Евангелие будущего

Дом нужно строить, основательно поразмыслив над его проектом, но и не только, для возведения здания необходимо подобрать соответствующее место. Оно должно быть с хорошей предысторией. Даже на пустыре и то не следует ставить дом наобум. На нем наверняка когда-то стояло какое-нибудь строение. Плохо если это было увеселительное заведение или же, например, баня ― жди неприятностей. В случае использования здания для обитания необходимо знать, что за причина, заставила людей покинуть насиженное место? Отчего наступило запустение? Эти и другие вопросы должны тревожить вашу голову. Прежде чем заложить фундамент следует быть требовательным, взвесить все «за» и «против», дабы после, начав строительство не попасть впросак, не испортить себе жизнь, так как построить дом, ― это значить построить свою жизнь.

Например, добротный деревянный дом, в который переехала жена Февраля, был построен на пустыре ― нехорошем месте, старым Шуварой. Жизнь в нем у этой семьи не удалась. С ним после гибели Федора Шувары его сестра, приняв в пользование, рассталась без сожаления. Она сдала его по чернобыльской программе государству, получив за дом деньги. И правильно сделала. Обитать в Климовке, районном городе намного спокойнее ― лучше.

Мой отец поставил дом очень разумно. Он не снес старый, купленный у родственницы после возвращения с заработков из Магнитогорска в Щурово ― на родину, ― мы в нем жили, ― стены нового ― каменщиками, нанятыми отцом, возводились тут же ― рядом. Заселение состоялось перед моим возвращением из армии. Оттого мне не пришлось участвовать в перетаскивании вещей, в покупке новой мебели, а также в разборке старого жилища. Я многое пропустил и не чувствовал той эйфории, которую испытали мои родители и мой брат Федор.

Место, на котором поднялось вверх каменное здание, отцу было давно известно и в течение десятка лет нами освоено. Мы ― дети подобно щенятам или же молодым волкам, где только можно было или же удобно пометили его своими горячими струями, освободив от дурного, плохого, то есть очистили.

Усадьбу, вместившую построенный отцом дом, нельзя было назвать родовой, но ее можно было сделать таковой, хотя бы по причине того, что село Щурово мне не чужое, я в нем родился, провел детство, юность. В нем живут близкие мне люди. Я помню дедушку и бабушку, знаю, где их могилы. В селе жил мой отец, до недавнего времени мать. Однажды, приехав с женой Светланой на новогодние праздники, я не думал, что случится горе. Она умерла. Занимаясь похоронами, я понял, что корни мои здесь. Мне будет достаточно однажды лишь приехать, ― и вот я уже свой, местный. Жене, конечно, придется привыкать. Мне известны случаи переселения знакомых. Пусть долгое время они пропадали где-то на чужбине, но что-то вдруг вынудило их бросить, например, Москву, Петербург, другой какой-нибудь большой город, чтобы вернуться на родину. Для меня, что город Москва, что посад Щурово, в настоящее время ― село. Не зря же нас жители соседних деревень всегда называли москалями. Это связано с тем, что Щурово основали раскольники-старообрядцы. Откуда они прибыли? Наверное, из той же Москвы и прилегающих к столице регионов. Оттого мне жителю столицы прижиться в Щурово будет легко.

Я, после выхода на пенсию довольно часто ездил в Щурово, навещал родительницу, при необходимости знакомился с жителями села, ― отдельных из них выбирал, в качестве героев, для своих книг, ― одним словом ― обживался, как говорят, обрастал «мхом». Первым кто заметил во мне изменения, был Андрей Пельмин, мой товарищ ― писатель. Затем, следом за ним я услышал однажды и от Василия Голвачова: «Да ты Семен на свежем воздухе забурел». Тут он был прав. Однако смерть родительницы: ― она за меня молилась, ―заставила по-новому взглянуть на жизнь. Я помню, было, время, отец не раз говорил матери: «Радуйся жена, куда бы ты ни пошла, к сыну Федору понянчиться с внуками, или же в гости к своей сестре Любе, в магазин ли? Наш дом для тебя всегда открыт. Я лежу на диване, ― отец последние месяцы жизни болел и с постели не вставал, ― никуда не делся, ожидаю тебя». Да это было так. Занимаясь похоронами вместе с братом, его женой и другими близкими мне людьми: ― из Москвы, отпросившись с работы  приехала супруга Светлана, дочь Елена Прекрасная, сын Федора ― Владислав, ― я не чувствовал в полной мере одиночества. Ужаснулся лишь когда, оформляя документы в Климовке: необходимо было получить свидетельство о смерти родительницы, вернулся в отчий дом и нашел его закрытым. Я не сразу догадался вставить ключ в замок, прежде, раз несколько подергал за ручку двери, пока не понял: меня никто не ждет. Никто. Без матери дом опустел. Дни в пустом доме тягостны и постылы. Не знаю, как однажды пережила пустоту мать, пустоту после смерти отца, не знаю.

