Мёртвые души

Весна ― это вам не лето, не осень и не зима ― время года особенное ― для крестьянина ― рабочее. Неплохо было бы чтоб и туристические агентства страны трудились по принципу работающих на земле людей: вначале засевали, то есть набирали клиентов, аккумулировали на счетах их деньги, оплачивали расходы и затем по окончанию отдыха ― по осени собирали урожай ― получали за работу. Тогда бы не было обманутых отдыхающих. Хорошо, что я по загранкам шастаю лишь только на втором уровне. Ну да ладно, я несколько отвлекся.

Так вот, чтобы я сказал о последних веснах, они, как-то странно начинались, мне подолгу нужно было выжидать, прежде чем запрыгнуть в свою «ласточку» и отправиться в дорогу. Отчего это происходило? Понятное дело: здесь явно прослеживается вмешательство людей ― много миллиардной пятой стихии. Это мы меняем климат земли: февраль месяц еще зимний, но отчего-то вдруг, неожиданно пахнет в лицо теплом, затем солнце и на март месяц обрушится, и совсем растопит снежные закрома. Не зря с оглядкой на такой беспредел, человек торопится что-нибудь изменить в своем гардеробе, вместо зимней одежды набрасывает на себя демисезонную куртку, да и еще что-нибудь нетеплое. Шапку забросит. Ходит, рад радешенек. Однако вот тут мороз неожиданно и бабахает. Была весна, и все нет ее. Ну, думаю, нужно немного подождать, подрожать и жду, март закончился, апрель подходит к концу, ― нет тепла, матери звоню и, глядя в окно, жалуюсь на непогоду. А еще успокаиваю ее: «Мам, я же не так давно был, ― в феврале! Вот только деньки теплые пожалуют, и ― приеду, займусь огородом». Она ждет моего приезда в марте, затем в апреле, а приезжаю я лишь только в мае. Недели достаточно для весны, одной недели и вот все зазеленело, трава на лугах, на деревьях пробились листочки, зацвела на пригорках мать-мачеха, торопится распуститься черемуха, желтеют там и сям одуванчики. А еще прилетают птицы. Началось прекрасное время. Не пойму, как могут сельские гастарбайторы уезжать весной в Москву и другие крупные города на заработки, наверное, с неохотой. Пора посевная, как говорят, неделя год кормит, на заднице в офисе просидишь, денег особых не заработаешь, а время потеряешь, того урожая, на который мог рассчитывать, высаживая на подоконниках и не только, в тепличках и теплицах огурцы, перцы, помидоры, капусту… ―уже не получишь. Хотя бы из-за того, что рассада перерастет и при переносе ее в грунт может не приняться, а затем если примется, то долго будет болеть, соседи уже торгуют вовсю на рынке, а ты бегаешь с лейкой, спасаешь то, что переболело и стало набирать рост.

Мой зять Юрий Александрович не был безучастным, вникал в жизнь своих иногородних работников из сел, находил возможность при необходимости отпустить их в страду без содержания в отпуск. Правда, это в том случае если было мало работы. Олег ― мужик из Щурово в отличие от других приезжих не очень-то поощрял такую уступку своего начальника. Однажды он обратился ко мне с просьбой вмешаться и помочь ему остаться в Москве.

―Олег, да ты что, дома, наверное, дел невпроворот? Делать, не переделать, или же деньги нужнее? ― задал я вопрос, не дождавшись от мужика ответа, продолжил: ― Ты мне помог: мастер-класс показал, жена не нарадуется ванной комнатой, и я хотел бы взять тебя с собой в Щурово, вдвоем сподручнее, да и тебе дешевле будет, не нужно платить за билет на поезд. ― Но Олег напрочь отказался составить мне компанию. Отказалась и гостившая в Москве жена брата Федора. У Владислава и Антонины серьезно заболел сын Санька, у него выявили хронический гайморит, необходимо было пройти анализы, а затем решался вопрос о проведении у мальчика операции.

―Сеня, не могу в такой решающий момент бросить внука и уехать, хотя понимаю, там у меня в теплице кавардак, уже неделю назад нужно было ее освободить от рассады ― все высадить в грунт. Но задержалась я. Думала, что еду на несколько дней, а уже заканчивается вторая неделя. Может ты, Федор, ну еще я найду вам по телефону двух-трех женщин подруг, да пусть твой брат с почты кого возьмет, и сами без меня управитесь, а-а-а?

―Ну, хорошо, ― сказал я.

―Да и еще, Наталья Алексеевна с Алешенькой собираются в Щурово. Правда, на поезде. С тобой они не поедут. Боятся. Помоги женщине посадить картошку. Я Федору уже наказала.

Мне ничего не оставалось делать: я, как мог, успокоил Валентину и стал собираться в дорогу. Рядом за мной ковыляла кошка. Мне было не по себе. Я понимал, что больше ее не увижу, не дождется она моего возвращения. В свободные минуты я брал ее на руки и осторожно ласкал. Животное щурилось и терлось мордочкой о мое лицо. Люся, так звали кошку, спасала меня от похождений на Украину, не давала подолгу бродить в черноте второго уровня. На юго-востоке братской нам страны бушевала стихия ― шла гражданская война. Одно дело: находиться в России и переживать, толкаясь много времени с друзьями: Пельминым, Луканенко, Голвачовым и другое это, ― перебравшись за границу ощущать гарь пожаров, запахи пота и крови.

Находясь в Москве, я работал с Иваном Сергеевичем Тургеневым над «аурой» четы Гадаевых. Миловидка крутилась рядом. О том, что нам удалось изменить состояние Ирины Павловны и Тимура Аркадиевича, однажды сообщил Николай Васильевич Гоголь, неожиданно появившись у моей башни, когда я с Иваном Сергеевичем прощался чтобы отпустить его к себе в усадьбу. Мэтр неторопливо подошел к нам и, улыбаясь в усы, поздравил, а затем сообщил:

―Ну, что господа? Я вижу успехи налицо. Иван Сергеевич со своей собакой вам Семен Владимирович хорошо помог, не задерживайте своих подопечных, отправляйте их далече, пора! ― Не знаю отчего, может по причине сборов в Щурово, ― я готовил для отъезда сумку, ― неожиданно выкрикнул:

―Холодно еще, холодно! ― это было в середине апреля, но Гоголь на прощанье помахал рукой и перед тем как исчезнуть сказал:

―Не переживайте Семен Владимирович, я обещаю вам, что через неделю, другую будет тепло! Вот увидите! ... Да и осторожно на дороге: украинские фашисты активизировались, ― возможны теракты.

То, что ситуация в наших приграничных районах, соседствующих с Украиной изменилась я понял при подъезде к Щурово. Никогда не было на дороге, ведущей из районного городка Климовки в село, пробок и вот пришлось остановиться: через трассу международного значения по старым автомобильным шинам перебиралась небольшая колонна средних танков. Они следовали в сторону бывшего военного аэродрома Черниговского авиационного училища, некогда располагавшегося на территории Брянской области.

Водители вышли из машин и взглядами провожали боевую технику. Один, стоящий передо мной сутулый мужик чем-то похожий на певца известной в советское время группы, не пережившей бремя времени сказал:

―Ну, и что этим хочет показать наш президент? Зачем нам ввязываться в конфликт с Украиной, зачем?

―Да ничего он не хочет показать: просто, раньше у нас здесь не было границы, сейчас она есть. О том легко догадаться, глядя на возню украинской армии по ее периметру и как результат время от времени залетающие на нашу территорию снаряды. А раз так, мы можем в данном районе иметь войска. Эти войска, для нашей с вами защиты, ― сказал я и нахально глянул на «певца гласности» в кавычках, а затем на его довольно дорогой представительский автомобиль. Чуть не вырвалось: «Буржуй не до резаный» ― сдержался.

Мужик уставился на меня. Он думал, что я его поддержу. Я не поддержал, а еще и обозвал далеким от реалий времени человеком. Перед тем как забраться в «Ласточку» я выдал:

―Неужели вам не понятно, ― сделал рукой круг и добавил: ― Это все наша земля. А на нашей земле, я хочу на танке катаюсь, а хочу на велосипеде. Мое дело, на чем мне ездить. Могу и пешком ходить. А вот вы, уже, наверное, на такое не способны? Поэтому не чего меня ограничивать! Пусть и украинцы ездят вдоль границ, на чем хотят, лишь бы только не стреляли. Но они ведь стреляют! А за это можно и наказать. Вот так!

Добравшись до родительского дома, я не сумел скрыть от матери свое раздражение от встречи с «недорезанным буржуем». Она заметила и прежде чем меня обнять и поцеловать, выспросила, в чем дело.

―Да ладно, не переживай ты так, ― успокоила мать, ― у нас гадов тоже предостаточно. Нужно оставаться людьми. Я ведь, как и ты, мучаюсь. Нам Украина не чужая, есть родственники, ― в любой момент примчатся. Уже думаю: куда их разместить. К главному лесничему приехали неделю назад из Горловки: племянник с женой, двумя детьми и матерью... ― помолчала и затем продолжила: ―Загоняй машину и проходи в дом. Нечего нам стоять на улице.

Я согласился и пошел открывать ворота. На трассе промелькнула машина Павла Ивановича Чичикова и скрылась. У него тоже «война». Нелегко этому господинчику, обложили его и гонят что того волка. Однако не зря за него спокоен Николай Васильевич, у его героя живая душа и оттого он куролесит. Выкарабкается, не из таких ситуаций выходил сухим из воды.

Павел Иванович Чичиков, расположив к себе Татьяну Лякову, взялся за Аллу, жену моего двоюродного брата Александра. Я, прибыв в Щурово, женщину не узнал, изменения были налицо: она очень сильно похудела, но это еще ничего ― Алла была сломлена психически. Она наседала на мою мать, с плачем выкрикивая слова: «Вы все мне не верите, а я вам говорю, что мне сделано. Я ездила к бабке, и та сказала, что на мне родовое проклятие, и я скоро умру. Павел Иванович, он виноват во всем, он и никто другой, я слышала, что этот господинчик якшается с чертями. Вот и напустил на меня Басаврюка

―Да ты что? ― торопилась успокоить мать, женщину. ― Он же тебя и познакомил когда-то с Александром, можно сказать, свел вас, сама не раз мне о том рассказывала. Что забыла, не помнишь? Зачем Павлу Ивановичу нужно вас разлучать? Вы должны на него молиться!

