Мёртвые души

На дворе было утро. Солнце, заглядывая в окно через приоткрытую штору лезло в глаза и не только, разгораясь огромным ярким костром, торопилось подсушить влажную землю и ничего не оставить от бушевавшей только что несколько часов назад ― ночью, большой грозы. Для моей работы: я собирался покрасить дом, ― это было просто необходимым условием, иначе труд не принесет желаемого результата, будет насмарку. Я, своей неторопливостью, пока умывался, завтракал, выслушивал мать, а затем подбирал и натягивал на себя старенькую одежду, дождался того, что светило поднялось, и температура тоже. Выбравшись из дома, я с задумчивым видом обошел его по периметру и решил начать работы с фасада, а уж затем продолжить их во дворе. Для подготовки стен под покраску я притащил из сарая лестницу и, установив ее, забрался под самый фронтон здания. Вооружившись железной щеткой, я принялся обдирать шелушившуюся старую краску. Довольно скоро мне понадобились и другие инструменты, так как я обнаружил, что некоторые из швов недостаточно прочны и сыплются. Причиной явились обычные осы, устроившие для себя в кладке многочисленные гнезда, а также другие насекомые мне незнакомые. Для их удаления я воспользовался шпателем и острым шилом. Одолевая квадратные метры, я увлекся и не заметил, как у дома неожиданно появился сосед по прозвищу Стопарик. Не знаю, чем я его привлек. Он, выбравшись за калитку, с трудом, но перебрался через слегка возвышавшуюся трассу и минут пять стоял, переступая с ноги на ногу, пытаясь сохранить равновесие, наблюдал за моими действиями, пока я случайно не опустил вниз глаза и не заметил его.

―Бог в помощь, Семен Владимирович! ― тут же донесся до меня его мягкий голос. Затем Стопарик поздоровался. Я ответил на приветствие и неторопливо спустился с лестницы вниз, прошелся до скамейки, которую когда-то сам поставил, следом за мной несколько шагов сделал и Стопарик. Мы присели на морщинистую от старости и изрезанную ножами доску, прямо на инициалы и на даты, оставленные в прошлом ребятней, желавшей понять бег времени и начали разговор, причем начал его я, чтобы как можно скорее отвязаться от соседа. Не до него было.

―Давно уже вот не красили. Надо будет привести дом в порядок. Вот занимаюсь, ― сказал я, лишь, для того чтобы что-то сказать. Я хотя и слышал о том, что Стопарик мой бывший одноклассник, но никак не мог его припомнить, сколько не тер лоб, детство не отдавало, держало в себе этого невысокого ростом седовласого еще крепкого на вид мужчину.

―Давно из Москвы? ― спросил Стопарик.

―Да около двух недель уже будет, ― ответил я. Затем мой собеседник отчего-то поинтересовался о моей семье и не преминул спросить про дочь Елену Прекрасную. Я удивился, но ответил. Мужчина тут же объяснил:

―Моя дочь и ваша ― дружили. Летом, во время каникул, они вот здесь, у окон дома под ветвями каштана, довольно часто играли в школу. Моя бывшая жена учительница, да и у вас супруга, как я знаю, тоже преподает в школе. Этим все объясняется, ― помолчал и продолжил: ― Вот этот дом видите? ― махнул рукой через трассу, я взглянул на добротное деревянное строение, ― Раньше был весь мой. В нем жили я, моя жена, дочь и сын, а сейчас мое место существования в левой его части. Со мной обитает еще Галстук. Думаю, вы с ним знакомы?

― Да, я тут вчера чуть было на него не наехал. Слава Богу, вовремя остановился, ― надавил на тормоз.

―Да надо было придавить, ― шутливо сказал Стопарик и удовлетворенно засмеялся во весь рот, показывая гнилые неухоженные зубы. Затем на какое-то время затих и, собравшись с мыслями, снова открыл рот: ― Галстук у меня живет совсем ничего, месяца два. Он тут прозябал у одной женщины. Она забирала у него всю пенсию, даже на выпивку не давала. Вот мужик и не выдержал ее наглости. Убежал. Я пустил: жить на что-то надо. ― До меня донеслось: «не жить, а пить». ― У него пенсия и она нас обоих выручает. А то я свою, ― мы идем на пять лет раньше, как никак Чернобыльская зона, ― все не оформлю. Из-за этих пьянок, времени нет, чтобы мотаться по разным там учреждениям, ― Стопарик старался быть со мной откровенным, как я после понял просто бравировал своим положением. Причина была, отчего он не торопился оформлять пенсию. Я о ней узнал позже. А тогда я не понимал его и даже попенял мужика, чтобы однажды съездил в Климовку.