Первая ночь в одиночестве для меня была бесконечно длинной и тяжелой. Я будто окунулся в «Черноту» ― Андрея Пельмина, затем вдруг неожиданно очутился в «Стволе времени» ― Василия Голвачова. Что-то толкало забраться на второй уровень существования: я ставил ногу и тут же ее отдергивал, возвращался назад, страх, что ли меня удерживал, а может и сама родительница, не знаю. Не совершить опрометчивый поступок мне помог другой мой товарищ писатель Игорь Луканенко. Он, наверное, заметил мои переживания и отчаянно бросился ко мне. Наша встреча стала возможна оттого, что я находился в пограничном состоянии, проще ― в забытьи.

―Семен, стой! Я понимаю тебе тяжело, но дай мне сказать слово, а уж потом делай что хочешь.

Я задержался, и стоял как вкопанный. Меня достаточно было толкнуть пальцем, и вот я уже полетел бы в тартарары. Не полетел, поднялся с дивана, прошелся по комнате, взглянул на кут, где висели иконы, и на небольшом столике горела свеча. Я зажигал ее утром и вечером. Ее огонь позволил мне увидеть призрачное, словно стеклянное, тело Игоря Луканенко. Я подошел к иконам и осенил себя крестом. Товарищ следом за мной повторил мои действия. Он был не старообрядец, я заметил тут же, но в данный момент это не имело значения.

―Давай поговорим. Я понимаю, ты не верил, что мать вот так вдруг уйдет, и хочешь разобраться в случившемся событии из-за чего и рвешься на второй уровень существования.

―Да, я рвусь на второй уровень. Ты правильно назвал причину! Мать мне рассказывала сон, приснившийся накануне ухода в мир иной. Она вела на веревке корову и та, вырвавшись, убежала. Родительница бросилась за нею, догонять. Животину поймали случайно оказавшиеся на дороге мужики, ― их было двое, ― и притащили ее к матери. Один из них, передавая повод, сказал: «О, бабушка, ты еще два года будешь жить». Представляешь? ― я посмотрел на Игоря: ― два года! ― помолчал и продолжил: ―Эльдар Рязанов ― известный кинорежиссер прожил два года, после того как ему стали отказывать ноги. И у матери вдруг появилась та же проблема, она, вдруг ощутив в ногах слабость, взяла в руки палку. Но сколько она проходила с этой палкой? Всего месяца три, не больше. Так спрашивается где же этих два года? Где? Кто их у родительницы выкрал, забрал?