Невозможно было понять, что могло такое произойти с женщиной, за два каких-то месяца которые я отсутствовал. Мать объяснила: «Алла однажды ходила на похороны жены Петруши ― холопа Павла Ивановича, точнее не похороны, а обмывать ее с одной из женщин и Настя-Лапуда заглянула жене Александра в глаза. Представь, закрыты глаза и вдруг бах ― распахнулись. Я бы от страха на месте умерла. А она выстояла, но после того случая ее то в жар бросает, то в холод, и ноги, что те ходули. Неизвестно как она на них ходит. ― Мать, покачав головой, пожалела меня, что я приехал не на поезде: «проблем не было бы, а так Алла тебя замучает. Будешь возить ее по бабкам для отворота. Бензина потратишь….».

―Да у нее же Александр есть, муж. Вот он пусть с нею и возится. Я-то здесь причем. Больно мне надо!

Однако мать оказалась права. По пришествие нескольких дней жена двоюродного брата начала ко мне приставать. Она ходила за мной по пятам, звонила и просила, чтобы я свозил ее, то в одно село, то в другое. Называла такие поселения, о которых я даже не знал. Я, как мог, сопротивлялся и пытался переложить заботы на двоюродного брата Александра. Однако Александр возить жену не хотел и, выйдя из себя, даже порол ее, чтобы убрать негатив и зарядить рыхлое тело женщины эндорфином счастья. Ни что не помогало. Я, поддаваясь на уговоры Аллы, раз несколько сделал вояжи по бабкам, а затем просто-напросто стал прятаться от женщины, а еще в экстренных случаях даже выпивать ― делал один-другой глоток хорошего армянского коньяка из фляжки, подарка Юрия Александровича Шакина. Думал, эта самая фляжка никогда не пригодится, взял с собой, специально залил дорогим напитком, чтобы однажды передарить брату Федору, так вот ― пригодилась.

―Алла, не могу я сесть за руль, не могу, я выпил, ― и женщина от меня отставала, но ненадолго.

―Во всем виноват твой характер, ― не раз говорила мне мать: ― Да пошли ты ее куда подальше и она отстанет! ― Но я не мог и от этого страдал.

Как-то раз эта моя фляжка помогла мне узнать истинное имя моего бывшего одноклассника ― Стопарика. Случилось это довольно забавно: я, подрулив к воротам, стал вылезать из машины, и она вдруг неожиданно выпала у меня из кармана прямо ему под ноги. Не знаю отчего, но мужик поджидал меня у дома.

―Можно? ― вытолкнул из себя мой бывший одноклассник, и шустро наклонившись, поднял шакинский подарок, затем быстро открутил пробку. ― Я как ни как ваш бывший одноклассник. Давно вот хотел поговорить, да как-то все было не до того…. ― Я кивнул головой, а сам подумал: говори-говори, некогда, беспробудное пьянство тебе мешало и, подняв голову, увидел, как мужик торопливо пригубил: ― ДА-А-А, что я скажу, ― это не самогонка! ― После чего протянул фляжку мне. Я на миг задумался и, решив, что больше никуда не поеду, тоже пригубил, затем неторопливо отправился на скамейку, уселся. Мой бывший одноклассник устроился рядом. Я сделал еще глоток из фляжки и протянул мужику, сам тем временем достал из кармана пакетик с чипсами, открыл его и принялся закусывать. Стопарик протянул руку и хотел залезть в пакетик пальцами, чтобы выудить из него жареный картофель, но мне отчего-то взбрели на ум слова из книги Николая Васильевича «Мертвые души» о том, что неизвестно в какие-такие вы дорогой товарищ лазали места этой самой рукой и я, тут же отдернув пакетик, торопливо бросил:

―Давай ладонь, ― затем аккуратно, чтобы не просыпать на землю, горкой наполнил ее чипсами.

―Я, Семен Владимирович вместе с вами ходил в «маленькую школу» ― начальную, ― помолчал, а затем продолжил, ― пока моему отцу однажды не предложили работу в лесничестве. Мы продали дом, ― тот, в котором все еще ютятся Бройлер со Слюнявой, ― и перебрались в лес. За рекой была целая улица. В Лесничестве я встретился с Павлом Ивановичем Чичиковым. Правда, тогда он был никакой ни Павел Иванович. Он меня можно сказать «подмял», хотя я намного старше его. Дружбы у нас с ним как таковой не было, порой я даже ему говорил: «Да ты жила!». Павлуша был пацаном скуповатым. Сейчас ― он хозяин, я с ним не вздорю. Лишних слов на ветер не бросаю. Невыгодно, да и опасно. Так вот, что я скажу, вы один мне были настоящим другом. Может быть, и остались бы им на долгие годы, но переезд семьи в лес очень повлиял на меня. Я потерял вашу дружбу, хотя мы и учились вместе. Так, что я и одноклассник ваш и не одноклассник ― это как посмотреть? ― сказал Стопарик.

Я задумался: а кто же тогда, по словам Хорошенького, мужик, умерший от водки? И, не удержавшись, неожиданно для себя выкрикнул:

―Да, ты, ты, Мишка Рудой, вот кто? ― сделал паузу и, взглянув в глаза засиявшего мужика, спросил: ― Что, я прав?

―Да! Да!― ответил мужик: ― Я Мишка Рудой! А Стопарик ― это всего лишь мое прозвище! Мне его дал Павел Иванович Чичиков. Однажды он мне предлагал даже быть Селифаном, его конюхом, но я наотрез отказался. Мне лучше в этой жизни быть, насколько это возможно, свободным человеком. Желательно ни от кого не зависеть. Даже от Чичикова.

―И оттого ты, чтобы до тебя никто не мог достучаться, изо дня  в день напиваешься вдрызг, так? ― задал я вдруг неожиданно вопрос, правда, уже не Стопарику, а Мишке Рудому, без надежды быть им услышанным.

―Нет, Семен Владимирович, нет! ― мужик медленно поднялся со скамейки.

―Вы, вот меня вспомнили. А помните ли вы девочку ― крикунью? Я поздно осознал, что она была мне предназначена судьбой. Поздно! Она моя Ева! Ну да ладно! ― махнул рукой и довольный тем, что я его признал, заулыбавшись, отправился восвояси. Он шел и шептал: ― Никакой я, ни Стопарик. Я, Мишка Рудой. Я, Мишка Рудой. Это мне только что сказал Семен Владимирович. А он слов на ветер не бросает, не бросает, не бросает…

Из Москвы, меня моя родительница, можно сказать, вырвала. Она с каждым годом слабела и уже не могла в полной мере заниматься огородом. Я, добравшись до Щурово, желал тут же включиться в работу: однако, выйдя за сарай, увидел в низине талую воду. Она могла стоять до самого июня. Такое стало случаться после того, когда на ее пути вырытые пруды затянуло илом. Вода, миновав огороды Ляковой, Бройлера, и других жителей Щурово отыгрывалась на земле родительницы, а еще Алины. Из-за этой самой воды соседка попросту забросила часть земли. Далее, на пути ее следования, усадьбы хотя и были, но в домах никто не жил, оттого найти помощников, чтобы вручную очистить пруды, то есть вытащить тонны грунта, было нереально. Для очистки прудов  от ила требовалась техника, например, хотя бы трактор «Беларусь» с ковшом.

Мой выход на огород показал, что можно повременить и выполнить обещание, данное Валентине, помочь Федору, а затем и Наталье Алексеевне. Для чего я на следующий день, не отдохнув с дороги, чуть свет отправился к брату. Он ждал, о том я понял из его слов, едва только открыл калитку и появился во дворе:

―Ну, ты как раз поспел во время, ― сказал Федор, сунул мне вместо приветствия руку и я, пожав ее, услышал: ― Людей я расставил. Теперь тебя нужно куда-то приткнуть? Хотя, зачем приткнуть. Я для тебя, можно сказать, место забронировал особое. Не какое попало. Что надо. Отправляйся в парник. Знаешь где он. Будешь работать с Людмилой. Она уже там. Женщина ― о-го-го. Да не увлекайтесь, работайте пошустрее. Я сейчас сбегаю на огород, гляну, что там мои работницы делают, и тут же ―за рассадой.

Отыскав теплицу, ― небольшое сооружение наполовину из дерева, наполовину из стекла, я через распахнутую настежь дверь забрался вовнутрь и увидел Людмилу. Она была невысокого роста, одета в черный трикотажный костюм, обольстительно обхватывающий роскошную фигуру.

Женщина мне оказалась незнакома. Поза, в которой она пребывала, позволила, прежде чем заглянуть Людмиле в глаза, увидеть огромные-преогромные груди, что на той картине в известной губернской гостинице, в которую однажды заселился Павел Иванович Чичиков. Да-а-а, ― чуть не выкрикнул я, ― это груди, так груди, никак не меньше чем у соседки матери ― Алины. Эта женщина могла бы с нею, и поспорить, лишь одна она, никто более.

Людмила встретила меня с улыбкой. Я тут же определил ее возраст ― лет сорок. Женщина, изогнувшись, забиралась в самые дальние уголки парника и осторожными движениями рук снимала с веревок плети, затем осторожно выкапывала растения из пластиковых лотков.

―Ты, Семен, я знаю, Федор меня уже заочно с тобой познакомил! НА-А-А, держи! ― и она протянула мне растение. ―Я так понимаю, тебя Федор прислал мне помогать?

―ДА-А-А! Совершенно точно! ― и я, пробравшись между рядами с огурцами, взял растение, увидев неполный поддон, аккуратно уложил его. Людмила тут же подала мне следующее растение. Едва мы успели наполнить поддон, за ним пришел Федор, прежде вручив мне пустой. Я и Людмила принялись снова наполнять его рассадой. А брат на время исчез и пропадал минут пять-десять, затем снова появился в проеме парника, пытаясь нас задеть словами:

―Что я скажу, вы тут ребята поаккуратнее с рассадой, посматривайте и на корешки, а не куда еще? Знаю я вас. ― Федору видно тоже нравилась Людмила, и он с нею слегка заигрывал, но не более того.