―Да, ладно как-нибудь съезжу, ― сказал Стопарик в ответ и продолжил: ― Так, на чем я остановился? Ах да. Так вот в правой части дома живет Февраль другой мой приятель собутыльник с женой и дочерью. Сына он…, ― мужик осекся, а затем, поправился: ― не он, а его жена спровадила в армию, на исправление: пить стал, похлещи отца, да еще и приворовывать. Дома такой не нужен, даже для работы на огороде, вот так! Правда, Февраль числится у меня в соседях нечасто, его супруга Анна женщина строгая и не раз уже мужика выгоняла из дому после того, когда сама закодировалась от водки и перестала пить. Иначе бы у нее дочку забрали. Так вот он, то у нее живет, то у матери пенсионерки в Фовичах. Там у нее дом. На этот дом глаз положил наш благодетель Чичиков. Я думаю, заберет. Дай время. Февраль тут случайно обмолвился, что Павел Иванович подталкивает его забрать мать к себе на жительство.  Я думаю, Анне пенсия свекрови не помешает. Жизнь здесь у нас не стоит на месте: бьет ключом больно и в основном по голове,― сказал Стопарик, криво усмехнулся: ― Был вот с утреца у Оксаны. Не поленился, сгонял. Так она зараза, даже на порог не пустила, вытолкала за калитку. Понятное дело: у нее самой неприятности, сцепилась с родственниками Федора за дом мертвой хваткой. ― Я знал, куда клонит мой бывший одноклассник, и приготовился дать отпор. И не напрасно. Он сделал глубокий вдох, и умоляюще взглянув мне в глаза, задал давно приберегаемый для меня вопрос:

― Опохмелиться, у тебя не будет?

―Откуда? Я же не пью, ― не задумываясь, ответил я. ―Да и тебе не советую налегать на спиртное. Ты ведь еще со вчерашнего дня не отошел, пытайся потреблять умеренно. Глядишь, жена вернется. Да и дети, они, наверное, уже взрослые, признают тебя, потянутся.

―Я свой выбор уже сделал. Моя жена Светлана, однажды сказала мне: «или я, или водка?».  Понятно, ― выдохнул он с сожалением, поднялся и медленно развернулся, чтобы уйти, а затем вдруг остановился:

―Семен, послушай, а может, тебе нужна помощь? Так я мигом соберу ребят. Трубы здесь у многих горят. Вчера на сорок дней ходили. Прощались с Федором Шуварой. Проводили по полной программе, ― Стопарик чувствовал себя не комфортно, оттого и пытался раскрутить меня на деньги. Цель у него была одна: во что бы то ни стало обзавестись бутылкой сивухи.

―А что скажет Павел Иванович Чичиков? ― неожиданно спросил я, надевая рабочие перчатки.

―Что-что? Он нам сегодня не указ. Ты разве не знаешь? Умчался Павел Иванович в неизвестном направлении, возможно, сейчас находиться в Фовичах или же в Рюковичах, цыпочек щупает, а то может и …. ― Стопарик не договорил, но я услышал, застрявшие у него в горле слова: ― «у Губернаторши пьянствует». ― Мой бывший одноклассник махнул рукой и после небольшой паузы, объяснил: ― Мы у него не одни. Нас пьяниц по России о-го-го сколько, ― повернулся и сделал шаг в сторону трассы. Я увидел Галстука и чтобы не убивать время на пустые разговоры еще и с ним, бросил: ― Ну, давай! ― и, отвернувшись от Стопарика, быстро забрался на лестницу. Находясь на высоте, у самого фронтона дома, я принялся интенсивно орудовать железной щеткой, при этом искоса наблюдая как за одним, так и другим мужчинами. Они сошлись на трассе и, стоя друг напротив друга, слегка покачиваясь, начали свой неторопливый разговор. До меня, донеся вежливый голос Галстука:

―Ну, как, не удалось? ― спросил он у Стопарика, тот в знак отрицания помотал головой. ― Тогда, я предлагаю взять корзины и айда в лес, за грибами, наберем, сдадим нашему бизнесмену Литвину, затем … ― Я, недослушал до конца фразу, но понял, что выход мужиками найден и неплохой: шатаясь по лесу, хоть протрезвятся. Здесь в Щурово многие промышляли сдачей грибов. Особенно на ура шли лисички. Их, как я слышал от брата Федора, отправляли в Польшу на переработку. В этом продукте лесов был обнаружен какой-то компонент, придающий косметическим средствам омолаживающие свойства. Что еще? После обильного дождя мужики должны были быстро управиться с поставленной задачей и получить деньги на выпивку. Я уже представлял себе картину, как они напьются этого проклятого зелья и подобно собакам или кошкам в жаркую погоду будут валяться где-нибудь на травке, мирно сопя носами.

