Мёртвые души

Хороша зимняя украинская ночь. Приятно, особенно в полнолуние, перед сном прогуляться на свежем воздухе, прежде чем завалиться в постель. А еще мне трудно было удержаться и не нарушить границу, как ни как она находилась рядом, правда, эти мои походы происходили на втором уровне существования; отправляясь, я, что того оленя с огромными рогами посылал черта в задницы политическим авантюристам голодранцам Губачеву, Ецину, Кравчику и Шушевичу ― компании предателей развалившей Союз. При этом для успокоения души я с удовольствием повторял известную русскую пословицу: «Курица не птица ― Украина не заграница». Я не понимал, как могли люди окраины России вдруг отделиться, ну ладно пусть территориально, а то еще и духовно. Русский и украинец это один народ, хотя и с различным менталитетом. Ментальные отличия вызваны условиями жизни: одних в центральных областях, других в приграничье и всего лишь. Эти отличия даже закреплены в анекдотах. Очень характерен в данном случае анекдот про яблоки. Украинец, если урожай яблок будет большим часть, сколько это возможно съест, другую продаст, не удастся продать,  просто понадкусивает не доставайся они никому. Житель центральных областей тот излишки просто отдаст: ешь, кто хочет. Отделившись, от России Украина с ее менталитетом не жизнеспособна. Моя же страна пройдет время и на новых границах сформирует необходимый приграничным районам менталитет, и уже когда-то щедрый русский в новых условиях ни чем не будет отличаться от украинца, и о нем можно будет сказать: «Ну, ты и хохол». Однако что станется с Украиной ― Малороссией? Может зря Еврей плакал, когда украинец родился? Зря! Выражение это правдиво лишь только в условиях существования Украины в пределах России. Наши российские евреи не очень-то хотят жить в Израиле, их тянет в Россию. Будто намазано здесь.  Хохлы тоже в пределах своей страны поглупеют, и уже ничем не будут выделяться от других людей.

Летом я собирался на своей ласточке съездить на родину Николая Васильевича Гоголя. Думал можно еще ездить и по обычным паспортам, но уже ошибался, так как не верил, что события на майдане в столице русских городов Киеве за считанные месяцы смели легитимного президента Яковича и привели к власти проамериканский режим националистов, радеющих якобы за народ. В последствии окажется за свой карман, рассчитывая в который раз поделить богатства Украины, а еще и прихватить при распределении денег от дяди Сэма, даваемых с учетом последующей разработки залежей сланцевых руд в Новороссии. Украина, очень уж долго жила вне России, более двадцати лет. Это обстоятельство очень сильно изменило сознание народа. Хорошо, что не у всех отбило память, попадаются и нормальные люди. Они еще помнят нашу общую историю. Забираясь в недра второго уровня существования, я довольствовался картинами, полюбившимися Мэтру, и как мог, получал свой эндорфин счастья. Для меня не представляло труда совместить их с реально существующими, российскими.  Например, вовремя дневных походов на лыжах. Разницы никакой. Земля одна. Не оттого ли я надевал лыжи с радостным возбуждением утром, а другой раз ― вечером. Вначале я пытался протоптать лыжню вдоль трассы, но однажды мне на глаза попался мой бывший одноклассник Стопарик и я, опасаясь огласки, попросил его никому не говорить о своем приезде, после чего отправился на огороды, там, вдали от глаз пьяниц было поспокойнее отдаваться занятиям спорту.

Зима, не лето. Лишь оно мне и любо. Я летний человек. Однако климат везде поменялся, до неузнаваемости; что меня радовало в теперешней зиме ― это ее мягкость. Снег хотя и хрустел под лыжами, но совершенно ни так, как при морозе. А еще не щипало уши, да и щеки не трогал холод, как это бывало раньше, например, в далеком детстве. С чего бы ему трогать: пять-десять градусов ниже нуля ― это вам не тридцать пять или даже сорок.

Мои путешествия через границу начинались после посещения места, где однажды во время разбушевавшегося урагана упал огромный-преогромный дуб своим возрастом, переваливший за тысячу лет. Он стоял на возвышенном берегу реки, недалеко от Щурово. Я его однажды обнаружил, отправившись с дочкой на рыбалку. На этом бы месте Перуна поставить церковь, проводить обряды. Что еще? Оно ― это место памятно мне: возле него я встретился с Иваном Сергеевичем Тургеневым, прежде чем мы начали интенсивно работать с четой Гадаев, подключив по настоянию Николая Васильевича к их терапии собаку Миловидку.

Что важно: я, отправляясь на Украину, прежде делал остановку у этого самого дуба исполина, садился на его комель и подолгу размышлял, а уж затем до судорог в ногах ходил по дорогам известным Мэтру, мне хотелось лучше понять, отчего этот признанный мастер слова не был замечен новой Украиной. Тарас Шевченко, Иван Франко и другие, ―я хотел написать: ― многие, но кто эти многие, вот вопрос, ― Грушевский, неизвестный крючкотвор ― основатель украинского языка. Он один и никто более. Я долго и заразительно смеялся, когда однажды узнал, что умы украинской самостийности взялись за перевод научно-технического словаря с русского на украинский язык. Уж очень им хотелось, чтобы терминология, используемая специалистами в общении, хотя бы чем-то отличалась от москальской: ― была своей. Только зачем? Украинский язык это всего лишь диалект. А их диалектов множество. Зачем его обособлять и делать из диалекта язык. Великий Николай Васильевич Гоголь это понимал, иначе бы сам занялся языком и развил его. Язык господа не делается в один присест, должны пройти десятки лет, столетия, а то и больше.

Небольшие мои задержки во времени у дуба-исполина были замечены Николаем Васильевичем Гоголем, иначе бы он не позвал меня. Я давно жаждал встречи с Мэтром. Мой товарищ Андрей Пельмин также, он не раз подталкивал меня и нагло напрашивался в сопровождающие. Я ему кивал на Тургенева или же на Достоевского, ему мог пригодиться и Толстой, но они, по словам моего товарища, были опрошены им «со всех сторон» и узнать, что-либо новое ему не представлялось возможным.

―Семен, Иван Сергеевич Тургенев ― это второй уровень и Федор Михайлович Достоевский и ― все другие, кого ты мне предлагаешь, а я хочу владеть информацией о третьем, мне необходим Николай Васильевич Гоголь. Ты при встрече с ним лишь только щелкни мне пальцами, я пойму, тут же ввяжусь следом за тобой. Мое появление для Мэтра будет как бы случайным. Искал тебя и неожиданно нашел. ― Но я не мог вот так запросто взять товарища с собой. Обман он и есть обман, независимо от того в какие обрамлен поступки и слова. Мне необходимо было заручиться согласием писателя. Мэтр при вызове понял, чем он меня сдерживает, не дает сразу, вдруг забраться в бричку Павла Ивановича Чичикова и заявил: ― Семен Владимирович, да не переживайте вы так. Ну, щелкните этому Пельмину пальцами, а если хотите, то пригласите еще Голвачова, да и Луканенко не забудьте. ― Я заулыбался и тут же отправил весточку друзьям писателям. Они сразу же отреагировали.

Тройка сделала большой полукруг, подхватив одного за другим моих товарищей, а уж затем заехала и за мной. Находясь на пути следования в усадьбу Гоголя, даже на втором уровне существования, нам пришлось почувствовать гарь и увидеть зарницы полыхавшего Майдана. Тени исполнителей этого кровавого спектакля вырисовывались до узнаваемости. Туркович, Цукунюк, Кучко и другие, «не слезающие с экранов телевизоров» Украины, да и России тоже, политики размахивали руками и посылали сотни озлобленных на власть людей на баррикады. А уж те, теряя головы, нападали на милицию и на спецподразделения ― будто они во всем виноваты, больше некому. На летящие булыжники, коктейли Молотова, даже пули из оружия, добытого с разграбленных армейских складов, милиционеры выставляли щиты и грозились резиновыми палками. Это было невообразимо-ужасное зрелище. Жалко. Мы бросили, отрезали от себя Киевскую Русь, ту, которой когда-то гордились и которую считали и считаем своей прародиной. «Америка» и не только она, но и другие европейские государства Евросоюза на глазах у России не постеснялись нагло вмешиваться и давить на Украину, прикрываясь лживыми лозунгами, якобы ― демократии. Их демократия известна ― двойных стандартов. Она привносится в страны слабые не в силах дать отпор. Она разрушительна, так как доставляется на крыльях бомбардировщиков. Я, стиснутый с двух сторон друзьями, находился в отрешении и где-то глубоко внутри у меня звучали проникновенные слова Мэтра: «Русь! Русь! вижу тебя, из моего чудного, прекрасного далека…. Открыто-пустынно и ровно все в тебе… ничто не обольстит и не очарует взора. Но какая же непостижимая, тайная сила влечет к тебе? Почему слышится и раздается немолчно в ушах твоя тоскливая, несущая по всей длине и ширине твоей, от моря до моря, песня? Что в ней, в этой песне? Что зовет, и рыдает, и хватает за сердце? Какие звуки болезненно лобзают и стремятся в душу и вьются около моего сердца? Русь! Чего же ты хочешь.... ».