―Понимаю, понимаю, ― тут же выкрикнул Луканенко. ― Но в данном случае сравнения неуместны, да и сон, если хочешь, может быть истолкован совершенно иначе, чем его истолковала твоя мать. Поэтому, хочу тебя уберечь! Родные, по этическим соображениям не должны, как обмывать тело своего родственника, так и распоряжаться его душой. Это делают другие люди, ― товарищ на миг задумался, затем, резко взглянув на меня, продолжил: ― Однако, сидеть без дела я тебе тоже не позволю. Иначе тебя затянет Чернота. А тебе нужно после похорон отслужить по матери молебен на девять дней, сорок дней, затем на год. ― Луканенко прошелся по комнате, ― Ты должен принять от матери наследство: родительский дом. Я знаю, она тебе его отдарила задолго до смерти: ты не стал на нем наживаться, не сдал его по Чернобыльской программе, то есть не позарился на большие деньги. Это похвально. Но усадьба еще не стала твоим родовым гнездом. Для этого необходимо затратить немало сил. Да и запомни, заруби у себя на носу, в грядущем году ты не должен делать никаких поползновений, чтобы забраться на второй уровень существования, как бы ни хотелось. Займись чем-нибудь, займись, например, будущим. Настоящее время ― первый уровень существования, тебе известен, он формируется задолго до его реального воплощения. Ты что-нибудь о нулевом уровне, слышал? ― Я замешкался, и Игорь воспользовался, чтобы продолжить свою речь: ― Что сейчас читают люди? В основном фантастику. Фантастика ― это и есть мир будущего. Это такое пространство, ― сказал он, пройдясь неторопливо по комнате: я почувствовал легкое колебание воздуха, ― оно поглотило не одного брата-писателя. Я сам нахожусь весь в нем, словно по золотой лестнице лезу вверх ― к солнцу. Тебя я увидел с этой самой лестницы. Вот, спустился. Приходится время от времени и спускаться, я ведь живой человек. Твой земляк ― Голвачов, например, тоже в нем. С натяжкой ― вхож туда и Пельмин. Хотя, он часто прячется в одном из моих миров ― там, где растут дурманящие разум травы и, конечно же, его любимые грибы. Они у меня ― ох, как хороши! Однако, ― Игорь Луканенко чтобы заострить мое внимание на миг остановился, и движение воздуха прекратилось, ― пустота Андрея, ― продолжил он, ― это черное виртуальное пространство. Оно часто затягивает людей в Прошлое. Изменения прошлого не всегда благостны для настоящего времени. В качестве примера достаточно взглянуть на события, творимые на Украине. Даже Мэтр Николай Васильевич Гоголь  и тот не может справиться с бандой ярых хохлов-фашистов ― необходимо время, чтобы вернуть правду жизни. Я думаю, что после того, когда Украину обдерут, как липку один из ее будущих президентов подобно Богдану Хмельницкому подпишет договор о воссоединении страны с Россией. Тогда мы снова для украинцев станем братским народом. Правда, для этого придется образумить банду оголтелых бандеровцев. Наши родители, например, твой отец ― пытались это сделать, не успели. Надежда на сыновей, внуков. Они задавят эту заразу. Я в этом уверен.

―Тут, ты прав! ― ответил я. ― Прав! На счет Украины. ― Но, что мне прикажешь делать с собой? Я должен разобраться со своими обуреваемыми меня тягостными мыслями. Они мучают мой мозг и подобно варенью вовремя его варки налипающему на ложку при помешивании ― никак не смываюся. Как мне освободиться от них? Я понимаю ― это, наверное, вызвано тем, что я постоянно думаю о ней, не оттого ли ложась спать, по ночам я слышу шаги матери, слышу скрип межкомнатных дверей, звуки открываемого и закрываемого холодильника и даже ее с отцом разговор. При желании все эти звуки, шумы, шорохи вполне объяснимы. В них нет ничего странного. Они возможно и раньше присутствовали в стенах нашего дома. Только я тогда был глух к ним, не придавал значения.

― И правильно делал, ― тут же выпалил Луканенко, ―  Правильно! Но время изменилось. Оно стало другим. Ты это должен осознать. Я тебе расскажу историю, однажды услышанную от знакомой женщины, ― я с ней когда-то работал в одном учреждении до того как стал писателем. Так вот она опоздала, в офис прибежала очень взволнованная, бросив сумку, тут же обратилась к нам, коллегам и поведала, что с нею приключилось ночью. Ей приснился кошмар и он был  до того реален, что она, опасаясь за свою жизнь и жизнь близких людей, попыталась проснуться и разбудить их. Однако это ей никак не удавалось: не могла пошевелить, ни ногой, ни рукой, ни мизинцем, не могла открыть глаз, как не пыталась, открыть рот и крикнуть, все напрасно. Даже звуки, шумы, шорохи, которые присутствуют в каждом доме, она попыталась привлечь для того чтобы разбудить лежащего рядом мужа. В доме все тряслось. Но он дрых без задних ног. Затем женщина вдруг вспомнила о собаке. Та спала на балконе. Дверь балкона была открыта. И она  переключилась на нее. Собака не подвела: тут же поднялась, залетела в комнату, пробежала мимо девочки ― дочери и, взглянув, на мужа нашей коллеги ― он спал, в сплошной темноте разыскала хозяйку, затем принялась лизать ей лицо. Это разбудило женщину. Она через воздействие на собаку спасла свою семью от пожара. В квартире работал обогреватель и его сетевой провод начал дымиться, еще немного времени и вспыхнул бы огнем. Вот так! ― мой товарищ сделал паузу, затем, бросив на меня взгляд, продолжил: ― Так что звуки, шумы, шорохи, я думаю, не случайны! Через них твоя родительница хочет что-то сказать. Только, вот что? Вопрос? Это что-то нужно еще как-то услышать... Ты Семен, хорошо сделал, что задержался в Щурово, а не уехал тут же, сразу в столицу. Тебе необходимо в мыслях побыть с родительницей наедине. Ты ведь старший ее сын.