По трассе проехала большегрузная машина, затем еще одна. Я, взглянул на дорогу: пусто, никого. Вот и смена декораций: только что стояли два мужика, разговаривали, и вот уж их нет.

Я был предоставлен сам себе. Правда, недолго. После ухода мужиков: Стопарика и Галстука, неожиданно появилась мать. Она прошлась, осмотрела мою работу, а потом сказала:

―Ты тут со Стопариком разговаривал, так он мужик что надо, главное не вор, когда была работа, жил прекрасно, это после оказался не удел и скатился. Светлана, жена не выдержала его частых попоек, забрала детей и ушла к отцу и матери, ― родительница помолчала, затем, будто что-то вспомнив, усмехнувшись, сказала: ― А ты весь в отца. Тот тоже не любил, чтобы посторонние люди находились в усадьбе. Если к нам кто-то и приходил, то его обычно встречали у калитки или же прозевав, разговаривали с ним у крыльца, при необходимости провожали в дом не далее прихожей, предлагали стул, а затем по окончанию беседы провожали, выводя за калитку. Шастать во дворе бесконтрольно могли лишь только проверенные люди ― свои, или же те, которым мы доверяли.

Мать ушла, а я продолжил работы и еще часа два возился, шкрябал стены, затем отправился обедать и снова вышел на улицу. На трассе я увидел Галстука и Стопарика. Они шли довольные: карман белого летника у Галстука топорщился, явно из-за, находившейся в нем бутылки. Что меня еще заинтересовало: за мужиками, неуклюже переступая ногами, торопился Бройлер. Возможно, он увидел друзей из окна своего дома и, как говорят в подобных случаях, желал «сесть на хвост». Мне нужно было спуститься вниз и переставить лестницу, но я решил не торопиться и дождаться момента, когда эти трое сойдутся и начнут разговор. Зря, так как Бройлер неожиданно увидел меня под фронтоном дома и тут же направился в мою сторону, при этом, попросив мужиков не торопиться с распитием бутылки, подождать. Стопарик промямлил что-то похожее на «угу» и, сойдя с трассы, повел Галстука к себе домой, а я торопливо спустился с лестницы и, переставив ее, стал ожидать Фуриного сына.

―Здравствуйте, ― поторопился с приветствием широкоплечий угрюмый мужик неопрятно одетый в сапогах сорок последнего размера и тут же наступил мне на ногу. ― Я к вам с просьбой, ― сказал он и протянул для пожатия заскорузлую руку. Я выдернул свою ногу и, не скрывая брезгливости, нехотя пожал то, что было мне представлено. Мужик ничего не заметил. У него была определенная цель озадачить меня. Он тут же без лишних слов, принялся уговаривать:

―Я знаю, у вас есть машина. Мне очень нужно съездить в Мамай, ― там, в этом поселке у моей жены Нади есть дом, хочу забрать баллон с газом. Не на чем готовить еду. Отвезете? Я заплачу, ― сделал паузу и продолжил: ― Надя тоже поедет с нами, она должна получить пособие. Я, не обману, тут же сразу у почты и рассчитаюсь. Я бы не просил, но он, ― кто он, Бройлер не назвал, ― он, уехал. Может это и к лучшему. Да, не беспокойтесь, часа за два мы управимся. Только, ― мужик приложил палец к губам, ― ему ни слова. Иначе мне несдобровать.

Я не знал, что ответить, торопливо искал причину чтобы откреститься от Бройлера, но не находил ее. Он ждал. Хорошо, что в этот момент меня привлек стук в окно, я увидел родительницу: она махала рукой, призывая зайти в дом. Я тут же оживился и попросил Фуриного сына подождать, а сам бросился к калитке.

Дома, едва я вошел в комнату и закрыл за собою двери, мать, неожиданно схватив меня за руку, принялась шептать:

―Ни в коем случае не связывайся с этим пьяницей, Бройлером, иначе ты наживешь себе врага в лице Павла Ивановича Чичикова. Скажи ему, что нет бензина или еще что-нибудь придумай, словом отправь куда подальше. Иди…,― и мать подтолкнула меня к двери.

Неторопливо, в раздумьях, я вышел на улицу. Сосед сидел на скамейке, ждал меня. Я уселся рядом и долго молчал, собирался с мыслями.

―Ну, что, поедем? ― спросил Бройлер и заглянул мне в глаза: я нехотя позволил ему это сделать.