Через минуту мы прибыли на Полтавщину и хозяин-хохол, радушно поприветствовав нас, обратился:

―Семен Владимирович, и вы господа в самый раз подоспели. Проходите в мои хоромы…. ―  И когда мы оказались в горнице, продолжил: ― Я, Семен Владимирович не забыл о вашем желании отведать галушек Пасюка. Думаю, что и ваши товарищи не откажутся. Собственно, для этого и позвал. Они готовы и стынут. Следом за ними, лишь только ваши миски будут пусты, ожидаются вареники. Вся моя еда приготовлена по старым рецептам, в реальной жизни их не найти, давно утеряны, но перед вами я откроюсь и назову основные ингредиенты….

Мы уселись за широкий стол, убранный белой скатертью, обрамленной по периметру кружевами, ― такие вязала моя мать, ― на колени бросили рушники с национальными узорами. Тут же появился неоткуда невысокого росточка импозантный хохол и принялся нам прислуживать. Он быстро расставил миски, вручил каждому из нас по деревянной ложке, ― они не обжигают губы, ― затем из большого чугунка, возникшего в центре стола, ловко управляясь половником, наделил наши посудины его содержимым, причем никого не обидел: я, сощурив глаз, подсчитал, ни одной лишней ― все как надо ― по-честному.

Эти мои подсчеты тут же были замечены Николаем Васильевичем Гоголем, на что он хитро усмехнулся в усы и тихо сказал:

―А, вы, Семен Владимирович, ну что тот хохол, хотя наверняка считаете себя москалем!

―Не знаю, Николай Васильевич кто я? Не знаю! Этот казус случаен, произошло все машинально. Возможно, оттого, что моя мать Надежда Кондратьевна имеет украинские корни. На Хрещатике в Киеве ее родственники владели огромным магазином. Меня из-за нее в детстве мои же щуровские ребята дразнили то хохлом, а то еще хуже ―Мазепой; есть в истории наших народов такой отрицательный персонаж гетмана-предателя. Сейчас на майдане ни о Мазепе, ни о Хмельницком, триста лет назад выбравшем путь на сближение Украины с Россией, ничего не знают; есть еще одна странность в этой истории: эти майдановцы отчего-то громят памятники Ленину, благодаря которому Украина приобрела возможность стать республикой в большом государстве с правом на отделение. Здесь руку приложил и Сталин своими указами, а Микоян до того разошелся, внедряя измененный русский язык на исконно русских землях, что в тридцатых годах дело чуть не дошло до народного бунта. Что сейчас? «Украина, не Россия»! Чушь, высказанная первым президентом Украины в этой книге, привела страну под знамена Бандеры ― ярого фашиста. Мне он не нравится. Да и не только мне. Не потому ли на Украине многие люди хотят быть русскими, а уж я отказываться, им быть не могу, хотя, поди, разберись, в голове все перепуталось. Мне трудно о себе судить, чего у меня больше, русского или же украинского. Трудно!

―И я, Семен Владимирович, тоже нахожусь в таком же затруднительном положении, хотя меня современные украинцы и не считают за своего человека. Шевченко, видите ли, хохол, а я воспевал Россию, ― значит москаль. ― Я тут же влез и тихим голосом продекламировал известный по школьной программе отрывок: «Чуден Днепр при тихой погоде…», а затем, закончив его, задал Николаю Васильевичу вопрос: ― Разве это не Украина?

―Не понимают меня люди, ― продолжил Николай Васильевич, ― а я ведь, всего-навсего воспевал родину ― огромную страну, в которой однажды жил. Вы приглядитесь ко мне: в чем-то я настоящий хохол, что-то от хохла вы найдете и в моих героях. Я люблю своих героев, даже Хлестакова, незлобивого, заносчивого, хвастуна мальчишку. А уж Павла Ивановича Чичикова, просто обожаю, и подобно нему я также имел в друзьях, за небольшим исключением, лишь самых выгодных для жизни людей не только украинцев, но хватало и русских. Я ими пользовался, как хохол. От них не было отбоя. И в тоже время, я есть до мозга костей человек русский: территорией, которой сейчас владеет моя Украина, я ограничиться не могу, мне очень любы, ― Мэтр поднял руку и сделал несколько характерных кругов над головой, ― неоглядные просторы могучей непобедимой Российской империи…

―Надо же, нашелся из трехсот миллионного народа Басаврюк ― человек с клеймом Диавола и развалил огромную-преогромную страну, ― влез я с речью и посмотрел на Мэтра. Николай Васильевич сидел в задумчивости, опустив голову, он был занят собою. Заглянув в себя, я неожиданно вздрогнул от вдруг возникшей в голове шальной мысли: Америкой правит президент, не то чтобы белый, однако и не то чтобы черный, черный, черный, черный…, ― шептал я. Время остановилось, остановилось навсегда.

―Однако обидно, очень обидно, что земляки от меня просто-напросто отказались, ― встрепенулся Гоголь. ― И все из-за кучки каких-то оголтелых фашиствующих молодчиков из Галиции, сумевших запугать народ страны, отдалившийся душой от России, вначале «на диком западе», ― лучшего слова и не придумаешь, ― а затем через воздействие на вороватых правителей страны, погрязших в перепродаже дешевого российского газа и глядящих в Европу, и на других территориях Украины. Но придет время, народ поднимется и изгонит фашистов галицаев, то есть гадичан, ― мне привиделся Шпонька, добродушный мужчина и его тетушка, ― и водворит их «на земли своя». Я знаю, …. Россия и Украина должны быть вместе. Выбор сделан много столетий назад, да хотя бы известным нам Богданом Хмельницким. Нечего что-то менять, да и зачем это делать?

―Они, Николай Васильевич совершенно позабыли о том, что Россия им сама дала свободу, ― выкрикнул я. ― У нас есть даже праздник, называется ―День независимости, от Украины, Белоруссии и других республик, будь он неладен. Так зачем России после этого посягать на целостность нашего соседа. Да, Крым мы присоединили ― это понятное дело. Он был российским, даже после того, когда Хрущев его подарил Украине. А вот США не может успокоиться: вначале Янки поучаствовали в разрушении нашей огромной страны, найдя предателя в лице президента СССР, да и не только его одного…, затем, вмешиваясь в Украину, хочет нас добить. Не получится. Народ Донецка, Луганска, да и других городов Юго-востока страны не зря восстал и неплохо противостоит фашистским молодчикам.

―Им, этим молодчикам, ― продолжил Мэтр, ― я обязан своим не почетом, им и не кому более… ― и резанул воздух рукой. ― Они взбаламутили страну. Одни загоняя ее в нищету, ― другие, выискивая в ней врагов: москалей, поляков, евреев, татар и людей иных якобы нечистых рас. Смерти на майдане, их рук дело. Ладно, пусть этой «небесной сотней» среди которых предостаточно черных людей ― занимается Федор Михайлович Достоевский. Он пытается разобраться в чуме двадцатого века, ― фашизме ― заразе, однажды пустившей корни на западе. Тьфу ты, отчего это вот уже в течение нескольких веков вся зараза на нас идет с Запада? А я ведь любил этот самый «запад». А теперь мы лишь на восток и можем уповать. Там для нас ― солнце, там доброе и светлое, ― сказал Николай Васильевич и, наклонившись над миской, принялся довольно энергично поглощать вареник за вареником.

―ДА-А, Николай Васильевич, но и мы, русские неторопливы ― «долго запрягаем» в отличие от западных и американских политиков ― не вмешиваемся, а потом кусаем себе локти, нам бы давно уже нужно иметь законы об упрощенной форме присоединения территорий республик, некогда входивших хотя бы в состав Советского Союза. Осетию, Абхазию, Приднестровье мы частично вывели из-под удара дяди Сэма, их мы в будущем можем присоединить, а вот Прибалтику потеряли. Там, Америка расставила свои ракеты и хозяйничает. Причем по-умному, передав Латвию, Литву и Эстонию ― Евросоюзу и тем самым невольно, поставив это сообщество стран под удар России. Что будет с Украиной? Вопрос нелегкий. Нам нужно откреститься от либеральных социалистических законов. То время прошло. Нечего стесняться ― у нас капитализм и нужно «голый интерес» страны ставить превыше всего, и действовать, действовать. Как говорят на востоке: «Собаки лают, ― караван идет», то есть эти самые «бронированные друзья» …, ― ну, вы, понимаете, о чем я говорю, ― обвел взглядом всех присутствующих за столом и продолжил: ―так вот они, урча двигателями, идут для защиты близких нам по духу и менталитету людей, ― закончил я свою речь и склонился над столом.