Мой товарищ в сплошной темноте неторопливо прохаживался по залу, лишь отдельные машины, двигавшиеся по трассе с горящими фарами, нет-нет и высвечивали мне его абрис. Я бы о нем сказал: мужик ― бык ― здоров, крепок. Вот он остановился, поднял на меня глаза и я продолжил:

―Да, ты, наверное, говоришь дело. Но что я скажу: мне в горьком настоящем вряд сейчас будет дело до будущего? Необходимо чтобы прошло время. Кто за меня будет молиться? Матери нет! Ее не вернешь. А я дуралей не верил, что она уходит, вот не верил и все, пытался ее воскресить к жизни, через каждые пять минут торопился мерил давление. Оно отчего-то падало, руки, и ноги у родительницы холодели. Я притащил одеколон и жена двоюродного брата Александра ― Алла, ― не знаю, по какой причине женщина оказалась  у нас в доме, ― растерла их, затем я схватился за термометр. Он показал ― тридцать пять и пять. Алла вызвала скорую помощь. На вызов приехала фельдшер Людмила, сделала уколы. Давление не поднималось. Она позвонила главврачу. Та откликнулась и тоже появилась в доме. Она послушала мать, померила давление, затем попыталась ее ободрить:

―Ну что же вы Надежда Кондратьевна собрались умирать. Вас не так давно поздравил президент с девяностолетием. Нельзя так, нельзя. За жизнь нужно бороться, обязательно бороться.

Выходя из дома, уже на пороге, главврач хотела что-то мне сказать, но видно было нечего и она, открыв рот, тут же его закрыла. Я проследил глазами, как женщина садилась в машину, и вернулся.

Приехал брат Федор Владимирович с женой Валентиной Максимовной. Мы толкали матери таблетки. Но они уже ей были не нужны. Главврач не сказала, какое было у матери давление, лишь покачала головой, и поэтому я сам решил его замерить кистевым тонометром, верой и правдой служившим матери много лет, но замерить мне не удалось. На экране отчего-то высвечивалась ошибка.

Мать умерла, успев сообщить брату, чтобы он забрал, стоящие на подоконниках столетники: родительница часто поправляла свое здоровье соком этих растений. Она, сколько я помню ее, ― лечилась, не оттого ли прожила много лет. Что еще говорила мать? Я должен был вспомнить, не мешало восстановить в памяти до минут и последние дни жизни родительницы, но это позже.

Разговор с Игорем несколько успокоил меня. Он подавил во мне желания заглядывать на второй уровень существования. Товарищ прав. Мне необходимо молиться за мать и выполнять предусмотренные церковью положения. Минимум год я не должен и близко подходить к своей останкинской башне. Друзья писатели позаботятся о моих подопечных, передадут их кому нужно. Игорь Луканенко заверил меня. Он разговаривал с Иваном Сергеевичем Тургеневым и с Федором Михайловичем Достоевским. Чету Гадаевых направят куда нужно.

Я, проводил товарища писателя до порога, затем разобрал постель и лег. Впереди девять дней, сорок дней, год. С этими мыслями я уснул. Правда, спал, проваливаясь на час другой, затем пробуждался и снова проваливался, несмотря на посторонние звуки, шумы, шорохи.