―Да, можно съездить, ― ответил я и замялся, ― правда, есть одна проблема: у меня мало бензина, километров на пятнадцать пути, не больше, могу не дотянуть до заправки. Может вначале нам отправиться в обратную сторону ― на таможню, это ближе, там залить бак и уж затем только в Мамай, но тогда это уже займет…, ― я замолчал, делая вид, что подсчитываю сколько.

―Мы не успеем, закроется почта, и Надя денег не получит, ― сказал Бройлер и опустил голову вниз, уставившись на сапоги. Он их носил даже летом. Возможно, по привычке или же оттого, что у него не было другой обуви.

― Может, ты найдешь кого-нибудь другого или же просто вызовешь такси. Сходи к Алине, она часто пользуется: ездит в Климовку, у нее наверняка в записной книжке есть номер телефона. Позвонишь, и минут через пять-десять машина будет стоять у твоего дома…

―Да, да, да, ― согласился со мной сосед и, опустив голову, долго молчал, не двигаясь, будто его парализовало или же он заснул. Я не знал, что делать. Пойти работать я не мог, что-то ему говорить был не в состоянии. Меня спасло то, что у дома резко затормозила черная иномарка и широко распахнулась дверь. Я поднял глаза и увидел Павла Ивановича Чичикова. Где-то в глубине салона сидела Надя, так называемая жена Фуриного старшего сына ― Слюнявая.

Не то чтобы толстый, но и не тонкий, не старый и не молодой человек строгим голосом приказал:

―Вась, давай быстрее забирайся в машину. Мы торопимся. Нечего разглагольствовать! ― Да у него, у этого Бройлера, как у людей, есть, и имя мелькнуло у меня в голове.

―Извини, ничего у нас с тобой не получилось, ― сказал с грустью сосед и поднялся со скамейки при этом, не заметив, он снова наступил мне на ногу. Я не успел ее вовремя отдернуть. Ну, прямо медведь какой-то, а не человек, ― подумал я, ― все ноги мне отдавил.

―Ну, я пошел, ― сказал мужчина, стоя у меня на ноге и двинулся вперед. Я вздохнул, и посмотрел ему вслед. Васька нехотя забрался в салон машины и сел рядом с Надей. Дверь, словно тюремной камеры необычайно громко захлопнулась, автомобиль резко рванул вперед, развернулся и в считанные секунды исчез из виду.

Меня спасло чудо. Мать была права в том, что мне не следовало сталкиваться с Чичиковым. Он темная лошадка. Одно дело жать ему руку, разговаривать с ним о своих книгах и вообще о чем-нибудь не существенном и другое становиться на пути, задевая интересы этого у себя на уме господина. Я мог закрыть себе путь к Николаю Васильевичу Гоголю и не встретится с ним. Надеяться на Ивана Сергеевича Тургенева не следовало, достаточно было того, что он подсказал мне каким образом я могу попасть в Васильевку-Яновщину и лицезреть этого знатного малоросса и не только, разговаривать с ним. Я должен был еще раз попробовать забраться в бричку Павла Ивановича Чичикова внука Листаха и пусть меня несут пристяжной Чубарый, коренной Гнедой и каурой масти Заседатель по столбовой дороге в непогоду, заволокшей чернотой небо и землю. Пусть несут. Я буду в восторге кричать: «О-го-го, привет тебе искромсанная от неурядиц и распрей измученная Россия! Привет! Твой день грядет! Ты поднимешься с колен, обязательно поднимешься и станешь как прежде могучей, непобедимой в веки веков!» ― и ожидать встречи, встречи с Николем Васильевичем Гоголем великим русским писателем.

Из дома, что напротив, выбрались Стопарик и Галстук. Они долго стояли и смотрели вслед умчавшейся машине, при этом о чем-то бойко разговаривали. Мужики были необычайно довольны. Оно это довольство расплывалось у них по щекам слащавыми улыбочками, понятное дело: им самим, раздобытого у Тусихи самогона было мало, а тут, объявившийся «нахлебник» от «жажды», что та рыба на берегу открывал и закрывал рот. Он бы сильно поубавил пластиковую посудину. Так что его отъезд был на руку этой парочке.

―На всех не напасешься, ― сказал громко Галстук. ― Я понимаю, что нехорошо обходить товарища, но какой он нам товарищ: сам не раз нас прокатывал. Это я славно придумал, что позвонил Павлу Ивановичу. Славно…

На следующий день я снова приступил к работе, но недолго оставался в одиночестве: пришел Февраль. Минут десять я «мариновал» его, не спускался с лестницы, пока он не попросил меня:

―Семен Владимирович, можно тебя, есть дело!