―А я женщина свободная, ― тут же торопливо ответила, расплываясь в улыбке, Людмила, ― в настоящее время безмужняя.

―Вот я о том и хотел сказать, ― выкрикнул Федор, улыбаясь, при этом, схватив у меня из рук поддон с растениями, снова убежал.

Людмила обращалась со мной легко и непринужденно: на «ты». Я ей раз-два «выкнул» и тоже принялся «тыкать». Правда, мы вначале говорили о крестьянских делах, а еще о погоде, я не преминул сообщить о воде на огороде у родительницы, но скоро перескочили и на другие темы. Мне удалось узнать о семейном положении женщины, выяснил, что есть дети, муж и что он часто находится в отъездах, работает вахтовым методом в Москве.

―Уж, не Олегом ли зовут твоего занятого мужа? ― спросил я наобум и ахнул, лишь только заглянул в карие глаза женщине.

Олег не пожелал отправиться со мной на «Ласточке» в Щурово и вот судьба свела меня с его женой.

Затем Людмила рассказала мне о своей работе в поликлинике. Еще совсем недавно она работала медицинской сестрой, и вот теперь фельдшером, на машине «скорой помощи».

―Григорий Семенович, наш главврач был вынужден мне дать это место лишь только из-за дефицита кадров, ― сказала женщина. ― При другом раскладе, я бы уже давно работала фельдшером: у меня есть диплом, но Григорий Семенович меня отчего-то недолюбливает. Хотя причины меня любить, у него тоже нет, есть жена, пусть на нее одну и смотрит, я не виновата в случившемся событии.  ― Людмила поправила челку и продолжила: ― Олег мне достался после того, когда главврач увел от него жену. Я семью не разбивала…, ― Моя напарница на время замолчала, затем, когда я принял от нее растение, продолжила: ― Хорошо, что Григорий Семенович сейчас в отпуске, правда, уже должен был выйти дней десять назад на работу, но…. поговаривают, плохо себя чувствует. Есть отчего: в прошлом, вовремя службы в армии он добровольцем оказался на Чернобыльской атомной электростанции, участвовал в ликвидации последствий катастрофы ― взрыва реактора. Там наш будущий начальник получил большую дозу гамма облучения, а еще от родины медаль. Я не раз задавала себе вопрос: не оттого ли Григорий Семенович продвинулся по службе. На его место пыталась забраться Галина Александровна, ― она прибыла с Кавказа, ― да не тут-то было, ― женщина, изогнувшись, снова передала мне растение: ― Григорий Семенович специалист хороший, он пограмотнее ее будет. Об Александровне говорят, что она лишь медицинское училище окончила, а диплом врача она…. ― Людмила, не успела договорить, как наш разговор был неожиданно прерван. В проеме двери снова показался брат Федор и попросил меня подменить: отнести поддон с рассадой на гряды, а уж после вернуться в парник и продолжить разговор с Людмилой мне не пришлось: понадобился для работы в другом месте. Женщина исчезла из поля видимости. Правда, я с нею встретился за столом: пока мы работали, сотрудница почтового отделения Татьяна, сноха Марии Шувары подсуетилась на кухне и приготовила обед. Я вместе с компанией помощников брата Федора покушал, правда, от выпивки отказался, это явилось причиной, чтобы развести на машине по домам уставших женщин, кроме Татьяны Шувары. Она отправилась на почту. Людмила начальнику почты не подчинялась и оттого тоже забралась в мою «ласточку». Она была одной из подруг Валентины. Это с губернаторской дочкой я не мог поговорить: отчего-то находился в прострации. С Людмилой я наоборот оказался словоохотлив. Моя новая знакомая рассказала мне более подробно о болезни главврача и о том, что Павел Иванович Чичиков вызвался его вытащить из Брянской больницы: уж который день договаривается с Москвой, Григория Семеновича должны отвезти на лечение в столичную клинику.

― Там уж ему не дадут умереть, ― вытянут из бездны. Он нужен людям. Не будет Григория Семеновича, и в Щурово закроют, и поликлинику, и больницу, и дом престарелых. Наш главврач уже много лет воюет с администрацией области, ― сообщила Людмила. ― Чиновники, не очень-то любят раскошеливаться на простой народ, оттого и норовят позакрывать любые учреждения, не приносящие прибыли, или же на крайний случай перевести их в Климовку, из Климовки затем переведут в Брянск, а из Брянска в Москву, вот так! ― Людмила хотела еще что-то сказать, но я перебил ее:

― А как же ремонт в этих всех учреждениях, которые, как вы говорите, хотят закрыть?

―Да что ремонт! Это всего лишь реализация выделенного фонда денег на медицинские нужды. Закрыть можно и после ремонта,   ― и выглянула в окно, затем попросила остановить автомобиль, указав рукой на дом. Я надавил на педаль тормоза.

―А я здесь уже был, мне знаком твой дом, не раз заходил в гости к твоему мужу, ― воскликнул я: ― Я знаю твоего сына Ивана. А вот тебя в доме я не застал, а то бы мы давно уже были друзьями. Я твоему сыну вместе с Олегом помогал купить компьютер, а затем, находясь у матери в Щурово, приезжал, чтобы настроить и установить нужные программы.

―Я тоже тебя не видела, хотя и не раз приезжала на «Скорой» к твоей матери, ― улыбнувшись, ответила женщина. ― Да, еще? Я бываю у Валентины ― жены твоего брата Федора. Но и там ты отчего-то мне на глаза не попался.

Лишь только моя «Ласточка» остановилась, Людмила торопливо выскочила из машины.

―Спасибо и до свидания. Извини, что не приглашаю в дом! Мне нужно, накрыть на стол. Из школы придут голодные дети, затем я должна подготовиться ― сегодня работаю в ночь, … ― Людмила хотела еще что-то сказать в свое оправдание, но затем вдруг неожиданно улыбнулась: ―А ладно, заходи, будь, что будет. ― Она опасалась всяких нехороших разговоров, боялась, что нас могут увидеть завистливые соседки и не удержаться ― наябедничать о том мужу. ― А-А-А, ―скажет он: ― Я за порог, а ты в это время привечала москвича, ― с улыбкой мягко проговорила женщина и широко открыла калитку.

Я, боясь, что Людмила вдруг передумает, тут же устремился за нею следом. Мне не хотелось ее подводить. Наверное, по этой причине я, оглянувшись попытался закрыть за собой калитку без лишнего шума, ― забор был из железа, и любое неосторожное движение могло известить соседей скрежетом на всю улицу.

―Да ну, какие там еще нехорошие разговоры? ― спросил я. ― Мы, можно сказать, с ним товарищи! Вот так!

Людмила не стала мне показывать комнаты, а сразу же провела на кухню, усадила за стол и, разговаривая со мной ни о чем, приготовила кофе. Находясь рядом с женщиной, я поглощал напиток, и отчего-то не чувствовал необходимости присутствия рядом с нами Олега ― ее мужа. Он в нашей компании был лишним. Лишним даже тогда, когда из школы пришла дочь и устроилась рядом с матерью. Я хотел увидеть сына Людмилы, расспросить его об успехах в освоении компьютера, при необходимости помочь ему разобраться с той или иной программой, но девочка, поздоровавшись, тут же сообщила о брате:

― Иван отправился к деду. Он просил, чтобы о нем не беспокоились. Может даже останется на ночь.

―Ну и ладно, ― сказала Людмила, подавая на стол дочери обед: ― отправился, так отправился. ― А затем лично для меня: ― Мальчик, когда дома нет отца, меня просто утомляет, выводит из себя, он очень раздражителен и спокойно вести себя не умеет, даже на меня орет, хотя орать на мать, это ужасно и непростительно.

―А Иван отправился к дедушке ― твоему отцу? ― спросил я у женщины, ― или же…. ― Она взглянула на меня и ответила:

―Да, к моему отцу! Ты его знаешь. Он долгое время преподавал в школе и наверняка тебя учил!

―Я сейчас угадаю. Это Андрей Петрович, мой учитель по рисованию, так? Или я ошибся?

―Нет, не ошибся! Идем, я покажу тебе его картины, ― Людмила, взяв меня за руку, словно маленького повела за собой и ни куда-нибудь, а прямо в спальню. Однако, едва ступив за порог, она повернулась ко мне лицом, открыла рот, чтобы что-то сказать, но не сказала, запнулась о косяк и с криком: «АХ-Х-Х!» ― полетела вперед, я следом за нею. Мы упали на довольно широкую кровать, способную разъединять мужа и жену, а не сближать их, ― причем я, как и следовало мужчине, оказался на Людмиле сверху и тут же ощутил ее прелестное тело. Неплохо устроился, ― подумал я, рассматривая на стене пейзаж из четырех стихий, пятая стихия ― это был я и женщина с довольно большими грудями. Минутная задержка ― и нас понесло далеко-далеко, еще мгновенье и я бы за себя не ручался, однако нашел силы встал, встал с неохотой, правда, при этом заглянул в карие глаза.

―Ох, давно я уже так не лежала, если бы не дочь. Она где-то рядом…― сказала Людмила с дрожью в голосе. ― Не знаю, отчего у нас с Олегом появились дети. Да у него и в первой семье есть сын. Он уже взрослый. Парня, Григорий Семенович пристроил в известный в Москве институт ― Плехановский. Не мужик Олег. ― Я тут же подумал: неплохо бы взглянуть на супруга Людмилы на втором уровне существования, раз его не интересуют женщины, значит, у мужика есть какие-то проблемы. Что это за проблемы?

Мне трудно было расстаться с женщиной, но я пересилил себя и, пожав на прощание руку, отправился за двери.

Людмила вышла меня проводить и долго смотрела как я, аккуратно разворачивая среди нагромождения земляных бугров машину, нехотя медленно удалялся от дома, а еще ругал Губернаторшу, ― могла бы переговорить с дорожниками, наблюдающими за состоянием трассы и однажды выровнять улицу грейдером. Могла заплатить за работу, пусть из «левых доходов».

Женщина стояла даже тогда, когда моя «Ласточка» завернула за угол. Я был в этом просто уверен.