За окном было еще темно, но я, хотя и не чувствовал себя выспавшимся,  пробудился и долго лежал не в силах заснуть. Мне мешало что-то, постороннее. Не выдержал, поднялся, вышел в коридор, вытолкнул за дверь котов: у матери их летом было пять, а к зиме осталась кошка и котенок, остальные ― кто ушел, кто случайно попал под машину, ― рядом пролегала международная трасса. Во время похорон родительницы прибилась собака, думаю не без участия Николая Васильевича. Она постоянно торчала во дворе, не уходила. Я налил ей, в специальную посудину для животных, супу и выставил на крыльцо, затем, успокоившись, отправился снова в постель, надеясь, хотя бы на час, сомкнуть глаза.

Тишина не была долгой.  Наверное, во всем была виновата погода. Первые дни после новогоднего праздника были в Щурово морозными, затем повалил обильный снег, я взялся за лыжи, однако стоило мне проложить лыжню, неожиданно пришло тепло. Непостоянство января високосного года, заставлявшее родительницу часто принимать лекарства от болей в сердце, начало влиять и на меня, правда, в отличие от матери я чувствовал психическое воздействие.

На девять дней я по мокрому снегу отправился в соответствии с договоренностью с батюшкой в церковь. Во время молебна по матери рядом со мной в храме стоял брат Федор Владимирович с женой Валентиной Максимовной, двоюродный брат Александр с женой Аллой и другие близкие люди. После я пригласил всех отобедать в отчий дом. После обеда мы сходили на кладбище на могилу матери, заставленную венками, постояли, тихо помолились.

На душе было тяжело. Один день сменялся другим. Я не раз порывался уехать в Москву, но нашел в себе силы ― остался на сорок дней. Мне необходимо было ощутить пустоту реального мира ― первого уровня.

Погода окончательно испортилась: полил дождь и лил как из ведра и это в январе месяце ― зимой. Затем наступили ветреные дни. Шквалистые порывы его, раскачивали стволы черемухи, их верхушки, стоящие у самой стены дома, голыми ветвями, словно на граммофонной пластинке ― крыше ― играли страшную музыку. Засыпал я очень тяжело, пока однажды не принял меры и не спилил несколько крупных ветвей. Странная музыка стихла. Однако других звуков в ночном пространстве было предостаточно. Я старался на них не реагировать, иначе мог сойти с ума. Меня отвлекали кошка и ее котенок, а еще приблудившаяся собака. Она требовала от меня внимания. Я не бросал ее ― время от времени подкармливал.

После молебна за упокой души Надежды Кондратьевны, моей матери, я засобирался в дорогу. Рядом со мной крутился Игорь Луканенко. Я делал вид, что не замечаю его. Мне до того как я закрою за собой на замок дом нужно было выключить все электроприборы, чтобы не разморозить водяное отопление ― задать нужный нагрев в котле, а еще меня беспокоили животные, которых я оставлял на произвол судьбы, особенно ― собака, ― кошку с котенком я пристроил к соседке Алине. Прежде чем она согласилась, я для них купил несколько килограммов сухого корма. Женщина их к себе в дом не пустит, но обязалась выставлять на крыльце еду и то хорошо. Что еще? За домом вызвался приглядывать брат Федор Владимирович и его жена Валентина Максимовна, однако я был несколько не в себе, взволнован. Мое состояние передалось и на моего товарища, он не удержался:

―Да что ты заладил: «собака, собака»…. ― не беспокойся, ты о ней, Николай Васильевич ее заберет. Лучше подумай о себе. Хотя, Москва тебя вылечит, ― сказал Игорь уже более спокойно и затем тихо, еле слышно по слогам повторил: ― вы-ле-чит. ―Дай Боже, ― пробормотал я, ― дай Боже, чтобы это было так. ― Однако я не очень то верил. Матери всегда будет не хватать, всегда и везде, куда бы я теперь не отправился. Да хоть бы за границу.

Нулевой уровень, о котором говорил Луканенко ― что это такое? Пространство, наполненное мечтами и всевозможными грезами. Но ведь мечты и грезы не всегда находят реальное воплощение, то есть исполнимы. Возможно, оттого, что они изначально далеки от правды, слишком эфемерны. Стоит ли на них обращать внимание, зацикливаться. Они в нашей жизни всего-навсего прекрасное дополнение серых буден, я бы сказал ― солнышко в дождливый день.