―Ну, дело, так дело, ― ответил я и устроился рядом с ним на скамейке. Он, не здороваясь, сказал:

―Может, в банчик перекинемся, ― и показал мне колоду потертых грязных карт. Я помотал головой и поднялся. Февраль поторопился усадить меня на место. Я сел без сопротивления. Ждал, что он мне предложит еще. Было интересно, что за тип такой, насколько богат на выдумку.

―Да это я так сказал, понимаешь, хочется выпить. Ты же мне запросто так не нальешь стакан? ― мужик поднял на меня глаза.

―Конечно, нет, ― ответил я. ― Кто ты мне такой? Человек, живущий, напротив. Да ты и младше меня. Подумай, зачем мне спаивать малолетних, ― со смешком сказал я и взглянул на Февраля.

―Ну, ладно, согласен. Да я и не нарываюсь на угощение. Я хочу тебе что-нибудь продать. Вот послушай, ты же здесь у нас неслучайно? Тебе, наверное, жена дала поручения делать заготовки для Москвы. Анна у меня прекрасно консервирует. Я тебе предлагаю купить за сущие копейки трехлитровую банку огурцов всего за…, ― Февраль назвал цену, не задумываясь, быстро. ― Я молчал. Цена, названная мужиком, равнялась стоимости поллитровки самогона, продаваемого в Щурово местными «предпринимателями». Мне было понятно его желание. Однако я не хотел с ним связываться и ответил:

―Нет, не хочу. Да и зачем мне твои огурцы? Что я не в состоянии сам закрыть банку, другую? На грядах у матери огурцов предостаточно. Сейчас их время. Мы каждый день собираем по корзине. Урожай на славу.

―Ну ладно, купи у меня за эти деньги две банки, ― я безмолвствовал, ― ну, три? Это тебя устроит? ― Я помотал головой, а про себя подумал, тоже мне сыскался еще один Ноздрев. Правда, тот гоголевский персонаж был нечета щуровскому Февралю, он полдня впихивал Чичикову, то лошадей, то щенков, то фисгармонию и даже готов был уступить «мертвых душ» за игру в карты или же в шашки, этот туда же. Вот теперь сиди здесь с ним на скамейке, забросив работу, и торгуйся. Не дело. Нужно что-то предпринять, и я задумался. Меня выручила жена Февраля ― Анна. Женщина пришла на обед, ― она в больнице работала уборщицей, ― глянула на пустые ведра: муж собирался сходить на колодец за водой, да завидев меня, отвлекся, бросил их у калитки, ―  не выдержала и подобно Алине разоралась на всю улицу:

―Ах, ты сволочь, уже где-то нажрался, сидишь на скамейке, трясешь своими погаными губищами? А ну быстро поднялся и за водой!

―Зараза, увидела. Я пошел. Ну, ты подумай? Я тебе предлагаю выгодное дельце, подумай, ― и Февраля, словно ветром сдуло: вот был он, и нет его. Я представил на трассе большегрузный автомобиль, вжик и все. Тишина. Нужно торопиться, подумал я, нужно торопиться. Да-а-а, здесь я весь на виду, что тот тополь на Плющихе, хотя их было три, ну да ладно, смысл в том, что каждый, может, завидев меня подойти и оторвать от работы.

И отрывали, не раз приходил Стопарик мой бывший одноклассник и начинал говорить издали, я думал, что он хочет оживить мою память и сделать себя в моих глазах узнаваемым, но нет. Ему нужны были деньги на выпивку. Он, взяв их, желал бы оставаться инкогнито. Я, как мог, отталкивал мужика. Дай такому человеку только слабину и прилипнет, тогда не оторвешь, будет ходить, и ходить, замучает. А еще зачастил Февраль: для важности не с пустыми руками, притаскивал трехлитровые банки с огурцами. Один раз он чуть было не уронил одну из них мне на ногу. Сосед из дома напротив, подолгу мозоля мне глаза, умолял:

―Семен Владимирович, возьми, будешь, доволен, ―  говорил он и на миг умолкал, затем, вытащив замусоленную колоду карт, неожиданно предлагал: ― А может, мы сыграем, ты на кон кладешь деньги, а я вот эти банки. ― Я понимал, что он их украл у супруги из закромов, поэтому отказывался. Мужик шарил трясущимися руками не только в погребе, но пытался и из дома вытащить вещи, чтобы продать их независимо от их реальной стоимости лишь бы напиться. Это понимал не только я, но и некоторые соседи, правда, не все, иначе Февраль не ходил бы по домам. Что я узнал для себя при встречах с ним: прозвище для мужика Февраль прилепилось не случайно. Характер у него был невероятно изменчив, понятное дело, что тот последний месяц зимы и крепкий мороз и оттепель и вьюга… ― да что угодно в один день или как говорят в Щурово: в одном флаконе. Не зря перед ним даже его друзья не желали открываться, хотя составить компанию, распить его бутылку были не против.