Перед тем как отправиться на Сибировку ― к матери, я заехал до Федора, мне не терпелось узнать о главвраче со стороны. Что брат скажет о Григории Семеновиче. Так уж и плохи его дела? Но родственника и след простыл: он едва управился с огородом, тут же убежал на почту. Заходить на почту я не пожелал: там, находясь среди людей, не поговоришь и, оттого отправился восвояси. Мне бы не задерживаться, и я бы застал приход Аллы ― женщины довольно привлекательной наружности. Мать мне о ней сказала: «Алла долго крутилась вначале вокруг меня, затем, когда я вышла за калитку ― у дома, все не хотела уходить, тянула время, говорила и говорила. От нее, ― ты и представить не можешь, ― я узнала странную новость о том, что Павла Ивановича Чичикова яко бы ловит полиция. А еще она принесла молоко. ДА-А-А, молоко у нее отменное, лучше, чем было у Марии Ивановны Коваль, вот так!».

Уж не меня ли ожидала Алла? ― мелькнула в голове мысль. ― Она знает обо мне как о писателе. Что, если женщина что-то задумала нехорошее и хочет меня привлечь? А иначе, зачем ей было крутиться, поставила банку на стол и ― домой, на Буговку. Ан, нет, мать сказала: «долго крутилась».

Я с трудом дождался ночи и, забравшись на второй уровень, тут же по следам Аллы, еще горячим, отправился в Буговку; неторопливо двигая ногами, добрался до деревни, прошелся по одной улице, свернул на другую и устремился в сторону леса. На черном фоне высоких деревьев я увидел дом и не запертую калитку. Возможно, Алла все предусмотрела и готовилась к встрече. Где-то в сарае, будто сало жарили, раздавался скворчащий храп Селифана. Этого оригинального сигнала для меня было достаточно, чтобы тут же зайти в дом. Я прошел сени, открыл с правой стороны дверь, затем попал в комнату с большой печью, выбеленной известкой, за нею было место, закрытое занавесью, откуда доносилось сопенье детей. Я на миг задержался и прошел в зал: передо мной лежала в истоме совершенно нагая женщина. Ноги ее были слегка согнуты в коленях и раздвинуты: она ждала мужчину, никого более. И этим мужчиной мог быть я. А что, если это так? ― задал я себе вопрос. ― На втором уровне существования мужчине не составляет труда овладеть любой женщиной. Тем более что ее поклонник Павел Иванович Чичиков где-то прячется. Его ловит полиция за совращение девочек подростков. Однако, я ошибся, может меня Алла и ждала, но положение, в котором женщина довольно привлекательной наружности пребывала, не могло ни задеть щуровского господинчика за живое. Он, ― не зря говорят в народе: «наш пострел везде поспел», ― перетянув на свою сторону Татьяну Лякову, затем, наслав порчу на жену моего двоюродного брата Александра ― Аллу, тут же был готов заняться и другой своей женщиной довольно привлекательной наружности ― другой Аллой. Не оттого ли, вдруг, неожиданно разверзлись хляби небесные, хотя всего лишь несколько минут назад ни что не предвещало изменения погоды. Я напряг глаза и в отсвете молнии увидел мужчину не красавца, но и недурной наружности, ни слишком толстого, ни слишком тонкого, точь-в-точь, такого как это описано у Николая Васильевича Гоголя в книге «Мертвые души». Автор ― Мэтр тоже оказался рядом, и едва наши взгляды встретились, поманил меня пальцем, затем увлек за собой.

―Семен Владимирович, вы один, без Пельмина? Это хорошо! А он молодец. Придумал такое, о чем даже я мог лишь только догадываться. Но зато теперь, так называемая «черная сотня» ломает на ветру ветви-руки и стонет от болей. Да, что я еще хочу вам сказать: ваш товарищ молодец-то молодец, но постоянно меня преследует и норовит вытащить на разговор. Он не понимает, что я, хотя и в курсе многих событий, но далек от реального мира, ко мне нельзя запросто «зайти на огонек». Вы уж меня как-то оградите от его поползновений. А сейчас идемте. Я знаю, чего от вас хочет особа довольно привлекательной наружности. Для того чтобы окончательно порвать с Павлом Ивановичем Чичиковым эта женщина тщательно подготовилась и хотела вас соблазнить. А уж затем вы просто были бы обязаны «накатать» на моего героя статью. Человек вы свободный и можете к ней пойти, но я думаю, ― не следует. Ваша родительница неслучайно вас предостерегает от столкновений с Чичиковым. Он разберется с Аллой сам. Зачем вам вмешиваться? ... Павел Иванович «кашу заварил, пусть ее теперь и расхлебывает», ― помолчал и, заметив мое разочарование, добавил: ― Что вам для виртуальных связей недостаточно женщин? Или же вы боитесь нарваться на «черную женщину»? Такое бывает. ― Мэтр, не объяснив, что он имел в виду, тут же рьяно перекрестился. Я следом за ним. ― Что я скажу: вы не зря, помогая брату Федору на огороде, обратили внимание на одну красивую особу с довольно большими грудями. Ей необходима помощь. Она без участия мужчины может загнуться. Вы как никто другой ей подходите. Хотя рядом возле нее крутятся молодые мужчины, но это все не то, свяжись она реально с одним из них и в селе пойдут пустые разговоры. А это ей не надо. Что я не прав? ― взглянул на меня и закончил: ― То-то прав, сто раз прав!

Я, еще раз бросил взгляд на нагую женщину довольно привлекательной наружности, лежащую в истоме и нехотя развернулся и тут же лицом почувствовал легкий ветерок.

Да, мы движемся, сделал я заключение и на приличной скорости, затем осмотрелся и увидел где-то далеко впереди «Останкинскую башню» ― свою, ту которую однажды создал силой воображения.

―А вы довольно много на нее потратили! Наверное, не одна зарплата ушла, так ведь? ― спросил у меня Мэтр.

―Да, Николай Васильевич, много, даже взял кредит, теперь весь доход идет на его погашение, ― и, взглянув на Гоголя, я добавил: ― А что деньги жалеть. Их ведь не выведешь в реальный мир. Расходовать их я могу только здесь ― на втором уровне и нигде более. ― Помолчал. Мэтр ждал продолжения, и я снова открыл рот: ― Дня через два займусь оформлением в собственность усадьбы, мать торопит, и уж тогда для ее виртуального преобразования могу спустить приличную сумму. Пусть для этого мне потребуется разорить свое первоначальное сооружение. Нет, не до основания. Я переделаю его. Зачем мне нужен этот плагиат, ― я махнул рукой в сторону своей «Останкинской башни». ― Она будет значительно отличаться от настоящей и станет более похожей на обычную вышку для принятия и передачи сигналов ― нужной мне информации.

―Что-то похожее на МТС или? …. ― Мэтр недоговорил, прервался, останавливаясь у моего сооружения, задрав вверх голову, окинул его взглядом.

―Николай Васильевич, вы сами вышли на меня, ― мне не терпится спросить у вас, что-то случилось неординарное? ― я заглянул Мэтру прямо в глаза и принялся ожидать ответа.

―Да, Семен Владимирович! Оксана Игоревна Козырь и Алексей Григорьевич Коколев готовы к перемещению… вы, теперь можете с ними распрощаться ― навсегда. Я вас не тороплю, но не задерживайте их пребывание на втором уровне, дайте их душам покой.

―А как же Алешенька, сын этой молодой пары, что будет с ним? Неужели ничего не удалось сделать? ― спросил я и снова уставился на Мэтра.

В этот момент черное пространство неожиданно качнулось, будто кто-то попытался нарушить нашу орбиту общения, влезть в нее, но, ударившись о невидимую преграду, отскочил.

―Не обращайте внимания, ― сказал Николай Васильевич и продолжил: ― С мальчиком все нормально. Он теперь ничем не отличается от других ребят, своих сверстников. Правда, чтобы избежать сильного стресса я его погибшую собачку просто подменил. Это уже не то животное, которое мне пришлось подсунуть бабушке с внуком в парке. Даже вы, Семен Владимирович, однажды, посетив их, ничего не заподозрили. Сделано безукоризненно. ― Николай Васильевич умолк лишь для того, чтобы сменить тему, сделав насколько возможно паузу, он сказал: ― А вот с Олегом, мужем Людмилы вам можно было заняться. Чем черт не шутит, а вдруг удастся изменить «климат» в его семье. Наш мир многообразен и для вас не составит труда понаблюдать за его виртуальной оболочкой со стороны, понять, отчего он сторонится женщин и в тоже время имеет детей, ― Мэтр погладил усы и продолжил: ― Разве такое, возможно, задаете вы себе вопрос? Да-да возможно. Там, на втором уровне существования, фантазии людей из реального мира все как на ладони. Они подобны тем, что выходят из-под вашего пера. Я так думаю, что ваш Олег, вынужденно ложится в постель с женой, он все делает, чтобы она его взяла и добивается для себя ощущений, получаемых обычно женщиной от мужчины. Удовольствие, получаемое им от жены, ощущается не сразу, оно трансформируется и приходит измененное из второго уровня существования… ― Что, если Николай Васильевич прав. Тогда выходит Павел Иванович Чичиков просто хитрец, не для удовольствия лишь для примирения с Татьяной Ляковой ― неординарной женщиной он сажал ее на себя. Что-то ненормальное есть и у нее ― «на лицо» явно перевес мужских гормонов. Это даже подметила однажды жена моего двоюродного брата Александра ― Алла: «Она так и пышет, так и пышет».