О, сколько этого иллюзорного материала погибло у каждого из нас живущих на земле ― не пересчитать. Мы, люди, просто не останавливаемся надолго на своих фантазиях. Они как пришли в голову, так и ушли. Подобно водителю автомобиля, держась за руль, я смотрю лишь вперед и вперед, не обращая особого внимания на картины, мелькающие по обоим бокам дороги, какими бы они не были прекрасными. Может это и правильно. Так и нужно делать.

Об одной из своих давних грез мне однажды рассказала мать. Это было незадолго перед ее смертью. Не знаю, было ли в словах родительницы сожаление о не сбывшейся жизни, другой жизни ― или же нет? Не знаю? За ней в детстве ухаживал мальчик подросток Михаил Жук. Из слов родительницы ухаживания этого Михаила были связаны с тем, что при переезде семей из Калиновки в новый поселок Вариново их дома оказались рядом. Что еще? Его мать звали Дарьей, как и мать моей родительницы, а отца Кондратом. Моя мать по отцу Кондратьевна. Разве не странное совпадение? Над ним стоило задуматься. Да и соседка Дарья уж очень часто говорила своему сыну: «Вот, смотри Миша, какая славная девочка ходит, не только красавица, но и работящая, в колхозе наряду со взрослыми бабами работает. А как полет гряды? Загляденье. Вырастишь, станешь взрослым ― возьми ее в жены». «Можно было за него пойти замуж, можно, семья хорошая, ―  соглашалась мать, ― хотя Михаил был рыжий-при-рыжий, вот его старший брат Григорий тот красавец. Да, еще у них была сестра. Она работала где-то на ткацкой фабрике инженером в Москве. Что я тебе скажу: они бы после смерти моих родителей безграмотной меня не оставили. Правда, я и сама была девка не промах, очень хотела учиться, и оттого, окончив семь классов Щуровской средней школы, отдала документы в Клинцовское медицинское училище. Но, неожиданно в мою судьбу вмешалась война. Да и не только в мою, …» ― родительница надолго замолчала. Затем что-то перебило наш разговор, ― я не помню что, ― и лишь спустя время она рассказала мне свою историю до конца. Я не поленился, записал все на плейер, оттого имел в будущем возможность выслушать и проанализировать рассказ матери.

―Это хорошо Семен, что ты отвлекся, ― неожиданно влез в мои мысли Игорь Луканенко, ― хорошо. Запомни, будущего без прошлого не бывает. В твоем конкретном случае нет необходимости забираться на второй уровень существования. Ты, можешь и в настоящем времени проследить всю цепочку событий, имевших место, например, в жизни твоей матери, определить важные из них, отбросить случайные. Хотя ничего в жизни случайного нет, ― Игорь почесал затылок и продолжил: ― Анализ цепочки событий позволит тебе понять, отчего не суждено было сбыться ее мечтам в этой жизни.  Да и вот еще что! ― Игорь на миг завис: ― главное, на что ты обязательно обрати внимание, ― это чтобы в твоей голове осталась схема, я бы сказал алгоритм. Он при анализе тех или иных событий может быть не единственным. Ты, толкаясь на нулевом уровне, можешь создать целую библиотеку этих самых алгоритмов, например, положительных, то есть приведших к исполнению грез, и отрицательных, ― не позволивших грезам воплотится в жизнь. Соображаешь?

Луканенко говорил убедительно: алгоритм в данном случае позволял бы мне забираться на нулевой уровень и соответственно после предвидеть события. Меня ведь не зря однажды заметил Иван Сергеевич Тургенев. Многое из того, что я написал в своих книгах, после в какой-то мере сбылось. Разве это не говорит о том, что я обладаю даром предвидения, а значить смогу строить свои миры. Видно настало время и мне задуматься о будущем?

Я интенсивно потряс головой, дав понять товарищу писателю, что отключаюсь, затем, махнув ему на прощанье рукой, торопливо забрался в машину. Мне предстояло заехать к брату Федору, отдать ему ключи для присмотра за домом, а еще взять передачу для племянника Владислава, после отправиться на Москву. Во время заправки автомобиля бензином или же при небольших остановках для отдыха я мог перекинуться с Игорем двумя-тремя словами, и всего лишь. Однако переживать не стоило: у нас в будущем было достаточно времени наговориться. Для этого можно было, не заходя на второй уровень существования, лишь приблизившись к его границе, разыскать товарища писателя и затеять разговор. Одним словом ― было бы желание: «говори, ― не хочу»!

