людям, как и двести лет назад во времена Николая Васильевича, черт правит нами, правда, без него не интересно было бы жить. Это легко понять, читая сочинения великого русского классика, он ― черт, у него на первом месте. Завралась страна, погрязла в греховных деяниях. Отец Павлуши, не посторонний человек, наставляет своего сына: «…береги и копи копейку. Товарищ или же приятель тебя надует…, а копейка не выдаст, в какой бы беде ты не был. Все сделаешь и все прошибешь на свете копейкой». Что это за слова богу неугодные? Видно во время письма своих повестей у Николая Васильевича за спиной стоял сатана и диктовал. Не зря и сейчас тройка Николая Васильевича разъезжает по стране. Нет в людях благодетели. Отчего, если ты богат, то не видишь рядом возле себя человека бедного. Он этот бедный оттого и беден, что ты часть денег от него утаил, то есть недодал ему. Отчего иной человек, на все готов ради денег? Что им движет? Это пытался понять писатель прежде сам, испытав чувство наживы. Но, настало время, и писатель, будто зеркало, разбил на куски свою широкую душу. Затем, выбрав из осколков лучшие его части и соединив их, сумел избавиться от Рогатого, хотя и давно им тяготился ― с детства. Герой его книги Павел Иванович Чичиков не только для падших людей благодетель, но и для самого Николая Васильевича. Он вобрал в себя ту плохую часть души писателя и стал якшаться с чертями, освободив Гоголя-Яновского для дел токмо праведных: заведовать неординарными душами на третьем уровне и возвращать их к праведной жизни. Ад у него под рукой, Рай тоже в его распоряжении. Как Адом, так и Раем должен заправлять богоугодный человек. Никто иной. Данное положение ясно любому из людей, это не трудно понять без особых долгих размышлений, если вы только не алчны.