Андрей Пельмин давно уже стоял по мою душу, но ему препятствовал Гоголь и препятствовал, я бы сказал довольно сильно, так как мне удалось закончить разговор, неторопливо проститься с Мэтром, а затем еще и заглянуть к Людмиле. Женщина, находясь во сне, почувствовала мое присутствие и застонала. Я присел на кровать и дал ей свою руку. Скоро она успокоилась, впав в крепкий сон. Находиться рядом более не было причины, я тут же расслабился. Этим моим состоянием воспользовался мой товарищ и, выйдя на орбиту общения, не преминул попенять:

―Семен, ну где ты витаешь, которую ночь я охочусь за тобой, ищу встречи, тоже мне друг называется, ― писатель помолчал и продолжил: ― Извиняюсь, совершенно случайно я тут подслушал твой последний разговор с Мэтром. Ты что поверил тому, что с Алешенькой будет все нормально? ― И, не дав мне ответить, Андрей пошел в наступление: ― Сейчас, да, все нормально! Оттого что он ребенок. Ну, а что будет, когда этот ребенок повзрослеет? Баланс гормонов ― пятьдесят на пятьдесят ― нарушится. Мужских ― должно стать восемьдесят-девяносто процентов. Но, картина может быть и другой, в точности наоборот? Что если в организме юноши будут преобладать женские гормоны? Ты об этом не задумывался? … Даже страшно представить себе на кого будет похож твой Алешенька? На мужчин ты не смотришь, я знаю, но женщин встречал немало. Замечал особ с огромным преогромным бюстом, они наверняка бросались тебе в глаза. Это своего рода гренадеры в юбках. В данном случае явно недостаток женских половых гормонов ― надо пить таблетки. Ты, что и Алешеньке пропишешь гормоны ― мужские. Заставишь его глотать «колеса» …. ― Нет, и не подумаю! ― прервал я тут же речь товарища, ― Я же не врач! Мэтр знал, что делал, и я в его действиях не сомневаюсь и тебе не советую гнать пургу! Все будет нормально! Большим грудям у Алешеньки не бывать. Просто тебе не дает покоя лауреатка песни Евровидения с женским бюстом, здоровыми бедрами, черной-пречерной бородой, и усами? А-а-а? Угадал? ― Да это же «черная женщина», точнее одна из них. О ней упомянул Николай Васильевич, мелькнуло в голове. Андрей тут же принялся плеваться и неистово креститься: ― Не дай Бог, не дай Бог оказаться с нею в одной постели! Спаси и сохрани! ― Моя рука тоже потянулась следом за рукой товарища.

―Зря он тебя до меня допустил. Ты меня своими сомнениями вывел из себя. Теперь я буду мучиться, переживать.

―Зря, не зря, но я просто хотел тебя предупредить и всего лишь! ―  сказал Пельмин. ― А то, что ты расстроился, то этого и следовало ожидать. Пространство здесь вокруг Щурово неспокойно. Что-то произошло или же должно вот-вот произойти. Не одного тебя «штормит». Ну, ты понимаешь, ― колбасит ― так бы определили это твое состояние молодые люди. Поэтому выражаясь ихними словами, я предлагаю тебе не париться.

Андрей был прав: причина нестабильного пространства была связана с тем, что находился при смерти главврач Щуровской больницы Григорий Семенович. Он человек неординарный, его смерть отодвинет события, связанные с Павлом Ивановичем Чичиковым на неопределенное время. Любовные похождения этого господинчика на время станут жителям села Щурово просто не интересны. За месяц, другой, ― сколько времени у него в запасе, ― он наведет марафет и предстанет уже совершенно в обновленном виде.

―Семен, ты не мог бы меня познакомить с Павлом Ивановичем Чичиковым поближе? ― задал вопрос Пельмин. Я не ожидал от товарища такой просьбы, однако тут же сообразил для чего ему это нужно. Через Павла Ивановича Андрей мечтал сойтись с Гоголем тет-а-тет. Даже мне такая близость, хотя я и занимался по просьбе Николая Васильевича совместно с Иваном Сергеевичем судьбой четы Гадаевых, а еще Алешенькой и имел право обращаться к Мэтру, была не позволительна. Пельмину дай палец, так он и руку откусит.

―Андрей, да будет тебе известно, ― я решил действовать открыто, ничего не утаивая, ― мне сделать это трудно, хотя я этого господинчика часто вижу. Он, что та птица без задержки просто пролетает по трассе у меня на глазах на своей представительской черной машине. Ты же видел его на втором уровне, имел возможность с ним разговаривать. Тебе этого мало? Ищешь реального знакомства. У тебя желание подобно дереву обхватить корнями землю и проникнуть далеко вглубь, в недра, чтобы не дай Бог, тебя не смогли вырвать….

―Да! Да! Да! ― выкрикнул товарищ. ― Ты же знаешь мой вспыльчивый характер! Я могу что-нибудь сотворить не позволительное, и тогда меня выкинут со второго уровня существования. Даже Татьяна, моя женщина со своими мольбами не в силах будет мне помочь. А расстаться с тем, что я приобрел, мне бы не хотелось. Павел Иванович невольно поможет мне войти в доверие к Мэтру. И еще: неизвестно как развернутся события вокруг Чичикова, может потребоваться моя помощь, и тогда я предоставлю ему убежище. Я спрячу его от кого угодно, не только от полиции даже от самого себя ― никто не найдет! ― Пельмин на миг прервался, и я увидел известные нам по прошлым встречам березки. Мы кружили возле них. Это была наша орбита общения. Нарушить ее было невозможно. ― Семен, не переживай. Я скор на ногу и могу довольно быстро подскочить по указанному тобой адресу. Ты лишь только щелкни пальцами и всего делов, за мной не заржавеет. Фигаро там, Фигаро здесь, явлюсь, не запылюсь.

―Щелкнуть-то, я щелкну, но… ― не договорил и тут же свалился на Людмилу. Она стонала, а точнее бредила: «Олег, Олежек, Олеженька». Ее руки тут же обхватили меня и принялись ласкать. Я попытался подняться и уйти, но женщина с силой жадно притянула к себе и выдохнула: «Не обращай внимания на слова. Что из того, что я называю тебя Олеженькой?». ― И я, забыв о времени, сдался, вышел из спальни нескоро, медленно побрел по безлюдным улицам Щурово. Мне необходимо было время все обдумать и понять, что делать дальше. Но моя голова не работала, и я все оставил на потом, сообщив себе: «Утро, вечера мудренее». Нужно хорошенько выспаться, а там видно будет.

Утро было солнечное. Это обстоятельство подняло мне настроение, я поднялся легко, однако в состоянии эйфории пребывал недолго: когда умывался, мать сообщила о телефонном звонке Аллы и попросила свозить женщину к бабке.

―Ну, мам, мы же договорились, да ты и сама ни раз…, ― родительница прервала меня.

―Это, недалеко. У нас в Щурово есть улица Криуша, а то поселок. Ты не раз о нем слышал. Три дома, ну пять всего и осталось. Рядом болото, река. Вы детьми с отцом ездили туда заготавливать лозу для плетения корзин. Мне стало жалко, нет, не Аллу, а старушку, к которой она собралась съездить. Жена Александра, так мне ее описала, что я не удержалась и для несчастной женщины подготовила сумку, забросила в нее немного одежки и конечно, продуктов, отдашь, она очень нуждается, ― родительница стыдливо украдкой взглянула мне в глаза и, не поднимая головы, сказала: ― Я все понимаю: сама тебя не раз спасала от Аллиных притязаний, а тут вдруг неизвестно отчего прошу. Не противься.

―Хорошо, но дай мне вначале позавтракать, собраться, а уж затем только….

―Да-да! Конечно! ― и мать торопливо принялась накрывать на стол.

Насытившись, я, перед тем как отправиться в дорогу, созвонился с Аллой и договорился о встрече в центре села, у Большого магазина. Мне не хотелось забирать ее прямо из дома на глазах у Александра. Родительница сообщила мне, что женщина не о всех своих поездках к бабкам информирует мужа. Того, с некоторых пор, это, видите ли, нервирует и он тут же бросается в сарай за вожжами. Частая порка по заднице выработке серотонина не способствует, а лишь только Алле во вред.

Неторопливо собравшись, я вначале выглянул за ворота, дождался, когда Слюнявая с Бройлером пересекли трасу, затем выждал какое-то время, мне не хотелось встречаться с пьяницами, отправился навстречу с Аллой. Я дал возможность женщине при необходимости незаметно улизнуть из дома и добраться до условленного места. Она не замедлила оказаться рядом с моей «Ласточкой», едва я выехал на перекресток в центре села.  Алла, отчего-то оглянувшись, тут же, лишь только машина остановилась, забралась в салон. Я отпустил педаль тормоза, дал газку, и мы поехали.

Алла была у меня за «штурмана», так как я о месте нахождения поселка Криуши знал приблизительно, то есть мог указать направление, но не дорогу. А этого было недостаточно.

Находясь в пути, я, глядя на угрюмо сидящую в кресле женщину, попытался ее разговорить. Мне чтобы понять Аллу, необходимо было подробно знать о ее прошлом. Женщина поддалась не сразу, хотя о чем-то могла болтать часами. Ее замкнутость выводила меня из себя. Прежде чем подвигнуть Аллу к откровениям, я был вынужден войти в ее расположение и немного рассказать о себе.

―Ты, знаешь, я пишу. У меня неплохо получается. Меня читают. Ты думаешь легко мне быть писателем? ― спросил я. ― Садись за стол, бери ручку, или же включай компьютер и выдумывай, пиши, да? ―  взглянул на женщину. ― Нет! Нет! И нет! Писатель должен быть откровенным перед своими будущими читателями: людьми добрыми и злыми ― самыми разными. Он должен, не видя их, излить всю свою душу, всю! Как на духу. Ты это понимаешь? Бумага-то все стерпит, но то, что не пережито тобой, подано без осмысления, читаться не будет, запомни это. Хочешь, я дам тебе одну из своих книг…. Ты поймешь, до какой степени я откровенен перед своими читателями! ― замолчал, уставившись на дорогу. Теперь куда? ― спросил я, приблизившись к перекрестку: ― Налево ― это на Климовку, направо? …

―Направо, ― тут же выдавила из себя женщина, затем ― налево вдоль озера и прямо, ― помолчала и затем сказала: ― Дальше я скажу. ―  Помолчала и уже голосом, в котором прослеживались нотки примирения, сообщила:

―Я читала одну из ваших книг, ну ту, что наделала много шума у нас в селе. Ну, эту…

―Знаю, какую ― можешь не продолжать. В ней ты читала и обо мне, если читала внимательно, то ты знаешь меня как человека. Я, можно сказать перед тобой открылся. Отчего бы и тебе не открыться передо мной и не рассказать о себе, без утайки, не держи то, что тебя тревожит, начни хотя бы с того, ― я на миг задумался и  выдал: ― отчего ты вбила себе в голову, что тебе сделано?

На дороге, якобы асфальтированной, при выезде с улицы, называемой по-старому Криушей, попалась яма, заполненная водой, ― она была не меньше Миргородской, описанной Николаем Васильевичем Гоголем, ― и мне стоило труда ее объехать. Мог бы и прямо, но черная вода не давала возможности судить насколько эта яма глубока, поэтому я прижался, чуть ли не к фундаменту дома. Это обстоятельство отвлекло меня от разговора, и Алла могла собраться с мыслями.