Из Щурово я выехал еще затемно. Дорога была влажной, в низинах стоял туман, однако выбравшись за поселок Мамай, на прямую линию, я успокоился и прибавил скорость. Через пятьдесят-шестьдесят километров, я отключил противотуманные лампы: света было достаточно, так как рассвело и даже начало пробиваться из-за туч солнце. До Брянска добрался быстро, остановился возле памятника воинам-водителям, покушал, немного отдохнул, отправил сообщения: жене, дочке и брату Федору, чтобы они обо мне не беспокоились, затем снова продолжил путь.

До Москвы я добрался без стояния в «пробках», как ни как на улице был февраль ― зимний месяц, в это время года дачники не досаждали, ― заехал вначале к Владиславу и затем уж только припарковался у дома. Из багажа взял кое-что по мелочи, а остальное ― температура была выше нуля, ― оставил в машине, решил для себя: завтра будет день тогда и перетаскаю.

На пороге квартиры меня встретила жена Светлана. Заметив, что я не склонен рассказывать о своих переживаниях, напоила чаем: я с дороги часто был выжат, что тот лимон, ― и оставила в покое. Через час-другой я сам нашел в себе силы и рассказал ей о своей поездке, а немного погодя и о том, как прошли «девять дней» и «сорок дней» по матери. Говорил я тихо и неторопливо, остановился с трудом, так как все было живо, стояло перед глазами.

Игорь Луканенко оказался прав: «суматоха городской жизни», охватив меня со всех сторон, неожиданно отбросила, будто взрывной волной на сотни километров в сторону от произошедших всего лишь недавно тягостных событий. Через какой-то месяц я стал видеть родительницу во снах, живой. Однажды даже попытался ей позвонить на домашний телефон, хорошо, вовремя опомнился и бросил трубку. Состояние было никакое.

Задолго до Нового года и неожиданной смерти матери, дочка Елена Прекрасная с мужем Юрием Александровичем подарили мне и жене туристическую путевку в город Калининград, в прошлом ― Кенигсберг. Они ездили однажды туда, и им понравилось, захотели, чтобы мы тоже отдохнули. О путевке, в связи с траурными событиями в Щурово, я забыл и вспомнил неожиданно, лишь перед самим отлетом. Напомнил Юрий Александрович. Была мысль отказаться, сдать ее, но тут подключилась к разговору Елена Прекрасная ― дочка. Уломала. Она лично довезла нас на машине до аэропорта Шереметьево и чтобы мы не передумали, препроводила в зону посадки на судно. А еще дочка перед турникетом шепнула мне на ухо:

―Пап, мама работает в школе, она загружена по полной, а ты в настоящее время часто находишься дома, тебе нужно что-то новенькое… иначе мысли тебя о смерти бабушки замучают.

Дочь была права. Давно уже мы не выбирались куда-нибудь вдвоем. Находясь в самолете на высоте одиннадцати тысяч метров, неожиданно вспомнили о своей свадебной поездке в Ригу и Лиепае. Для нас снова зазвучал орган. Мы бродили по берегу Балтийского моря в поисках кусочка янтаря. Все напрасно. Однако желание найти янтарь снова вспыхнуло внутри нас с удвоенной силой. Не зря я засунул в карман водительские права, было желание взять на прокат машину, прислушаться к совету дочери и поездить по Куршской косе и конечно, снова попытать счастье и найти янтарь хотя бы небольшой кусочек.

Мы попытали счастье, однако найти смолу так и не смогли. Нам, как и в прошлый раз попадались одни лишь камешки, отшлифованные многочисленными морскими волнами. Я набрал довольно много интересных экземпляров для внука и был доволен. Янтарь я купил в поселке Янтарном, где осуществлялась его добыча. Для жены кулон и серьги в серебряной оправе, для Елены Прекрасной ― бусы. Внуку приобрел мешочек с янтарем для поделок.