Мой взгляд тут же, до мельчайших деталей, подобно карандашу в быстрых руках художника, вырисовал лежащие в миске вареники. Я захватил один из них ложкой и отправил в рот, затем другой, третий…. Они были приятны на вкус, хотя и с горчинкой от происходящих событий в Киеве, Львове, Черкассах, Ровно, Сумах, Харькове, Донецке, Луганске, … в Крыму. Это недолжно происходить долго, не зря поднялся народ Крыма. Есть еще время, есть,… ― все поднимутся! Фашисты, не удержатся, ― падут. ― Я в раздумье неторопливо разжевывал вареник, за вареником, не находя времени на разговоры, и лишь один Пельмин, ― тот все успевал. В отличие от меня: я если и задавал вопрос, то был тактичен, ― мягок, подобно нынешней зиме, ― Андрей наоборот ― напорист, несколько грубоват, распаляясь, будто на майдане, он терял над собой контроль и был не в состоянии держать себя в зоне видимости: его изображение дрожало и часто гасло. Через мгновенье мой товарищ снова появлялся перед глазами, что тот Феникс и принимался говорить. Он неожиданно взял на себя задачу отвлечь Мэтра от грустных мыслей:

―Николай Васильевич, я читал ваши книги: мне памятны описания сцен застолий. ― Я был рад тому, что Пельмин сменил тему, ушел от нелицеприятного разговора инициированного своей персоной. ―Один рыбный ряд чего стоит! ― донесся до меня его голос: ― Ломоть осетра, стерляжья уха с налимами и молоками, шипящая между зубов, закусываемая кулебякой с сомовьим плесом. А выпечка? Например, угощение известной помещицы Коробочки? Пресный пирог с яйцом. Блинцы. Я, при чтении книги, не раз вместе с Павлом Ивановичем Чичиковым исходил слюной. Изменилось время, что и говорить: у нас в реальном мире удовольствие от еды связано, прежде всего, с сахаром, хотя продукты с высоким содержанием жиров тоже помогают выработке в организме серотонина, например, сливочное масло и обычная сметана из коровьего молока. Но мы, испортили эти продукты пальмовым маслом плохого качества и прочими добавками, и не только их, а теперь отказываемся кушать. А что кушаем? ― он обвел всех присутствующих взглядом: ― Сахар. Он в каждом блюде, даже в соленых огурцах. Мы его съедаем в день более двухсот граммов. Не дай нам эту норму и начинается обычная «ломка», как от наркотика. ― Андрей еще что-то говорил, но я понимал, что он страдает, конечно, не от сахара ― белого яда, хотя и он присутствует в завуалированной форме на его столе, пусть Пельмин и пьет чай без него, ― а от злых грибов ― ярко-красных, дурманящих мозг, мухоморов. Те, особенно хороши, по словам товарища, в одном из миров Луканенко. Они для Пельмина являются эндорфином счастья. Он их ни на что не променяет, хотя и вареники уплетает, от нас не отстает.

Рядом возле нас крутился хитроватый хохол Пасюк. Он торопливо наполнял наши миски горячими варениками. Я обмакивал вареники то в сметану, то в топленое масло. Масло было отменным. Я такого давно уже не едал: обычное ― крестьянское, с жирностью чуть более шестидесяти процентов, но никак не семьдесят два с половиной растопленное в печи и растекающееся по руке. Сметана, созревшая в глиняных кувшинах и после снятая, с обычной приятной кислинкой, то, что надо ― одно объеденье, хоть причмокивай от удовольствия.

―Молодой человек, ваши слова меня несколько пугают. Неужели так велики произошедшие в жизни изменения. Вот оно бытие двадцать первого века? Что значит: на всех не хватает, и приходится разбавлять и разбавлять. Не разбавить бы нам, людям, душу пакостями, уповая на плюрализм мнений? Да и причем здесь плюрализм, например, в выборе веры? Необходимо понимать, что есть Черт и есть Бог. Чего-то среднего не дано! В данном вопросе, ни о какой толерантности говорить не следует. Однако вы молодой человек не должны так суетиться, успокойтесь. Вы не даете вставить слово другим своим товарищам. Разве вы не осознаете того, что между нами существует граница: я на третьем, а вы на втором уровне, затем, находясь рядом за столом, мы находимся на разных «глубинах», об этом тоже не следует забывать. Довольствуйтесь тем, что вы меня видите, ― сказал Гоголь: ― Однако даже эти обстоятельства, если вы только не будете так сильно нервничать, позволят нам вдоволь наговориться. Тем у нас может быть предостаточно. О-го-го сколько!

Не знаю отчего, но Николай Васильевич вдруг бросил взгляд на меня и, заметив, что я, уставившись в него, усиленно о чем-то размышляю, сказал:

―Я понимаю вас Семен Владимирович. Мысли ваши грандиозны. Вы не только переживаете за нашу бедную Украину, но в тоже время заняты и судьбой внука Натальи Алексеевны Коколевой ― Алешеньки. Мы о нем еще поговорим в другой обстановке, сейчас не время, должны свершиться кое-какие события. Без них затевать что-либо не следует. Я тогда вас сам разыщу. Ий Богу! ― затем Мэтр заметил, что я не только беспокоюсь за мальчика, но и пытаюсь просканировать его, как Адама ― мужчину, чтобы разузнать про Еву, тут же резко поднял голову, рассмеялся. Этот смех внес помехи, и я вылетел из поля, охватывающего его особу.

― А знаете ли вы господа человека, который вас привез ко мне по бездорожью на лихой тройке? Он безмерно занятой индивид, ― Мэтр сделал паузу и тут же продолжил: ― Павла Ивановича Чичикова ― я списал с себя. Мой герой, конечно не творец или же созидатель, но он наделен задатками творческого человека. У вас для характеристики таких людей любят использовать словечко ― креативный. Это о нем. Павлуша попался мне на глаза еще мальчиком, когда его дед Листах служил у меня в конюхах. Этот мальчик вырос и очень уж увлекся женщинами, ― я по сравнению с ним, что тот Шпонька Иван Федорович, позволить себе такого не мог, ― так вот вначале Павел Иванович, почувствовав себя отменным мужчиной на втором уровне, развернулся и принялся куролесить в реальном мире. Наверное, оттого Семен Владимирович, он и попал в известный вам переплет, ― сказал Мэтр, ― да вы, наверное, в курсе: разговоров о нем в Щурово предостаточно. Ленивый человек, лишь только не говорит. Однако за Павла Ивановича, бояться нам не стоит, он из любой воды выберется сухим. Прохвост, каких свет не видел….

―Николай Васильевич, будто и двести лет не прошло. Жизнь, описанная вами в поэме «Мертвые души», да и в других произведениях точь-в-точь соответствует нашей реальной. Отчаяние, в которое вы впадали, занимаясь писательством, посещает и меня, и я готов простирать руки к Богу и молить его навести во взаимоотношениях людей порядок. Да не дело это Бога наводить порядок, а наше. Жизнь идет, стоит ли нам торопиться? То, что отведено…

―Ну, это вам судить, ― сказал Гоголь, повел глазами, и вареник тут же сам подскочил, плюхнулся в сметану, затем ловко отправился в заведомо открытый рот Николая Васильевича.

Я и мои друзья от удивления лишь только покачали головами: надо же, Николай Васильевич, подобно своему герою Пасюку творит чудеса. Дай время, мы и не такое увидим, например, что-нибудь загадочное из «Вия». Славянское языческое чудовище Вий способно заглянуть в душу и очернить ее, главное для человека не посмотреть ему в глаза. Наш народ знает, как ему противостоять. Научен.

Находясь на втором уровне существования, я держу ухо востро. Неужели западные и американские политики попались в его сети? ДА-А-А? Наверняка попались. И никак не выберутся. Что я скажу: хорош прошлый фильм, отснятый по Гоголю Константином Ершовым и Георгием Кропачевым при содействии Александра Птушко; он без каких-либо выкрутасов и пошлостей американской киноиндустрии, норовящей привнести свои, в скобках, ценности в славянскую жизнь и изрядно подпортить произведение нашего великого классика.

Ну, нафик нам сдался их картограф Джонатан Грин. Не место ему англосаксу на просторах Российской империи. Пусть развивает свой сюжет, а не вклинивается в нашу действительность ―жизнь. Не следует нам из-за кассовых сборов заигрывать перед иностранцами. Русь ― это Русь, у нее совершенно другие пейзажи, она отличается от вотчины Дракулы. Да и герои у нас нечета этому Джонатану Грину. Тоже мне нашелся ученый-просветитель, приехал наставлять славян. Мы уж как-нибудь и без него обойдемся.