―Семен, я с Александром живу уже более десяти лет, и он никогда не поинтересовался моей жизнью. Наверное, оттого и говорит, что мои переживания — это фигня, а я ведь страдаю, не нахожу себе места, болею. Мне ведь по-настоящему очень плохо. Я не знаю, что мне делать. Как избавиться от того черного, что во мне сидит. Оно мучает меня и днем, и ночью.

Алла замолчала. Я ее не трогал. Мы ехали километра два, безмолвно уставившись на дорогу, затем женщина поерзала на сидении и снова открыла рот:

―Меня то в жар бросает, то в холод…, а еще мне снятся частые кошмары. Неизвестный Черный человек крепко держит меня за руки, а другой, ― лицо его я никак не могу запомнить, ― целится в меня огненной стрелой из лука и хочет выстрелить. Затем, я часто оказываюсь в своем старом доме, отчего-то без окон и дверей, и, путаясь в двух комнатах, хочу из него выбраться, и не могу. Что это?

―А где находится этот твой старый дом? Расскажи мне о нем все что знаешь. Что с ним сталось, даже о том, чем он был наполнен, как в нем тебе жилось. Я попытаюсь разобраться, может мне удастся для тебя что-то сделать…, ― я прервался и продолжил: ― Пойми меня правильно, рассказать о горе ― это значит переложить часть переживаний на слушателя, отрешиться и это обстоятельство несколько заглушит твою боль. Твоя открытость поможет вычерпать из твоей раны ― ямы, подобно той, которую мы проехали, ― грязь и возможно обеспечит твое выздоровление. Не скрывай ничего!

Далее я молчал, а женщина говорила и говорила. Мне стали понятны ее слова о проклятии. Алла училась в училище в Щурово на цветовода. Однажды к ней приехал парень, он вернулся из армии. Парень дождался перемены и вызвал девушку на улицу. Она охотно вышла и, поздоровавшись, с недоумением таращила на него глаза. На первый взгляд парень был ей незнаком, но стоило ему рассказать немного о себе, назвать имя, как Алла тут же его признала. Молодой человек мялся, не знал, как подступиться к девушке и, наконец, прямо сказал о том, что заметил ее еще в школе и вот теперь желает на ней жениться.

―Я ведь не красавица, ― не знаю, чего он во мне нашел, ― мне ждать второго приглашения, что очередного потопа, поэтому, не раздумывая, сразу же согласилась. Правда, согласившись, я не верила своему счастью и попросила парня подождать, пока не закончу училище, уж очень мне нравилась моя будущая профессия. Он не дал. А потом я, отправившись на выходные, домой, сообщила о предложении парня своим родителям и отчего-то встретила жесткий отпор со стороны отца, он наотрез отказал мне в благословлении. Даже мать и та не могла его уговорить. Он уперся, ну что тот бык и знаешь из-за чего? ― моя спутница сделала паузу и сообщила: ― Когда-то давно он молодым парнем сватался к матери моего жениха, тогда еще девушке, и получил от ворот поворот. Я, конечно, его ослушалась, так мой родитель представляешь, что сделал? Испортил нам праздник. Он в день свадьбы, когда мы отправились в ЗАГС расписываться, улучил момент, перебил на столах всю посуду, а затем пошел в сарай и на видном месте повесился!

Мы снова молчали, я смотрел на дорогу и аккуратно объезжал колдобины. Было над чем, подумать.

―Моя замужняя жизнь, конечно, не удалась. Хотя год-два мы жили более-менее счастливо, ― не понимаю отчего, видно мать, как-то ограждала нас от проклятий отца, но недолго ― умерла от рака, ― здесь везде радиация и от нее умирают многие, ― я осталась с мужем наедине, не зная, что с ним делать. У нас были проблемы, ―  точнее, у меня, ― я не могла забеременеть. Мой муж стал попивать и однажды из-за того, что «был на парах», когда сажал на колхозном поле картофель, попал под колеса трактора. Царство ему небесное. ― Алла резко перекрестилась и продолжила: ― Я с ним до сих пор состою в законном браке, ― женщина взглянула на меня и я, отвлекшись от дороги, сказал: ―Это не порядок!

―Да знаю, мне о том многие говорили и говорят. Так вот, что я думаю, ― продолжила Алла: ― Мой умерший отец, мой умерший муж, ― мертвые, наверное, как-то общаются на том свете, ― разыскали меня, как я не пряталась от них: уехала вначале жить в Климовку, после в Стародуб, ну, а затем, убегая от них ночью, на гране сумасшествия выползла на дорогу и попала под колеса брички Павла Ивановича Чичикова. Это он меня спас и привез в Щурово, затем познакомил с Александром. И все бы ничего, жили бы, не тужили, но и здесь мои мертвые нашли меня через Настю-Лапуду. Зря я поддалась уговорам Петруши. Он еще тот фрукт. От него исходит такой запах, что из могилы. Меня всю крутит. Я будто попала в водоворот. Не выбраться мне из него никогда ни при каких обстоятельствах. Пропала моя жизнь, пропала! ― моя спутница поперхнулась, стала хватать ртом воздух, затем нашла в себе силы и выдавила: ― Вези меня, вези. Может, найдется человек, и спрячет меня от Басаврюка, … ― далее Алла впала в прострацию и всю дорогу тупо смотрела вперед.

Дом бабки находился на краю поселка. Мы его нашли сразу. Он выделялся на черном фоне леса. Она ждала нас у дома. Не знаю, что ее заставило выйти, но сухонькая старушка внимательно смотрела на нас, затем сама подошла к машине, лишь только я затормозил. Мы выбирались из салона у нее на глазах. Я, поздоровавшись, тут же отдал ей передачу от матери, и чтобы она ее приняла, точь-в-точь повторил слова родительницы. Этого было достаточно.

В дом я не пошел, остался ожидать на улице, а Аллу бабка взяла как маленькую девочку за руку и повела за собою; жена Александра пропадала у нее более часа. За это время я осмотрел улицу, заросшую высокой травой, кустарником, а еще березняком. Из этого зеленого месива выделялись отдельные дома. Не все они были пригодны для жизни людей. Я попытался заглянуть в окна ― глаза и ничего не увидел ― одна лишь темнота. А ведь когда-то в них теплилась жизнь, рассыпаясь детским смехом по округе. «Да-а, не всегда время на нас людей действует благотворно», ― сказал я себе и, добравшись до машины, устроился поудобнее в кресле, затем достал из бардачка  плейер, запустил его и принялся слушать аудиокнигу, записанную известной студией, по одному из произведений Мэтра ― Николая Васильевича Гоголя.

Алла у бабки успокоения ― полного, не нашла. Лишь временное. Та подтвердила догадку женщины, сообщив ей, что виноваты они ― мертвецы, однако не без участия одного «Черного человека». Он ― этот человек ходит где-то рядом в реальном мире кругами, то разжимая, то сжимая кольцо, и все зависит только от него ― «Надо будет, ты вмиг забудешь о своей печали, вылечишься, будто ничего и не было. Вот так бабонка! Вот, так!»  ― это ее слова. Я не знаю, что мне делать? ― обратилась женщина ко мне, не знаю! ―Я дернулся было сказать о том, что время…, но, глядя на окружающее нас запустение, мимо которого мы проезжали, замолчал. В состоянии молчания мы ехали нескончаемого долго. Дороги не было конца. Будто черт нас водил и не хотел отпускать.

Женщина упала духом. Я просто был вынужден не высаживать Аллу в центре села, а довезти до дома, помог ей выбраться из машины, осторожно провел к двери. Ну, вот и все, ― подумал я, можно, наконец, уйти, но тут неожиданно жена двоюродного брата подала признаки жизни, ― ожила, непонятно отчего, резво отбросив мою руку, предательски загремев попавшим под ноги пустым ведром, рванула на огород за стоящий на отшибе сарай, видно у нее схватило живот или еще что-то случилось неординарное. Кто их женщин поймет?

Уйти я не успел. Дверь распахнулась, и до меня донесся неуверенный голос Александра:

―Это ты Семен? …― пауза и снова голос: ― Заходи! Не стесняйся! ― Нехотя я оказался в темноте сеней, а затем вышел на свет окна небольшой комнаты. Мелькнула мысль: надо же нарвался, ― теперь будет отчитывать за то, что возил Аллу к знахарке. Что-то надо придумать….

Александр в доме был не один. За столом с полупустой бутылкой коньяка во главе, рядом с ним я увидел Павла Ивановича Чичикова. Он за столом явно доминировал. По их разгоряченным лицам я догадался, что они разговаривали, и этот разговор для моего двоюродного брата был нелицеприятным.

Я поздоровался, мне ответили: Чичиков дружелюбно, назвав меня по имени, отчеству, затем буркнул двоюродный брат и, глядя на своего собеседника, на правах хозяина предложил мне: ― Садись, ― после чего подвинулся на старом видавшем виды кожаном диване. Мне пришлось присесть, но ненадолго, через минуту я подняться и выпустил брата, так как Павел Иванович тут же отправил его за дверь: ― Давай сбегай, посмотри, что там с супругой, а то, не ровен час, отдаст богу душу, что тогда? ― Я в тот момент, когда они отвлеклись друг на друга, попытался щелкнуть пальцами. Однако у меня ничего не получилось. Подняв глаза на Павла Ивановича, я понял о причине случившегося казуса и успокоился: делать вторую попытку не было резона. В это время Александр, чертыхаясь оттого, что рюмки были наполнены, с неудовольствием выбрался из-за стола и юркнул в сени. Едва он скрылся, Чичиков, перейдя почти на шепот, доверительно сообщил мне:

―Семен Владимирович, это я наказал Аллу. Зря она лезет, куда не следует. Дура женщина! Зря! Ее, ваша матушка не раз предупреждала. Так нет же. Уж очень рьяно Алла бросилась помогать моим недоброжелателям. Оттого, мне пришлось применить к ней силу и вывести из игры. Недели через две, ну три приедет моя невеста, и я отправлюсь с нею в Москву, у меня будет к вам небольшая просьба: не в службу, а в дружбу, помогите мне…, ― Чичиков вздохнул и продолжил: ― вообще-то не мне, а Алле, жене своего двоюродного брата.