Однажды, меня посетили и Алинины мужики. Цель их посещения я понял сразу. Они долго крутились вокруг меня, да около и просили деньжат на выпивку. Хорошо, что их хватилась соседка и прибежала мне на выручку. Правда, я, завидев ее, сам трухнул, и чуть было не убежал за компанию вместе с Пленным и Дробным, прыгая через деревца колючей сливы, разросшиеся вблизи трассы. Что меня напугало: баба, перебирая короткими ногами, торопливо катилась прямо на нас, при этом подобно лесорубу, энергично размахивала над головой большим топором.

―Да не бойтесь Семен Владимирович, ― сказала, резко затормозив у каштана, Алина.

Мужиков, как ветром сдуло. Мы были одни. Я подошел к женщине и, взглянув ей в глаза, принялся отчего-то успокаивать Алину, но напрасно. У нее все это было напускное. Баба лишь прикидывалась сумасшедшей. Наверное, по этой причине я не выдержал и, кивнув головой на топор, поинтересовался, отчего она с ним бегает по улице. У меня было желание спросить и о частых криках женщины полных матерщины, с чем они связаны, но я сдержал себя.

―Отчего, отчего? Они меня, должны бояться, иначе на голову сядут. А потом пусть мне скажут спасибо. Павел Иванович их бы давно уже подмял, а так хоть они и работают у него в лесу, но деньги пусть и не всегда, ― она сделала паузу и, объяснив причину, что нет-нет и пропивают, сволочи, продолжила: ― мне приносят, а значит не голодные, обуты, одеты. ― Я усмехнулся и про себя подумал: ― Умная баба. Даже Чичиков и тот обходит ее стороной, не связывается.

Наступило время, я заканчивал подготовку фасадной стены к покраске и готовился взять в руку кисть, но тут неожиданно ко мне подошел Галстук. Я не ожидал от него такой прыти. Он долго топтался на месте, затем деликатно попросил меня:

―Семен Владимирович, выслушайте меня. ― Я согласился. Мужчина, неторопливо подбирая слова, принялся жаловаться на жизнь, прежде чем изложил свою просьбу. Она заключалась в следующем:

―Семен Владимирович, я прошу дать мне под пенсию. Я получаю через неделю. Да вы можете брату позвонить, Федору Владимировичу. Он же выдает мне пенсию, вернее его служба. Пусть ваш брат удержит с меня сколько нужно. ― Я покивал головой, но денег Галстуку не дал, потому, что этот интеллигентный человек, их недостаток мотивировал тем, что ему приходиться много тратить на пустое, например, отдавать Павлу Ивановичу Чичикову.

―Чичиков, мне напоминает своего деда. Вы же помните объездчика Листаха? ― Я кивнул головой. Галстук поерзал на моей скамейке. Убрать что ли ее хотя бы на время, до окончания работ, ― мелькнула у меня мысль, развить которую я так и не успел, интеллигент тут же продолжил: ― Павел Иванович тоже такой: везде ищет и имеет выгоду. У меня был дом. Этот дом я ему профукал. Деньжонки за него получил он. Ну, да ладно, я сам виноват, теперь ничего не поделаешь. А знаете, где я прописан? ― помолчал, затем сообщил: ― У него, но не в доме, а в вагончике. За прописку я каждый месяц плачу по…, ― Галстук назвал сумму, а я про себя подумал: да это же больше чем в Москве за год. Правда, верить отчего-то Галстуку я не хотел. Но он не останавливался и продолжал говорить и говорить о других делишках своего «благодетеля». Я слушал, мягко звучащий голос интеллигента, и представлял, нет, не Павла Ивановича, а его мрачного деда Листаха, при этом все ниже склонял голову к земле, будто прячась от него за высокими стеблями кукурузы. Отчего-то в памяти из детства у меня сохранился эпизод похода на кукурузное поле. Мы дети любили лакомиться молодыми початками и нас за это гоняли, хотя растение все целиком шло на силос ― корм коровам. Я готов был сорваться и убежать от объездчика. Однако не от его внука, и я бы убежал, но в этот момент сам мой собеседник неожиданно чего-то испугался и сорвался со скамейки: по трассе на большой скорости промчался черный автомобиль, за рулем которого сидел Павел Иванович Чичиков. Может, это был и не он, мне показалось. Не знаю. Главное заключалось в том, что я тут же освободился от местного щуровского интеллигента.