―И то, правда, ― донесся до нас голос Николая Васильевича. ― И то, правда! Такое наснимают. Хоть глаза закрывай, уши затыкай. ― Я тут же припомнил недавно виденную десяти серийную киноленту Владимира Бортко, снятую по книге Михаила Афанасьевича Булгакова «Мастер и Маргарита» и сопровождающую ее музыку, положенную на странные слова: «Фигли-мигли, фигли-мигли» и задумался, ― впал в прострацию. Автор этой книги, наверняка уже где-то на четвертом уровне ― забросил своего Воланда ― долгожителя черта и старательно, шаг за шагом выискивает истинную стежку ― дорогу к Богу.

―Нет-нет, Семен Владимирович. Я знаю Михаила Афанасьевича, он всего лишь на третьем уровне. А вот Александр Сергеевич Пушкин, тот по праву забрался на четвертый, и Жуковский; Михаил Юрьевич Лермонтов, которого я имел возможность однажды пригласить и встретиться на своем дне рождения у Погодина тоже там. Он нам тогда еще читал отрывки из «Мцыри». Что еще приятно сознавать: у меня с ним состоялся откровенный разговор, благодаря которому я повлиял на этого талантливого человека и впоследствии примирил его с вдовой7го нашего кумира Натальей Николаевной Гончаровой. Я убедил Михаила Юрьевича, что не могла такая женщина быть виновной в гибели Александра Сергеевича на дуэли с Дантесом. Она честнейший человек…ну, да ладно, не о том разговор. Мы скоро ждем пополнение. Вы, наверное, догадываетесь, о ком я говорю?

―Об Иване Сергеевиче Тургеневе? ― выкрикнул я, ― о ком еще более! ― и заглянул в глаза Николая Васильевича.

―Да, но это после одной небольшой работы. А вот Данте Алигьери, вы, Семен Владимирович перечитываете его «Божественную комедию», ― благостное дело делаете для понимания Ада, да и Рая, ― так вот он в такие дебри забрался, что и помыслить нереально, с самим Вергилием знается, заговаривает с Энеем ― его героем. Правда, Вергилий в свою бытность имел возможность выражать свои мысли на бумаге, а вот каково было слепому Гомеру? Он все держал в голове. Тогда запись была невозможна, не было алфавита. И что главное ― этот великий старец сумел передать свои творения людям. Ничего не потерялось. Он, возможно, Бог. ― Я в своих мыслях полез вглубь, дальше, но Николай Васильевич остановил меня:

―Семен Владимирович, мне по душе ход ваших размышлений, они не безосновательны, однако не торопите события, будет время, наговоримся, а сейчас налегайте на вареники. Они не то, что ваша искусственная пища, приготовленная с переизбытком сахара.

Я снова склонился над миской и включился в негласное соревнование с друзьями по поглощению вареников, а Николай Васильевич, он тут же исчез из поля моей видимости.

Не знаю, как все случилось, но через какое-то время я хлопал глазами и не понимал: передо мной стоял мой наставник Тургенев, а рядом Достоевский. Федор Михайлович, наверняка, прибыл на майдан за пополнением и неожиданно «заглянул на огонек».

―Пора заканчивать трапезу, пора господа, ― сказал Мэтр и поднялся из-за стола. ― У меня есть кое-какие неотложные дела. ― Я тут же пробежался взглядом и, увидев, как Николай Васильевич ловко застегивает своими длинными пальцами темно-коричневое пальто, понял, он торопиться.

Мгновенно перед глазами предстало лицо Павла Ивановича Чичикова. Он услужливо предложил мне, Пельмину, Голвачеву и Луконенко покинуть дом, нас ждала бричка. Мы, выбравшись на воздух, тут же ею воспользовались. Не знаю, как поместились, но раздался крик возничего:

―О-го-го! ― и тройка, сделав эффектный разворот, стремительно понесла нас по бездорожью в ночь.  Не прошло и пяти минут, я оказался у дома родительницы и был готов на выход, занес ногу, но Павел Иванович неожиданно предостерег меня: «Нет-нет, Семен Владимирович выходите на правую сторону под луну». Я взглянул налево, небо было черным-пречерным. Оттого тут же внял предложению Чичикова. Следом за мной увязался Андрей Пельмин. Мы остались одни. Наши другие товарищи укатили в темноту. Над нами высоко в небе светила полная луна и лишь отдельные тени время от времени размывали ее контур.

То обстоятельство, что наша встреча с Николаем Васильевичем Гоголем состоялась, Пельмина несказанно возвысило в глазах Голвачова и Луканенко. Он был доволен ― в отличие от них, как и я Андрей мог лицезреть Мэтра. Правда, наши друзья обладали возможностью слышать голос Николая Васильевича, и задавать вопросы наравне с нами. Странно, что Игорь, известив своих поклонников о прекращении издания книг на Украине, не посоветовался с Мэтром…. А мог бы! Он, видите ли, обиделся на народ Украины. Обиделся на дураков, задевших его самолюбие на одной писательской конференции, из-за слов доброжелателя в кавычках, толкавшегося между рядов, с ехидным шепотком: «Русских на ножи». Да послал бы этого «доброжелателя», куда подальше на этом и остановился. Так нет же. Ну да ладно, его дело. Не хочет печататься, значит, не хочет…. Не воспользовался своей возможностью задать вопрос отчего-то, и Василий. А у него было, о чем спросить, не спросил. Я, так думаю, что наши товарищи были молчаливы из-за напористости Пельмина или же попросту стеснялись знатного малоросса.

Андрей и мне затыкал рот, даже после того, когда мы покинули дом гостеприимного хозяина и его услужливого героя Пасюка. Мне не терпелось узнать, сумел ли мой товарищ просканировать Мэтра в то время, когда он отвлекся на меня. Заметил ли Андрей присутствие в доме Николая Васильевича женщины ― Евы. Для меня был неважен факт, что Гоголь не состоял в браке, Иван Сергеевич Тургенев также считался мужчиной холостым. Однако женщин в его жизни было предостаточно. Адаму без Евы, ну никак нельзя. Понятное дело, Николай Васильевич долгое время подобно своему тридцати восьмилетнему герою Шпоньке не понимал для чего нужно себя сковывать узами супружества? Затем у него не было такой славной тетушки как у Ивана Федоровича. Николай Васильевич, мог быть описан Василисой Кашпуровной, как и племянник ― «детиной ще молодой и не разумной». Однако она ― Ева, Николая Васильевича нет-нет и упоминается на страницах книг Мэтра, например, Улинька…. Да и Павел Иванович Чичиков главный герой его книги: «Мертвые души» из главы в главу, не переставая, устами Николая Васильевича твердит всем нам читателям о будущей женитьбе. Как не боялся, не сторонился Мэтр связываться с женщинами, но нашел в себе смелость и сделал предложение Анне Михайловне Вильегорской. Правда, безуспешно, не князь он был, а всего лишь мелкопоместный дворянин. Что еще? Для женитьбы нужен был, хотя бы, какой-никакой капиталец, ну тысяч этак двести. А его-то у Николая Васильевича Гоголя и не было. Хотя голова работала: сколько мыслей витало в ней, да ленив был Мэтр, к тому же в отличие от своего героя честен, не мог он вот так запросто предварить свои планы обогащения в жизнь. Его фантазии все в книгах. Ходу им великий писатель не давал.

―Я, так думаю, ― поторопился объяснить Пельмин, ― боязнь к женщинам в интимном плане закралась в сердце Николая Васильевича, однажды в пору взросления. Наверняка, это было в Нежинском лицее, а может быть даже и в Васильевке, то есть значительно раньше. Многое нам мог бы пояснить приятель Гоголя ― Данилевский. Я даже склонен осмелиться предположить, что это он научил подростка Николеньку одному пакостному делу ― искусственному самоудовлетворению. Это огромный удар по психике будущего писателя. Ломброзо, здесь отчасти прав в своих высказываниях о Николае Васильевиче, но ни в коем случае не Саймон Карлинский. Тот был лжив изначально. Он, да будет тебе известно, не так давно умер где-то в Америке. Так вот его высказывания о тяге Гоголя к мужчинам не подкреплены никакими фактами. Иначе бы он при изучении творчества писателя мог заметить изменения в жизни Николая Васильевича, произошедшие сразу же после женитьбы Александра Семеновича Данилевского. Я так думаю, что приятель писателя, страдавший от своей «юношеской шалости» не менее чем и Гоголь, нашел в себе смелость и однажды заключил брак, тем самым доказал, что нет необходимости отказываться от женщин. После, Гоголь отыгрался на товарище: он дал согласие навестить Александра Федоровича с молодой женой в Сумах, но затем взял и не приехал.