―Павел Иванович, постараюсь, если это возможно, ― ответил я, готовя ответную просьбу: мне хотелось, как можно скорее выполнить обещание, данное Пельмину и познакомить его в реальном мире с собеседником. Для этого я тяжело вздохнул и пожалился: ― Но вот проблема? Хватит ли у меня сил, чтобы вызволить женщину из плена Басаврюка? ― Я понимал, что Чичиков не сам навел порчу на Аллу, лишь поспособствовал: показал дорожку мертвецам. А тем этого было достаточно: налетели и рады стараться.

―Хватит. Сил вам не занимать. Так вот Семен Владимирович, когда вы в очередной раз будете топить баньку, нужно в ее угол тайно поставить бутылку водки, или вина, ― помолчал, затем продолжил, ― можно на худой конец даже пиво ― это тоже алкогольный напиток. Заберете бутылку после, когда все вымоются, ― для этой процедуры желательно много грязи и голых людей, очищающих себя от скверны. Общественная баня подошла бы никак лучше, ну да ладно, ничего не поделаешь, ее в Щурово еще в девяностые годы закрыли..., ― поднял на меня глаза и сказал: ― А уж затем вы должны поставить эту бутылку на стол и все сделать так, чтобы Алла непременно выпила из нее. Ну, например, придумайте причину и напроситесь в гости к двоюродному брату, примет никуда не денется. Надо будет, я помогу, даже если буду находиться далеко. Да и еще пошепчите что-нибудь хорошее в ее спасение, я думаю для писателя это не проблема, слова придумаете. Для Аллы ― другой… особы довольно приятной наружности ― махнул рукой, но я услышал: ― Чуть было не придумали. Мэтр уберег…. ― Тайком усмехнулся. Я тут же ответил, не открывая рта: ― Да, уберег! На то он и Мэтр. ― А громко сказал:

―Придумаю, Павел Иванович, обязательно придумаю, ― и поднялся: ― Я на машине, пить мне нельзя, уж не буду дожидаться ни хозяина, ни хозяйку и с вашего разрешения поеду восвояси. Что-нибудь в мое оправдание скажите? ― Чичиков, кивнул мне головой и перед тем как я успел схватиться за ручку двери и выскочить из дома, выкрикнул:

―Не переживайте вы так Семен Владимирович, с вашим Пельминым я встречусь без щелчков пальцами. ― Затем спокойным голосом продолжил: ― Я, не так давно посетил с Федором Михайловичем Луганск. В Донецке мы тоже побывали: ездили за «черными душами». Ваши родственники на Украине живы и здоровы. Что еще? Мне трудно судить о том, кто возьмет в этой кровопролитной войне вверх, однако в целом Украина едва ее, начав, уже проиграла, ― люди заглянули в глаза Вия ― это самое опасное и им теперь не видать прощения. Эти люди не дадут американцам добывать сланцевый газ и качать нефть, а значит, Европа, как покупала в России это сырье, так и будет покупать. А значит, как зависела от нас, так и будет зависеть.

Павел Иванович был прав. Я неторопливо в раздумьях забрался в автомобиль и отправился отчитываться перед родительницей о поездке к бабке. Ее в первую очередь интересовало: ― приняла ли та подарок? Я знал мать не оставит меня в покое пока не расспросит обо всем до мельчайших подробностей.

На трассе недалеко от дома перед колесами прошмыгнул интеллигентный Галстук. Он торопился с очередной бутылкой водки к Стопарику в новый дом, в котором когда-то жил известный в Щурово безрукий пьяница.

―Ух, ты черт! ― лишь и успел сказать я. Человек чудом выскочил из-под машины и исчез.

Через мгновенье, я подрулил к воротам дома прямо на глазах у соседки Алины. Она отчего-то крутилась на улице. Женщина, в знак приветствия, махнула мне рукой, затем спряталась за железным забором. Но, ненадолго. Я снова ее увидел с велосипедом. Алина наверняка торопилась в центр села за новостями.

Родительница долго расспрашивала меня о бабке, правда, и об Алле тоже. Но я многое о жене Александра умолчал, не сообщил ей и о встрече с Павлом Ивановичем Чичиковым.

Забравшись на второй уровень существования, я разыскал Пельмина и тут же поторопился сообщить товарищу о согласии щуровского господинчика с ним встретиться.

―Буду, обязательно буду. Правда, проездом. Я на машине в ближайшее время собираюсь отправиться в Германию, ― знаешь известную в наше время песню: «На границе тучи ходят хмуро…», но это на Юго-востоке Украины, а со стороны Брянской области пока все тихо, так вот постараюсь заехать. Ты, я слышал от Голвачева, оформил дом на себя. Не зажми мероприятие. Я готов, да и остальные твои друзья-писатели, думаю, не откажутся «обмыть это дело»!

Однако, все повернулось так, что «обмыть это дело» ― день оформления договора-дарения родительницей мне дома пришлось нескоро: в Щурово доселе спокойном, народ неожиданно зашушукался, заговорил в полголоса, затем в голос и, наконец, просто вышел из себя ― отдельные люди даже плакали. Причина была. Из Брянской областной больницы пришла весть о смерти известного на селе человека ― главного врача Григория Семеновича. Умереть мог кто угодно, но только не он. Многое мне довелось услышать от людей. Нашлись такие, которые стали во всем обвинять даже Павла Ивановича Чичикова. А он причем, скажите вы? И будете правы. «Он, он обещал перевезти Григория Семеновича в московскую клинику и не перевез», ― кричали возмущенные жители. Февраль кричал на все село: «Не так уж и всесилен этот господинчик», ― с ним соглашались разных мастей злопыхатели и вторили, забыв о каком-либо приличии. Разговоры в селе мне были понятны, люди боялись, что со смертью главврача могут закрыться медучреждения и тогда придется за помощью обращаться в районный городишко Климовку. Был бы большой город, а то так себе чуть по более Щурово будет. Не могло в нем быть хорошей поликлиники, хорошей больницы. Своя хоть тоже не лучше, но рядом и это очень выручало ― не надо ездить, тратить на автобус деньги, и то, слава Богу.

Разговоры, а затем не очень хорошая погода, я бы сказал, даже скверная, неизвестно отчего жара сменилась прохладой, пошел нудный чем-то похожий на осенний ― дождь, хорошо бы кратковременный, а то затяжной ― все это вывело меня из себя. Дождь шел и шел, не кончаясь. Я выглядывал в окно на трассу и удивлялся, как могут пьяницы, ради бутылки шастать без зонтика, можно ведь вымокнуть, заболеть и тогда лечись.

―Природа прощается с хорошим человеком, ― сказала мне родительница. ― Когда твой отец умер, тоже шел дождь. Что хорошо ― это то, что мы до дождей посадили на огороде картошку, ― успели. Хотя, как долго они будут идти, а то может ничего и не взойти, вымокнет, все-таки у нас низина.

Многие из сельчан в то время не находили себе места. Родительница, например, жаловалась мне то на шумы в голове, то у нее вдруг начинали болеть кишки, а еще постоянно скакало давление. Она безвылазно находилась дома. Алла ― жена двоюродного брата Александра, как никто из подруг матери, доставала ее по телефону и подолгу в подробностях рассказывала о своих болячках: «Я знаю, пусть вы и не верите, мне сделано, сделано» ― доносился ее слезливый голос. Я, находясь рядом с матерью, порой сам поднимал трубку и тогда был вынужден держать перед женщиной ответ; время от времени угукал или же ронял: «Да! Понимаю! Ну, конечно! Нелегко! А кому в настоящее время легко! Что сделаешь? Нужно терпеть», ― и далее в таком роде.

«Что же Павел Иванович не торопится уезжать из Щурово? Две недели давно прошли. Уехал бы и я занялся судьбой Аллы. Интересно, приехала его невеста или же все пребывает в столице? Из Щурово Павел Иванович собирался выехать непременно с губернаторской дочкой», ― размышлял я.

Причина была. Задерживали Павла Ивановича в большей мере щуровские дела. Он развил здесь такую кипучую деятельность, что в одночасье трудно было все бросить. Какая-то лишняя неделя пребывания этого господинчика в Москве и та пошатнула его имидж, а что будет, переселись он в белокаменную жить? Да холопы тут же отобьются от рук. Такого натворят. За ними пригляд нужен. Кроме всего прочего этот господинчик ожидал губернаторскую дочку. Не все было обговорено. Женитьба это нешуточное дело ― не раз повторял Павел Иванович и был прав. Он желал обручиться, но чего  греха таить, как любой холостяк со стажем боялся потерять свободу. Лариса Сергеевна ― Губернаторша тоже не торопилась: она держалась за свое единственное чадо цепкой хваткой,  и отдавать замуж скоропалительно не желала. Ей бы наоборот подтолкнуть молодых ― ускорить события. Нет же, тянула

Еще до привоза тела главного врача Григория Семеновича из Брянска в Щурово помощник прокурора ― молодой человек, тот, к которому год назад обратилась женщина довольно привлекательной наружности с заявлением на Чичикова, отправился на Буговку на своем роскошном «Мерседесе». Он хотел, было позвонить женщине, но не стал, отложил телефон, разговор с глазу на глаз давал ему возможность эмоционально взбодриться и почувствовать себя мужчиной при исполнении важного государственного дела.

Женщина давно не имела с помощником прокурора никакой связи, и это обстоятельство его волновало. Молодой человек мчался на большой скорости по трассе, в связи с конфликтом на Украине она была пустынна: отсутствовали фуры, и другие большегрузные машины, обычно вереницей, шедшие из-за границы. Танки запрятались в «зеленке» и на трассу не выезжали. Молодой человек, желающий далеко пойти, не ожидал, что неожиданно на выезде из Вариново на дорогу выскочит бричка, запряженная тройкой лошадей. Откуда ему было знать и то, что «тройкой» от имени известного писателя Николая Васильевича Гоголя в настоящее время заправлял Павел Иванович Чичиков. Правда, бричка не пострадала: своей дорогой машиной молодой человек ее лишь только зацепил. Что еще? Я до сих пор не могу понять, отчего, Петруша забрался не на козлы, рядом с Селифаном, а устроился сзади на подножке, где обычно находятся чемоданы. Может, вещей было много и их необходимо было поддерживать, или же просто не успел и запрыгнул в последний момент. Павел Иванович прикрикнул на Селифана, и тройка рванула вперед. Так вот этого самого Петрушу машиной выковырнуло из брички, а затем «размазало по асфальту», при этом «Мерседес» на дороге занесло, и он ударился на огромной скорости в дерево ― толстую дикую грушу, случайно затесавшуюся среди берез, выстроивших вдоль дороги.