Распростившись с Галстуком, я еще немного поковырял стену, затем достал из сарая большой таз и принялся готовить нужного состава и консистенции раствор, ну это значит побольше цемента и поменьше песка, плюс определенное количество воды. Цемента у меня хватало: два мешка привез с ярмарки. Правда, песка почти не было. У забора лежала небольшая горка ― все, что осталось после монтажа в доме евро окон и заделывания бетоном огрехов при установке подоконников. Однако я рассчитывал, что мне его для фасада хватит, а для стен тех, что во дворе я съезжу к Перикопу ― у этого поселка «народ» обычно брал песок, да и глину тоже, ― накопаю, сколько мне будет необходимо.

Бетон я решил готовить порциями, ― легче перемешивать раствор. Мать меня застала за работой, возвращаясь с огорода после прополки гряд и увидев, что я пытаюсь сэкономить на песке, сказала:

―Сеня, не хватит песка, возьми тележку и съезди к другому нашему дому, к тому, который когда-то купил твой отец. Тьфу ты он уже не наш.  Одним словом, к дому Сюней. Ты их помнишь?

―Как же не помнить Сюней, помню, ― ответил я. ― Раньше у них дом был полон детей. Я и Федор в детстве часто играли вместе. ― Я хотел, спросить, а чей же он теперь, но мать не позволила:

―Ладно, не о том речь. Там, у окон лежит целая машина песка. Остался от ремонта. Бери, не хочу, ― сказала она и скрылась в доме. Ей необходимо было отдохнуть. Через полчаса или же час она наверняка позовет меня обедать, нужно торопиться, и я продолжил замешивать бетон. Подготовив раствор, я принялся торопливо заделывать швы, пользуясь мастерком и другими подручными средствами. За день я полностью управился со стеной, сутки дал на ее высыхание и уж только после приступил к покраске фасада.

Первоначально я попробовал орудовать валиком, но шероховатость стен не позволила добиться желаемого качества, и мне пришлось взять в руку кисть. Это обстоятельство намного затягивало выполнение работы. Я, как и при заделывании швов торопился, молил Бога, чтобы небо не разразилось дождем, хотя и желал встречи с Николаем Васильевичем Гоголем. Мне не терпелось с ним познакомиться и поговорить о его поэме «Мертвые души». Однако и покрасить фасад дома тоже было необходимо. Закончив работы на улице, я мог спрятаться во дворе от назойливых глаз соседей. Мне надоели и Стопарик, и Февраль, и мужики Алины, и даже интеллигентный Галстук. Не видеть бы мне их до морковкиной завязи. Вот закроюсь от них всех железным двухметровым забором, пусть ходят кругами. Не достанут. Находясь на верхотуре, я взглянул на листы металла, выплавленного у нас в России на Урале, и неожиданно для себя различил на одном из них надпись: маде ин Бельгия и плюнул от неудовольствия, так как подобно Чичикову, носившему иностранные рубашки, я украсил двор тоже иностранным одеянием. Они, не мы умеют из нашего сляба сделать «конфетку» ― тонкий-претонкий лист. Прокат, что надо. На ветру звенит. Ладно, хоть краску для покраски стен я купил нашу российскую, хотя мне и пыталась бойкая продавщица всунуть дорогую финскую, устоял, не согласился и на ее хвалебные слова лишь только мотал головой.

Я постоял немного и, подхватив лестницу, направился к калитке, чтобы заняться работами во дворе. Перетаскивая и устанавливая лестницу на новом месте, я оставил калитку приоткрытой и когда, взявшись за ручку, потянул ее на себя, чтобы закрыть, то услышал:

―Семен Владимирович, не закрывайтесь, я иду к вам. ― Кто идет, определить по голосу я не смог, понял лишь то, что это была женщина, и она меня знала. Мне пришлось ее дождаться и пропустить во двор.

Предо мной предстала наша молочница из Буговки ― Мария Ивановна Коваль, женщина пред пенсионного возраста в темных брюках удобных для поездок на велосипеде, в легкой светлой блузке, выглядывающей из-под ветровки. На голове у молочницы красовалась яркая косынка, повязанная на затылке. Это возможно для того, чтобы на трассе быть заметной и не попасться под колеса снующих туда и обратно машин.

Она была пухленькой, ну что та коробочка, хотя еще год или два назад, из слов соседки Алины, на нее было жалко смотреть: придорожная ветла, обдуваемая со всех сторон холодными ветрами, и та была краше. Но это было до похорон мужа. Значит, не правда.