―Ну, да он же поторопился отправиться в Петербург делать предложение девушке…― почти выкрикнул я, ― своей Улиньке. ― Он не мог выполнить просьбу Данилевского.

―Да! Да! Возможно, ты прав. Так оно и было. Но, что я скажу: наша встреча с Николаем Васильевичем ― это начало, только начало, ― резали слух слова Андрея Пельмина. ― Плохо, что нам Иван Сергеевич, твой наставник помешал, да и Федор Михайлович… Ты с ним давно разговаривал по душам?

―Давно, ― буркнул я. ― Занят. Ему как-то все не до меня! Оно и понятно, я ведь уже принят в Союз писателей.

―То-то и дело. Но Федора Михайловича можно понять, везде пытается успеть: разрывается на два фронта и фашистами занимается и следит за съемками фильма по одной из своих известных книг «Бесы», ― чуть слышно выговорил Пельмин. ― Ох, хорош актер Максим Матвеев! Как он играет Ставрогина. Просто вылитый Бес. Да и Антон Шпагин ― ловко ему подзуживает… Николай Васильевич упустил, занимался «Тарасом Бульбой», а на «Вия» махнул рукой, и что получилось? Пшик! Правда, эти «горе сниматели денег» хапнули не один миллион. Но разве дело в одних деньгах? ― Андрей на миг задумался, а затем вдруг выпалил: ― Семен, что там они говорили об огромном-преогромном дереве, о его кольцах жизни… ― Ты мне покажешь дуб-исполин, покажешь?

―Да нет проблем. Хоть сейчас! Возле него, мне однажды назначил встречу, Иван Сергеевич, перед тем как мы занялись четой Гадаевых, а до того мой наставник разговаривал у него с Мэтром. Однако предупреждаю, следов их ты там не найдешь. Эти экскурсии и разговоры, я так думаю, связаны были с тем, чтобы наше предприятие изначально было удачным. А еще ― дуб-исполин — это своего рода пример. Мы разглядывали годовые кольца. Жизнь реальная это новообразование, находящееся сразу же под корой. Далее, ближе к центру следует второй уровень, затем ― третий и …. Бог находится глубоко-глубоко в недрах цивилизации, ― я взглянул на товарища, и меня осенило: ― Андрей, а ты спроси у Голвачова, он занимался проблемой времени. У него в одной из книг много говорится о стволе времени…. Пельмин схватил меня судорожно за руку, и я умолк. Мои слова пришлись ему по сердцу.

―Прощай! ― сказал мой товарищ и исчез с освященной луной местности в темноте. Я, было, сунулся за ним, но меня обдало грязью: мимо промчался черный-пречерный автобус. ― Андрей Пельмин никак освоил для себя новый вид транспорта. Зачем семенить, перебирая эфир ногами? ― мелькнуло у меня в голове: ― Можно прокатиться и с ветерком.

Следующая встреча с товарищем состоялась у Василия Голвачова, я тогда собирался в Москву. Андрей Пельмин не желал без моего участия разговаривать с ним о проблемах времени. Я подал ему мысль, значит, обязан был присутствовать. Оно, конечно, правильно.

Наш разговор начался спокойно, но затем мы чуть было не разодрались и все из-за того, что мой земляк писатель вдруг ошарашил нас:

―Друзья, а что, если, там, где во древе человечества должен находиться Бог, ну как это обычно бывает у исполинов деревьев ― всего-навсего трухлявая сердцевина? Нам нужно быть осторожными, чтобы в своих рассуждениях не уподобиться, некоторым «ученым» украинцам, в угоду сегодняшнего дня занимающимся поиском каких-то иллюзорных несуществующих прародителей ― «укров».

Василий был близок к истине. Языческая вера уже не устраивала человечество Средиземноморья. Не зря был возведен в ранг бога на четвертом соборе Иисус Христос. Затем его возведение на престол давало возможность задвинуть потерявшего авторитет старца мыслителя, например, Заратустру. Слава Христу, слава Яхве! Слава Магомету! Слава, слава, слава!

На смену одному Богу обязательно должен прийти другой, более понятный, а значит близкий нам.

Людям низвергать богов не в диковинку. О, сколько их было низвергнуто в тартарары…

Мы спорили долго и что странно: раз несколько я выпадал из зоны общения и оказывался то в квартире многоэтажного московского дома, то в Щурово откуда отправился в резиденцию Голвачова. При этом я и в Москве, и в Щурово довольно четко слышал голоса: матери и Аллы ― жены двоюродного брата Александра, а порой и лицезрел их. Что меня удивило: я присутствовал на так называемом мероприятии не в настоящем времени, а в будущем. Оно должно было еще произойти. Это для меня было что-то новенькое.

Алла была взволнована, ее речь сбивчивая то затихала, то возвышалась над всеми звуками: женщина чуть ли не со слезами на глазах жаловалась родительнице, я подумать не мог, ни на кого-нибудь, а на самого Павла Ивановича Чичикова: «Надежда Кондратьевна, я спокойно шла по трассе, никого не трогала, и надо же такому случиться? Этот, господинчик, что тот Бандера промчался на своей черной машине ― иномарке. Если бы я не бросилась на обочину прямо в грязный снег, мне пришел бы каюк. Вот так! И это не первый раз он меня так пугает. Что я ему сделала? Что? Не знаю?»

«Павел Иванович, возле Бандеры и близко не стоял, ― доносился до меня мягкий голос матери, ― сторонники этого фашиста сейчас все на майдане Киева, и не только этого значимого для нас всех русских города». ― Затем было молчание, и снова я услышал голос родительницы: «А ты, видать баба, Павлу Ивановичу чем-то насолила, смотри, кабы не было чего плохого. Я тебя не раз предостерегала и еще раз говорю: не становись на дороге у этого господинчика, не становись! Одна уже поплатилась, ты, что не знаешь, о ком говорят в Щурово? .... О Татьяне Ляковой!». ― Наступило молчание, затем я услышал голос Аллы: «Она что ли поплатилась? Разве эта женщина похожа на пострадавшую, она, просто-напросто изменив Чичикову, и получив от него нагоняй, снова якшается с ним. Из-за нее заразы мне целый задел самогона не куда сбыть, хоть собаке на хвост выливай, ― не желала Алла терять деньги, вложенные в свою аферу, и оттого была зла на подругу. Женщина много раз теряла, ― однажды, она торговала, купленными у главного лесничего задешево бракованными реями, предлагала их Алине для ремонта забора в три дорога, да и матери тоже, несколько снизив цену. Я тогда обошелся, купил через брата Федора несколько жердей у одного буговского мужика, ― у него тогда «трубы горели», ― почти задарма. А эти самые реи провалялись у Аллы все лето под дождями и ветрами, их повело, да так, что после пришлось пустить на дрова. Можно было еще вспомнить отдельные случаи бизнеса жены двоюродного брата Александра. Но и они, как бы женщина не терла от удовольствия ладони, в желании вот-вот разбогатеть, всегда заканчивались ничем. Наступал момент, чтобы можно было покусать локти. Такая вот невезуха.

«И вылей этот свой проклятый самогон, иначе плохо будет», ― выкрикнула, резко подхватившись со стула и снова усевшись, мать. ― Что вам с Александром денег не хватает? Без хлеба сидите? Нет!».

«Да знаю я, знаю, ― ответила, пытаясь снизить пыл моей родительницы, Алла, ― с Чичиковым вздорить опасно, да и не следует. Александр меня тоже не раз уже стращал. Он с ним однажды виделся на базаре и долго разговаривал. О чем была речь, муж не рассказал, но мне тогда досталось. На что супруг медлителен, но тут сразу же отреагировал, даже автомобиль не загнал во двор, ворвался в комнату, побегал-побегал, а затем бросился в сарай за вожжами».

«А что же ты не затеряла их, после того как Александр продал коня и купил машину? Ну, ты и бестолковая баба!».

«ДА-А-А, он не так уж и сильно бьет. Не знаю отчего, но мне даже нравится эта его трепка».

Жена двоюродного брата Александра за то время, которое я не видел ее с осени, очень сильно изменилась: «мешки» под глазами увеличились, да и морщин на желтушном лице прибавилось. Зад стал толще, массивные груди упали на живот. Зима ― нет работы на огороде, нет движения, и женщина, поковырявшись у печи, идет на диван под телевизор. Ей бы выбраться на свежий воздух, взять лопату и давай разгребать снег. Но нет этого снега ― большого, как в былые времена нашего детства. Нет. Хорошо, что землю закрыл.