Помощник прокурора погиб, даже не мучился, как и Петруша. Тройка пронеслась в сторону Дашкиного болота, в котором когда-то утонула несчастная девушка из Варинова из-за неразделенной любви ― и исчезла. Известный нам господинчик ― Иван Павлович Чичиков, невольно через своего холопа, вдруг неожиданно стал причиной смерти молодого человека не раз потиравшего от удовольствия руки в желании как можно скорее расправиться с ним и через него свалить своего долгожителя начальника ― всесильного прокурора. Не зря говорят в народе: не рой яму ближнему, а то сам в не нее попадешь. Так и получилось.

Уж как радовалась Слюнявая, узнав новость о гибели Петруши, трудно описать, хотя смерть человека плохого или хорошего ― это смерть и ничего в том радостного нет. Но не мое дело осуждать Надю, тем более что даже ее сожитель Бройлер и тот, заметив на лице у своей сожительницы гримасу довольствия, никак не отреагировал. Женщина долго находилась в неведении, пока однажды на новоселье у Стопарика не почувствовала неприятный запах, исходящий от слуги Павла Ивановича ― Петруши и затем не осознала что он неслучаен.

Дождь шел долго, очень долго. Жители села сидели по домам и ждали конца света, а он все не наступал.

«ДА-А-А, наверное, я встречусь с Павлом Ивановичем теперь уж только на ярмарке», ― мелькнуло в голове. Все произойдет по писаному: у здания бывшего училища я остановлю свой автомобиль, окину ряды торговцев. На глаза мне попадется соседка Алина… ― о, нет, не попадется ― ей нечем торговать, значит, брат Федор. Он будет предлагать газеты, журналы. Я подойду, поздороваюсь, начну его расспрашивать о том, о сем и тут неожиданно появится этот господинчик, не то чтобы толстый, но и не худой…

О том, что Павел Иванович Чичиков уехал из Щурово я узнал неожиданно, лишь только забрался на второй уровень существования. Он сам на меня вышел:

―Семен Владимирович, не получается у нас с вами посидеть где-нибудь в кафе, неторопливо поговорить, не получается. В настоящее время я занят по горло, готовлюсь к переезду, правда, не очень далеко. Следующая моя резиденция будет все также на трассе следования черного-пречерного автобуса. Причина моего отъезда не только в моей женитьбе, но и в том, что меня травят, «обложили», что волка со всех сторон. Хотя мне это все до фени.

―А как же вы бросите своих,… ― я хотел сказать «мертвых душ», но дабы не обижать Павла Ивановича выразился проще: ― подопечных, тех, которых вы, можно сказать, приручили?

―Мне жалко их, они такие несамостоятельные, ну, что те дети, постараюсь надзирать дистанционно, издалека, правда, самому бы не пропасть. Какое-то время я буду вынужден прятаться от людей, в том мне поможет ваш товарищ Пельмин, не зря же с ним познакомился. Непорядок, конечно, что вы не присутствовали при нашем знакомстве, но вы тому способствовали. Вы знаете, Андрей Иванович не смог вырваться в Германию. Мы с ним встретились в Москве. Да-а-а, ― Чичиков задумался, затем, наморщив лоб, сказал: ― Дождь ― это хорошо! Льет и льет. Он мне, хотя и инкогнито, но позволил проститься с Григорием Семеновичем ― царство ему небесное. Дождь ― это к счастью! ― Чичиков на мгновенье умолк, тройка лошадей не хотела стоять спокойно: Заседатель явно нервничал, бил копытом, Коренной мотал из стороны в сторону головой, будто отгонял мух, при этом он задевал другого коня ― Гнедого. Разговор нужно было прекращать, и Павел Иванович это понимал.

―Что я вам скажу, Семен Владимирович в свое оправдание, ― мне бы хотелось, чтобы вы обо мне не думали плохо. Для чего приведу пример: ваш двоюродный брат Александр первый раз женился на несовершеннолетней, в этом не было ничего плохого, девушки взрослеют быстрее, чем ребята, так всегда было, а тем более в наше время в век развращенности, когда матери сами продают своих дочек ― это так понятно. Я не изверг, не виноват в том, что случилось с дочкой женщины довольно привлекательной наружности. И Алла не виновата. Она хотела, как лучше. Эти женщины найдут себя в жизни. Будут трудности, окажу помощь. А вот одному нашему знакомому не поздоровится. Хотите, при встрече можете предупредить его. Это Февраль. Будет болтать, накажу я его, накажу похлеще Аллы ― жены вашего двоюродного брата.  Да, вы не забыли мою просьбу? Помогите женщине! Я вам за то буду благодарен. Прощайте, Семен Владимирович, прощайте! Мы еще встретимся и не раз. Возможно, я вас приглашу на новоселье. Лишь только перееду. Да и к вам я обещался заглянуть. Непременно загляну и не один. ― Кони рванули и бричка, описав полукруг, исчезла в темноте. Словно ее и не было. Я стоял под дождем и пытался прийти в себя. Мне немного было не по себе, однако недолго.

Однажды ― это произошло в ярмарочный день: я, торопясь в центр села, натолкнулся на Февраля: он своим телом загородил мне дорогу и все делал, чтобы я не мог проехать:

―Семен Владимирович! Семен Владимирович, ― кричал пьянчужка, судорожно хватая воздух, ― а вы знаете Чичикова, чуть не задержала полиция. Он улизнул, прямо из-под самого их носа. У него в доме, хотя если быть честным: он не его, сумел втихаря сдать государству, делали обыск, и нашли много денег. Я смотрю, вы мне не верите? ― и Февраль вытаращил глаза, ― не верите?.. Вот крест. Деньги, я сам видел, мешками выносили. Вот бы одним мешочком раздобыться. Столько бы водки можно было купить. ДА-А-А, я слышал: он сам их печатал. У этого нехорошего господинчика забрали несколько легковых машин, …а еще? А еще? Он американский шпион. А, может быть, даже сынок самого Байдена, ― я так думаю; мне, главный лесничий, а может и не он, я уже не помню кто, ― однажды по секрету сказал, что Павел Иванович никакой и не Павел Иванович, а Петр Алексеевич ― этот, как там его, президент Украины, учинивший в своей стране войну. Ничего хорошего он не сделал, болтается у нас в стране, вынюхивает, что и как ― Россия газ не дает, так он хочет к трубе присосаться и качать его из Щурово, вот так!…, ― мужик открывал и закрывал рот, пытаясь сказать мне что-то с ног сшибающее и поразить своей близостью к Чичикову. Не знаю, сколько бы времени он удерживал меня на трассе, но вдруг моя рука неосознанно потянулась к поясу, Февраль тут же побледнел, резво отскочил от машины и принялся извиняться. Уж не мне ли передал Павел Иванович Чичиков права надзирать за своими «мертвыми душами». Откуда у меня этот жест. У меня же нет на поясе кнута. Да если и был бы, я и не мог ударить им Февраля. Какой-никакой, а человек, хотя порой болтает ну сущий вздор.

Я тут же чтобы не испытывать судьбу повторно, надавил на акселератор и был таков.

Никто не застрахован в нашем мире от сплетен. Никто. Даже Чичиков. Я знал, теперь о нем будут говорить долго, разное и далекое от истины. Правда, Февраль, наверное, уже поостережется открывать рот. Так и вышло. Но нашлись другие. Например, Алина. Женщина, потеряв свой, пусть и копеечный, но бизнес, из-за закрытия украинской границы, осталась не удел ― не могла уже перепродавать на трассе отличные неженские огурчики. А свои ― вырастить не получилось ― тяжело. За то у нее появилось много времени, чтобы возмущаться: «Павел Иванович погорел на нелегальных заготовках леса, ― разглагольствовала женщина, приперев своего собеседника грудью к забору. ― Он его продавал машинами, даже за границу, а моим мужикам платил гроши, сущие гроши. Это его наказал Бог». Однако, долго нападать на господинчика не то чтобы толстого, но и не то чтобы тонкого, она не смогла: наступил момент и ее мужиков выгнали из лесу. Алине стало не до Чичикова. Со двора теперь часто слышалась ее ругань: доставалось то мужу, а то и сыну. Мужики торопились за ворота. Напивались под завязку и валялись там, где их заставал всевластный Морфей.

Однажды Татьяна Лякова остановила меня около магазина и принялась жаловаться на жизнь:

―Семен Владимирович, что-то изменилось у нас здесь в Щурово, не пойму, что, но не то стало, не то… Не знаю, как сказать. Доброты что ли не хватает. Хотелось бы чего-то теплого, ― женщина придвинулась ко мне чуть ли не вплотную и сглотнула слюну. Дыхание у нее стало учащенным. Она скучала по мужским ласкам Павла Ивановича Чичикова. Он теперь мог ее пожалеть, находясь лишь на втором уровне, так как реально этот господинчик находился далеко-далеко. Да еще и рядом у него под боком была законная жена.

Я многое еще мог рассказать о событиях, происходивших вокруг имени Павла Ивановича Чичикова, но скоро в том отпала необходимость: разговоры о нем вначале прекратились в Климовке, затем в близлежащих селениях, например, в Фовичах, Буговке, ну и после ― в Щурово; его если и поминали так это на Сибировке и то по причине того, что людям мозолил глаза дом, в котором этот господинчик не так давно располагался ― жил в свое удовольствие. Мне необходимо было отправляться в Москву. Для чего я, созвонившись с женой, принялся собираться в дорогу. Уезжал чуть свет. Шел дождь. Это к счастью, ― подумал я, забираясь в свою «Ласточку» ― В дорогу, в дорогу! ― и надавил на педаль акселератора. Много или мало прошло времени и вот уже по сторонам дороги замелькали ряды березок…