Я, поприветствовав Марию Ивановну, предложил ей зайти в дом. Женщина принесла нам молоко. У меня на глазах она вытащила из пакета трехлитровую банку и поставила ее на стол в коридоре, служившем нам еще и кухней. Мне с этой кухней пришлось повозиться, пока обустроил: убрал чуланчик, подвел газ, для отопления дома установил котел, плиту, завез кухонную мебель. Все было ничего. Одно меня смущало, что пришедший гость, ступив в прихожую, тут же попадал и на кухню, в будущем что-то нужно было сделать.

На шум из комнаты вышла мать, и Мария Ивановна тут же оживилась: она собственно к ней и пришла.

―Надежда Кондратьевна, я с завтрашнего дня ухожу в отпуск. Молоко я вам завозила по пути на работу. Теперь у меня нет смысла из-за одной банки молока мотаться из Буговки в Щурово.

―А ты разве не ухаживаешь за Олимпиевичем? К нему ты, что уже не будешь ездить? ― спросила мать и посмотрела на Марию Ивановну.

―Ухаживаю, но ездить пока не буду, к нему приехала из Эстонии дочь Наташа. Она меня на время освободила. Так что у меня в этом году получается отпуск по всем статьям, ― Коваль взглянула на меня и продолжила:

―Надежда Кондратьевна, а что если бы Семен Владимирович сам ко мне приезжал. У него ведь есть машина. Это труда не составит. Правда, прежде пусть меня извещает, чтобы не ждать когда я подою корову и приготовлю молоко?

―Хорошо, я согласен, раз, ну два в неделю с удовольствием прокачусь до Буговки и обратно. Тем более это недалеко, ― ответил я. Мне раньше в детстве часто приходилось бывать, ну если не в самой деревне, то в низине, прилегающей к ней в бывшей помещичьей усадьбе после разорения, которой остался заброшенным сад. Я вместе с ребятней рвал в нем яблоки и груши.

Женщина развернулась, чтобы уйти, и я отправился ее проводить за калитку. Остановившись у дома, Мария Ивановна осмотрела фасад.

―А красиво будет, ― сказала она. ― Краска подобрана, что надо. Цвет просто замечательный.

―Да, думаю, дом преобразится, ― поторопился ответить я, сделал паузу и продолжил: ― Этот фасад мне дорогого стоил: не в смысле денег, замучили соседи пьяницы. То Стопарик придет, то Галстук, то … ― я махнул рукой, ― всех и не перечислишь. Имена, не имена ― какие-то прозвища.

―Не удивляйтесь Семен Владимирович, нашим прозвищам. Ими помечены или лучше сказать заклеймены все местные пьяницы. Вас же никто не назовет как-то иначе, только по имени и отчеству или же по фамилии. Вы человек, а пьяницы это… это…, ― Мария Ивановна запнулась не находя нужного слова. ― Это «мертвые люди», так о них говорит моя мать, ― дополнил я предложение, не выдержав затянувшейся паузы. ― Вот-вот, ― усмехнувшись, подтвердила женщина. ― Прозвища им дадены неслучайно. Главное, что они их характеризуют точно, очень точно, ― сказала женщина и, окинув меня всего взглядом, продолжила свою речь: ― Вы Семен Владимирович прекрасно выглядите, вам в этой жизни несказанно повезло. Прежде оттого, что вы о себе заботитесь, не пьете чертога зелья и еще оттого, что пьяницы только вокруг вас, а я, хочу вам сообщить, вынуждена с одним из них жить, он у меня в доме. Васюк, слышали о таком? Это мой деверь, человек не чужой ― брат умершего мужа. Мог бы называться Василием Александровичем Ковалем, так нет ― Васюк и все тут. Что та собачонка. ― Женщина хотела что-то сказать и об умершем муже, но махнула рукой. ― Пьяниц не переделаешь. Вон у самой дом нужно ремонтировать, прошу, прошу Васюка, а он и не чешется, говорит, что занят по горло, нет свободной минуты. А у вас Семен Владимирович вот есть время. Вы и пишите, ― мать сказала, ― и домом занимаетесь. Хорошо вам, вы на пенсии. Государство о вас уже позаботилось. Я тоже мечтаю о выходе на пенсию, ― сказала женщина и, взяв прислоненный к каштану велосипед, отправилась к себе на Буговку.

Я долго стоял и смотрел ей вслед. Не стара, но уже вдова. Ее муж умер от остановки сердца. Однажды этот аппарат у него не выдержал, разорвался от водки: разве можно человеку ее всю перепить? ― задал я сам себе вопрос и затем вспомнил по поводу этой фразы другую, случайно оброненную Стопариком, ― «но стремиться нужно» ― хмыкнул и отправился восвояси.