Александр был под стать жене Алле, тоже увеличил свой вес из-за спокойной размеренной жизни: заказов на извоз раз-два и обчелся. Я его даже не узнал, встретив однажды у Федора в доме, правда, уже на выходе. Он мне тогда сказал, что богатым будет, а еще сообщил: «Придет весна и жирок, завязавшийся под кожей, быстро будет сожжен на благое дело в борьбе за новый урожай: картофель, морковку, свеклу, а еще соленые огурцы. Они, хотя и не часто, но, ох, как нужны под стакан, ― и мелко, рассыпчато засмеялся. ― Так что приходи, да и Федора с женой не забудь, прихвати с собой, у меня скоро намечается торжество ― день рождения, отметим на славу».

Однако побывать у Александра мне так и не пришлось, хотя я на то время все еще гостил в Щурово. Произошло следующее: я, отправившись на день рождения к двоюродному брату, зашел к Федору и Валентине. Мы договорились обмозговать и купить один общий подарок. Но тут внезапно брату позвонил главврач Григорий Семенович. Он сразу же поинтересовался обо мне и уточнил: уехал я в Москву или же нет. Федор радостно сообщил: «Да нет! Ты его вовремя застал. Позвонил бы днем позже и все, как говорят: «поезд ушел».

Я отправился по просьбе брата Федора, он меня слезно умолял: уж очень нужный человек был этот Григорий Семенович, ремонтировать ему компьютер. Отчего так срочно, узнал, лишь встретившись с главврачом лично.

Федор для того чтобы я как можно меньше затратил времени на дорогу указал мне короткий путь ― огородами, проводил и, открывая ворота, сказал: «Да ты еще успеешь и к Александру. Чуть что, если нас не застанешь, иди прямо к нему. Мы будем ждать. За подарок не беспокойся. Я с Валентиной куплю».

До дома Григория Семеновича я добрался быстро. Хозяин встретил меня у калитки: плотный среднего роста мужчина, широколобый со скуластым лицом, без головного убора, одетый в серое драповое полупальто, на ногах были добротные сапоги. Мы пожали друг другу руки. Главврач тут же пригласил меня пройти в его хоромы, открывая вначале калитку, затем двери коридора и, наконец, большой комнаты. В ней я снял куртку и уж, затем миновав арку, оказался в знакомом мне помещении. Оно было уютным и служило членам семьи для уединения, ― принять телефонный звонок или же самому его сделать, а еще устроившись у компьютера полазать в Интернете. Найти нужную информацию, распечатать или же что-то важное выписать на бумагу. Для этого было все необходимое под руками: ручки и листы бумаги.

Главврач, как и в прошлый раз, был в доме один, наверное, оттого мое знакомство с домом было ограничено, пройтись по комнатам не удалось. Однако присутствие женской руки я ощутил. Например, по цветочкам на подоконниках, по аккуратно развешанным и хорошо подобранным занавесям и шторам, да и многому другому. Правда, мне было не до того чтобы приглядываться: я пришел заняться ремонтом компьютера.

―Не знаю, что с ним случилось? Мне необходим Интернет, позарез, а он выдает черный экран, ― сказал главврач и показал рукою на свое чудо техники, стоящее на специальном столике.

Во время ремонта хозяин, то стоял у меня за спиной, то выходил куда-то минут на пять в соседнее помещение, а затем снова появлялся будто спрашивая: «Ну, скоро там, а?». И когда, наконец, компьютер заработал: экран монитора выдал знакомую для глаза заставку, удовлетворенно улыбнулся, потер руки.

Я подпустил его, и он тут же вышел в Интернет, «завис» ― быстренько отправив сообщения, затем не без труда оторвавшись от клавиатуры, пригласил меня в соседнее помещение. Я хотел было отказаться от угощения, но взглянув на часы и определив, что прокопался достаточно, поддался на уговоры, меня ничто не сдерживало: «Ласточка», рядом возле дома не стояла. А еще у меня была возможность побольше узнать о Григории Семеновиче. У него было героическое прошлое. В молодости он участвовал в ликвидации последствий Чернобыльской катастрофы.

Не зря хозяин отбегал в соседнюю комнату, не зря. На кухне я увидел стол. Он был накрыт мужской рукой и оттого прост: в одной тарелке находились кусочки масла, в другой колбаса и конечно, порезанное сало, а еще прямо на скатерти лежали куски черного хлеба. Графинчик небольшого размера, наполненный прозрачной жидкостью, стоял в центре. Два стакана и еще отчего-то солдатская алюминиевая кружка, наверняка, вывезенная Григорием Семеновичем из воинской части при увольнении, больше ничего лишнего.

Хозяин взял в руку графинчик и принялся неторопливо, я бы сказал, аккуратно разливать. Здесь выражение, что краев не видишь, не подходило, как-никак Григорий Семенович чудодействовал не с простой жидкостью, а особенной.

―Жена уехала навестить сына студента в Москву, ― сообщил мужчина, закончив «операцию» ― благостное дело: ― Он учится в университете, в этой самой «Плешке», где одно время работал на должности профессора Егор Гадай. Знаете такого. Учится неплохо. Я его устроил, хотя парень мне и не родной. А я вот? ― Григорий Семенович, слегка обвел рукой комнату, ― пока нахожусь весь в одиночестве. Интернет очень помогает связаться с ними. Телефон, это не то,  ― сделал паузу и, вздохнув, сказал: ―Да, вода в кране. Ну, это если вы запиваете, ― Главврач взглянул на настенные часы: ― Скоро придет из школы мой родной сын. Ребят, я не разделяю. Они для меня равны. У меня это второй брак. В первом ― тоже растет сын. Моего ― родного кто-то же воспитывает? Значит и я должен…. Вы со мной согласны? ― Я покивал головой и тут же взял в руку налитый стакан.

―Это хороший спирт, медицинский, ― сказал хозяин дома, поднимая свой и чокаясь со мной.

Я выпил и на время затаил дыхание, затем по совету Григория Семеновича подцепив кусочек масла вилкой, отправил его в рот, после съел кусочек сырокопченой колбаски. Пьянея, я успел заглянуть в глаза мужчине и заметил какой-то не понятный страх. Что-то его беспокоило, даже хороший «огненный напиток» не придал лицу румянца: бледность, присутствовавшая на момент нашей встречи, не ушла, а сохранилась и даже распространилась на шею и ниже, на ту часть тела, которая не закрывалась рубашкой.

Заметив мой взгляд, Григорий Семенович догадался о моих мыслях и неторопливо сообщил:

―Замотался я на работе, нынче год выдался тяжелый: нам неожиданно выделили деньги на ремонт поликлиники, больницы и дома престарелых, пришлось их тратить и непросто, а с умом ― пустить в дело, чтобы после не было каких-либо претензий со стороны правоохранительных органов. Знаете, сейчас за каждой государственной копейкой глаз и глаз нужен. Что-то не так и посадить могут. А на старости лет в тюрьму идти не хочется. Так что устал я, как черт, надо бы в санаторий съездить, подлечиться и отдохнуть. Есть одна мыслишка купить у берега Черного моря в Сочи домик, там климат мягкий… Для здоровья полезно.

―Ну, это летом? ― спросил я.

―Ну, да, летом, а может и…, ― главврач не договорил, махнул рукой и предложил мне еще раз выпить за все хорошее, разлил остатки графинчика, поднял стакан. Я тоже поднял, при этом в голове мелькнула мысль, что к Александру не пойду. А весной уже встретиться запросто так не было возможности: двоюродный брат с женой все время уделяли огороду. Оно и понятно ― их, да и многих других жителей сельской местности, земля очень выручала. Без нее не проживешь.

Домой я добирался неторопливо, чтобы скрыть свое опьянение. Мне хватило где-то полчаса. Появившись на глазах у матери, я маячил недолго, отказавшись от ужина, отправился прямо в постель, а затем и на второй уровень существования. Рюмка, другая, третья алкогольного напитка значительно сокращает время подготовки и перехода в виртуальное состояние.

Я, проболтавшись по черноте ночи, снова столкнулся с главврачом, но не с ним лично, а с его тенью ― репликой. Она выглядела намного четче, чем это бывает у здоровых людей. Затем мне попалась и тень его жены. Хотя она и гостила в то время в столице. Женщина была рядом с мужем. Она переживала за его здоровье. Через миг возле нее мелькнула тень еще одного мужчины. Понятное дело: он был ее первым мужем. Я уцепился за этого мужчину и вышел на женщину, случайно коснувшись ее, испытал трепет, меня стало затягивать, я чуть было не увлекся ею, но тут неожиданно перед глазами предстал Федор Михайлович Достоевский. Я обрадовался встрече с классиком, поздоровался с ним, открыл рот, чтобы спросить, чем обязан, но он, приложив палец к губам, сам обратился ко мне:

―Семен Владимирович, я обыскался вас. Мне нужна помощь. Не могу никак выйти на Николая Васильевича. Сами знаете, сейчас Украина вся в огне. Помогите мне старику, выведите к Мэтру. У меня к нему очень серьезное дело.

―Хорошо, но я не понимаю вас, отчего вы не воспользовались бричкой Павла Ивановича Чичикова? ― сказал я и посмотрел на классика. ―Зачем было отправляться пешком?

―Да пытался, но не получилось. Даже «Шинель» не помогла. Я не поленился, разыскал в своем гардеробе и одел. Ну конечно, она на много хуже той, которая была у Акакия Акакиевича…. Да и я одел ее лишь для того чтобы отличаться от современного человека. Наверное, за это Николай Васильевич на меня и обиделся, а еще за одно нелицеприятное высказывание в его адрес по поводу одноименной вещицы, ― хмыкнул Федор Михайлович и продолжил: ― Представьте, ходил-ходил и все вокруг, да около. Может по причине того, что в настоящее время «майдан распивает коктейли Молотова», «дышит огнем и дымом», грозится пулями и палками русскому человеку и не только русскому…. Наши границы с Украиной не зря усилены, ― вон, танки стоят. А может все прозаично: у человека одна нога короче другой, вот и кружил. Хотя могли и черти меня водить. Ни для кого не секрет, что Николай Васильевич по молодости якшался с этим отродьем и знает их как облупленных, ― Федор Михайлович поправил рукой растрепавшиеся волосы и уставился в землю.

Значит, у него ничего не получилось, неужели так плохи дела на Украине и Николай Васильевич не в духе ― не желает никого видеть. Замкнулся в себе. А может быть, он встречается тет-а-тет с кобзарем Тарасом Шевченко. В реальной жизни он его не замечал: понятное дело был на одной ноге с Александром Сергеевичем Пушкиным…. Что же можно попробовать и если удастся, то и помочь Федору Михайловичу. Но прежде я предложил классику обозначиться у огромного-преогромного дуба. Он был люб не только мне, Тургеневу, но и Мэтру. Федор Михайлович возражать не стал и тихим голосом сказал:

―Ну что же, ведите Семен Владимирович. Я уже слышал об этом дубе-исполине и с удовольствием покручусь возле него!

Хватило мгновенья и вот мы уже сидели на исполине. Дерево было частично располосовано бензопилой на части, однако, до комля пильщики так и не добрались, лишь слегка покромсали его могучую крону.

―ДА-А-А, ― похлопал рукой по дереву Федор Михайлович, ― жалко дерево. Жалко!

―Оно давно бы уже было увезено и продано на дрова, но не так-то легко его распилить, затем расколоть и, наконец, ― загрузить на телегу. Кадаш ― бывший работник щуровского лесничества занят, ищет технику и работников, однако техники нет, нормальных людей тоже ― пьяницы кругом или как их моя мать называет: «мертвые души». Найти среди них работягу, ох, как тяжело. Павел Иванович мог бы помочь этому самому Кадашу ― например, черта подрядить, но мужик, который год молится Богу и на сговор ни за что не согласится, хоть режь его. Так что лежать этому «великану» до скончания времен. Вот так!

―ДА-А-А, ― многозначительно сказал классик с опущенной ниц головой: «Что же это у нас такое, получается? …. В двадцатом веке фашисты Германии поиздевались над славянским народом, а в двадцать первом славяне ― в лице хохлов займутся этими самыми немцами. Мало им не покажется. Москали ― это все фигня! На них злоба у хохлов временна, всего лишь для прикрытия. Главное завоевать власть, все равно с чьей помощью, пусть и Фрица в юбке, а еще заморского дурака в цилиндре. Дядя Сэм был очень интересен на карикатурах советских газет. Загляденье. Для того чтобы вбить клин между русскими и украинцами эти господа и в Европе, и в Америке не откажутся и запустят станки для печатания денег. Давайте «стахановцы» приближайте свой крах. Пусть прольется деньгопад на майдане русского города Киева. Давайте… Я же займусь теми, что заполонили второй уровень существования. Мне работы хватит на долгие-долгие годы. Я разберусь, что и как!».

Федор Михайлович спрыгнул в темноту. Я тоже, и напрягшись, представил летящую тройку лошадей, несущуюся по бездорожью, и тут же до нас донесся еле слышимый стук копыт.

―Люди, что те деревья, ― сказал классик. ― Для русских, родным, можно назвать дерево ― березу, а для украинцев ― я бы выбрал обычную вербу. Бандеровцы люди не ординарные и на втором уровне существования им придется надолго задержаться. Их будет непросто отсюда выпереть в Ад кромешный. Для этого необходимо их души привести в надлежащее состояние, ― выражаясь их же словечком ― зачистить, или же подвергнуть люстрации ― мы помолчали, затем классик взглянул на меня и продолжил: ― Мэтр, Семен Владимирович мог бы мне помочь без всяких там «кошечек и собачек», как в вашем случае с Алешенькой, попросту трансформировать на время черных людей из известной сотни майдана в обычный лес. Правда, до этого я должен буду подвергнуть их тщательному контролю: мне необходимо избавиться от людей случайных, оказавшихся на площади по недоразумению. Они мне не нужны.

Мысль Федора Михайловича мне понравилась. А что? Пусть потомкам новых бандеровских формирований, отошедшим на второй уровень существования и разгуливающим в настоящее время на майдане, с дедами-извергами, которых, казалось, некогда уже расправилась Красная армия, ― мой отец тоже с ними воевал, аж до сорок седьмого года, ―  природные силы: ветра, и резкие перепады температур пообломают ветки. Будут знать.

А уж потом ― Ад, только Ад: колонной туда, куда ушел Гитлер и его приспешники. Там им и место.

Топот лошадей становился все громче и громче ― приближался, и когда из темноты вынырнула бричка, я выкинул руку и Достоевский ухватился за нее, через мгновенье мы сидели внутри, и тройка во весь опор мчалась в сторону Украины, на родину Гоголя.

Федор Михайлович изъявил желание объехать взбудораженные бандеровцами города Малороссии и я, перемолвившись с Павлом Ивановичем, при подъезде к усадьбе Мэтра тут же спрыгнул с брички в темноту.

―О-го-го, вперед залетные…, ― прокричал Селифан, тройка, описав полукруг, исчезла.

Неторопливо, я пошел по алее в направлении дома Мэтра. Он выделялся черной тенью на красном небе. Однажды, в далеком детстве я с родителями до ночи загостился у дедушки и бабушки и выбравшись в ночь чтобы отправиться домой, был напуган заревом, тогда часто случались пожары, однако сейчас ситуация была совершенно другой. Горело ― все небо ― жизнь целого народа. Покачав головой, я поднял глаза и увидел Мэтра. Он уже ожидал меня и с грустной улыбкой в усы, легким жестом руки пригласил пройти вовнутрь помещения.

Мэтр был обеспокоен. Я не мог его успокоить. Да и вряд ли мне следовало это делать. Жизнь успокоит.

―Что же это получается? Украина гибнет на глазах у всего мира, ― услышал я тихий голос Мэтра.

―Да, это так! Однако Россия пусть и одна, но защищает украинский народ. Защищает его на деле. В отличие от США, поставляющей Украине оружие, что означает смерть, машины из России везут муку, крупы, сахар, мясо, стройматериалы, медикаменты ― все для жизни. Взамен мы получаем от кого не попадя. Некоторые из правителей государств снисходят до личностных оскорблений в адрес нашего президента. Например, премьер-министр Великобритании ― в прошлом страны пиратов, хотя какая она Великобритания ― я бы назвал ее Малобританией с завышенными амбициями грабителей. То же мне лорд нашелся… Иной российский пьянчужка, например, известный вам Галстук культурнее его будет. Президент Австралии, тот даже за грудки готов был взять нашего лидера страны на саммите «двадцатки» в Брисбене, и взял бы, но, когда узнал, что на соревнованиях в Японии ему по каратэ присвоили восьмой дан, сильно струхнул, не оттого ли сам навстречу не вышел, а отправил замминистра обороны. Напугали его еще и российские военные корабли, неожиданно появившиеся в южной части тихого океана. Затем неожиданно разыгравшийся после отъезда президента России ― тайфун чуть было не свел его в могилу. Да-а-а, забыл империалистический мир нашу «Кузькину мать», забыл. Ну да ладно будет необходимость можно и напомнить… ― я намеренно сделал паузу, чтобы уйти от глобальных проблем к более простым, затрагивающим героев книги Гоголя, да и моих тоже.

―Николай Васильевич я доволен, что мы одни и хочу задать вам вопрос. Он касается Павла Ивановича Чичикова.

―Ну, что же Семен Владимирович, я не против и готов ответить. Мне понятно ваше любопытство: во время посещений родительницы он, мой герой, уж очень часто попадается вам на глаза. Я вам расскажу все об этом господинчике. Так вот, одно время его дед Листах был у меня конюхом, по книге ― это Селифан. А я, исполняя роль главного героя, вальяжно сидя в бричке, разъезжал по просторам бывшей Российской империи, что тот Чичиков. Но однажды, этим Чичиковым для меня неожиданно стал внук Листаха, хотя старик и неплохо справлялся со своей должностью возничего. Но что поделаешь, отправившись на тот свет, тут же запросился в рай, и мне пришлось его уважить. Отработал по полной. Внук же, придя на смену деду, став конюхом, отчего-то не пожелал от «а до я» исполнять свои обязанности, ― его очень прельстила должность Павла Ивановича Чичикова, ― я так думаю, во спасение винной души неожиданно для меня он взял в штат вначале Петрушу одного из потомков убийц, погубивших в Щурово семью. Слюнявая ― Надя она охотится не затем человеком. Дался ей Стопарик бывший ваш одноклассник. Ее в заблуждение ввел никто иной, а внук Листаха. Не знаю, отчего он прикрыл Петрушу. Хотя прикрыть его сложно ― воняет от него за версту. Затем на горизонте мелькнул Селифан, раз, другой и прилепился. О делах или лучше сказать о проделках внука Листаха я узнал, когда однажды попросил его заложить бричку и увидел на козлах двух незнакомцев. Кто это? ― спросил я, ткнув пальцем сначала в одного, затем в другого. Он ответил. Я снова задал вопрос: «Ну, а ты теперь у меня за кого служишь? ― Он помолчал, и мягким голосом моего героя Павла Ивановича ответил: ―Ну, я за этого…, за этого, как его? ― и снова замолчал, уставившись на меня.

―Я знаю, что он сказал после признания: «Негоже вам Николай Васильевич подменять Павла Ивановича Чичикова. У него давно уже своя жизнь! Он ― вы и не вы! Так ведь? ― я взглянул на Гоголя и продолжил: ―При необходимости, вы Николай Васильевич можете без труда воспользоваться тройкой единолично…. Никто вам не запрещает. Чуть что: О-го-го, залетные и вперед!»

―Да, Семен Владимирович, да! ― сказал приглушенно Гоголь и уставился в глиняный пол. ―Я с вами полностью согласен. Хотя мне в настоящее время нелегко разъезжать по стране в бричке. Наверное, правильно я сделал, что однажды отдал бразды правления тройкой внуку Листаха. Он человек другой эпохи и оттого ему легко предвидеть будущее страны. Жизнь не позволила мне закончить вторую книгу. А все оттого, что я захотел закончить повествование о своем герое триумфом добра и человеколюбия. Я долго копался в религиозной литературе, изучал библию, посетил Оптину Пустынь, разговаривал со старцами и праведниками, однажды даже побывал на родине у Иисуса Христа в Палестине. Федор Михайлович, хотя он и не очень лестно высказался о моей «Шинели», да ладно, так вот он настоящий богов любимец, он, в своих сочинениях поднял такие темы, такие темы! Да у него в каждой книге живет Создатель. А у меня, вопрос?

Николай Васильевич умолк и поднял голову, своды тут же разверзлись. Мэтр долго рассматривал красное небо, затем не выдержал и выкрикнул:

―Мой мститель человек из народа ― Акакий Акакиевич. Вы его знаете Семен Владимирович. Он небезосновательно ходит по второму уровню существования, он ищет того, кто снял с него шинель ― забрал нажитое непомерным трудом… Да убоятся его непомерно богатые ― грабители олигархи и менее богатые, захватившие заводы и фабрики незаконным образом. Народное добро должно быть возвращено народу. Что я скажу о Павле Ивановиче Чичикове. он мог быть добрым человеком, однако честным при той жизни, которая его окружала, и которую он был вынужден вести ― никогда. Желание разбогатеть тому причиной.

― А сейчас что творится? Уму непостижимо. Павел Иванович и при этой, нашей жизни ничего не сделал бы, не по силам ему это, ― а вот олигархом он мог стать запросто, например, подобно Камойскому, ― влез я, но Мэтр, будто, не заметив моих слов, продолжил: ― Я должен был во второй книге похождений о Чичикове убить своего героя, так как я убил Андрия в повести о Тарасе Бульбе, убить своими руками, тем самым я бы возможно изменил будущее Украины. Изменил, хотя бы по причине того, что не нашлось бы в будущем людей, симпатизирующих моему герою. Я бы этим примером сбил спесь с алчных до богатства будущих поколений. За какие-то двадцать лет самостоятельности моя малая родина неузнаваемо изменилась. Правители Украины, разворовывая свой народ, нанесли ущерб и русскому народу, слезно прося по льготным ценам сырье из России и ладно бы на пользу, а то в ущерб: они противопоставили москаля и хохла друг другу. Меня противопоставили поэту Шевченко, лишь оттого, что он несколько больше уделял внимания украинскому языку. Его в пропагандистских целях однажды объявили создателем украинского гимна, где не русский народ являлся братским, а отчего-то польский. Хотя я не против поляков. Они по крови тоже наши братья. Тарас Шевченко, видите ли, желал лучшей доли своему народу и участвовал в Кирилло-Мефодиевском братстве, он принял за него мученичество. Федор Михайлович Достоевский тоже принял мученичество, но и что из того? Он ведь не стал Пушкиным. ДА-А-А! Не может моя Украина быть самостоятельной, не может! Это понимал гетман Богдан Хмельницкий. Об этом говорил и Скоропадский. Правда, Польша отныне тоже несвободна, слаба духом, иначе бы не примкнула к Евросоюзу. Теперь она исполняет немецкие указы из Брюсселя. Шляхтичи имели возможность царствовать в Москве. История давала им шанс, но местечковое мышление не позволило, может обычная алчность шляхтичей, ― оттого и потеряли власть. Немка Екатерина ― нет, но она немка. ― Не зря немцы в настоящее время заправляют Европой, не зря, ― влез я. ― Николай Васильевич взглянул на меня и тут же продолжил: ― Нет правителей на Украине самодостаточных. Они на словах украинцы, а на самом деле люди, потерявшие родину. Им бы на трон царя, настоящего царя, ― Грозного. Можно и Сталина. А сейчас что? Безмолвствует народ. Оттого на смену первым президентам ворам пришли президенты бандиты ― олигархи. И что обидно их поддерживают. И кто? Те, которые когда-то поддержали Гитлера. Достаточно взглянуть на нынешние результаты голосования на заседании в ООН против фашизма. Мир снова не понимает опасности, грозящей человечеству. Не зря отделился Крым, теперь очередь за отделением областей в массе своей говорящих на русском языке, ― после того, что происходит на юго-востоке страны ― сотни убитых, иного быть и не может. То, что распалось ― распалось. Будет Новороссия. Что дальше? Украине нечего смотреть на Германию. В Евросоюзе она будет иметь второстепенное значение, а вот вместе с Россией страна приобретет значимость и вес. Но для этого нужен герой! АУ-У-У, где ты герой Украины, приди и соедини наши народы!

―Да! Я согласен. Нужен герой. Но это не «днепропетровский жид», «шкодящий» у «шоколадного зайца» за спиной, оплативший «зимний майдан», а теперь, дающий деньги на кровавые безобразия в Новороссии. Мне что тот, что другой своими делами напоминают Мазепу, они думают не об Украине, в любой момент готовы сорваться и убежать, туда, где у них спрятаны в банках деньги, не зря сидят на узлах и смотрят в сторону Евросоюза. Никому из них не поставят памятник, как Богдану Хмельницкому, ни чьим именем не назовут улицы городов, сел и деревень. Людей ждет «женщина с косой». Она страшной походкой пройдется по стране, она! …Жалко! ― сказал я и, попрощавшись, направился в сторону границы, оглянувшись, я увидел несущуюся на меня тройку Павла Ивановича Чичикова, рядом с ним находился Достоевский. Бричка была доверху заполнена бесами. Один из них выделялся, он размахивал автоматом и кричал: «Ну, кто хочет забрать у меня оружие? Кто? А? Заберите, попробуйте!».

«Наши ― это ведь не только те, что режут и жгут…. Я их всех сосчитал. Учитель, смеющийся с учениками над их Богом и их колыбелью уже наш. Адвокат, защищающий убийцу уже наш.  Школьники, убивающие мужика чтобы испытать ощущение ― наши…».

―Тьфу ты, ― сказал я, сделал шаг в сторону и перекрестился. Чертовщина, кругом сплошная чертовщина, чистого места нигде нет. Того гляди, на Черта наткнешься. Не дай Бог!