Находясь в Калининграде, я нечаянно встретился в виртуальном поле с Игорем Луканенко. Не знаю, так уж и нечаянно. Правда, это произошло после того, когда мне однажды, уставшему после поездки на Куршскую косу, развалившемуся в кресле перед телевизором, попалась новостная программа, и я задержал взгляд на небольшом сюжете о бывшем президенте СССР ― Михаиле Сергеевиче Губачеве. «Тьфу ты», ― сказал я жене, ― «смотри, восемьдесят пять лет исполнилось этому неудачнику, а он только и знает, что оправдывается, гнет свое: «будто бы он развалил нашу страну для благого дела. Представляешь? Благое дело сделал. Взял и отдал земли под влияние Запада ― стран, настроенных к нам недружелюбно, я бы сказал даже враждебно.  А отчего тогда он живет в Германии? Отчего он не едет в Россию, дабы изо дня в день слушать благодарственные слова своего народа. Я думаю, этот господинчик живет не на нашу пенсию, а на пожертвования, ссужаемые той же Германией, ну и другими странами, возможно даже США. До каких пор будет полниться фонд Губачева?». Пора бы ему уже и иссякнуть, тоже мне разлилась полноводная река Волга в Баварии».

―А вот ты у него самого обо всем и расспроси? ― услышал я тихий голос, правда, не жены, а Игоря и, взглянув на контур товарища, маячащего у телевизора, не выдержал: ― А как это расспросить? Он, что живет в одном из районов города Москвы? Что я его часто встречаю в магазине? Да этот господинчик возможно уже и не россиянин, он почетный гражданин Германии, родным местом для него стал городок Роттах-Эгерн, а домом ― замок Хубертус, купленный не за миллион рублей, а аж за миллион евро. «Откуда деньги Зин? Никак за прошлые заслуги ― продажу наших земель. Фашист не пожадничал, ― отвалил»,  ― я от неожиданности закашлялся. Последние фразы были явно не мои. Хотя бы по причине того, что я их не до конца понимал. Они выскочили изо рта без моего ведома, невольно, и оттого я тут же насел на товарища писателя: ― Игорь это ты сказал?

―Что сказал? ― Луканенко сделал паузу и, лукаво скривив рот, продолжил: ― Ну, я! Я! Да это каждому известно: Губачев живет в замке. Рядом с ним находится дочь и внуки. За ним ходит охрана, не подступишься. Я бы сказал словами одного из героев кинокартины: «Белое солнце пустыни», Сухого ― «чего еще нужно для спокойной старости?».

―Лишь одного. Чтобы только совесть не мучила, ― вытолкнул я из себя. ― понимаешь, совесть!

Мой товарищ писатель размеренно ходил перед экраном телевизора, и я как в далеком детстве, словно за маятником часов-ходиков следил за ним до тех пор, пока Луканенко не выдержал и не закричал:

―Семен, я тоже разделяю твое негодование. Но у тебя есть возможность встретиться с этим господинчиком и надавить на него. Ты же однажды встречался с Михаилом Сергеевичем в одна тысяча девятьсот восемьдесят пятом году на выставке, на ВДНХ, когда представлял  оборудование ― новую разработку своего института. Помнишь, как он вдруг, забыв о ковровой дорожке, специально для него проложенной, рванул между стендов?

―Да, помню! ― выдавил я из себя и, поднял глаза на товарища. Изображение Луканенко затряслось и тут же исчезло. Будто его никогда и не было. Видно он счел наш разговор оконченным, не удосужился даже объяснить, как мне встретиться с этим Губачевым. Что для этого необходимо сделать. И я задумался. Но ненадолго. «Для этого, ты должен «зацепиться взглядом». ―Да! Да! ― резко выплеснул я из себя. Это мне говорил Андрей Пельмин. Как я мог забыть. ― Хорошо, что негромко, иначе разбудил бы жену Светлану. Она, устроившись на другом, стоящем у стены кресле преспокойно спала. За день мы изрядно устали. За окном было темно, нужно было раскладывать постель и ложиться на покой.

Я выключил телевизор, затем разбудил аккуратно жену и мы отправились спать. У меня еще будет время «забраться в голову» бывшего президента СССР и на основании произошедших событий составить алгоритм будущего, прежде, я непременно покопаюсь в его мечтах. Интересно. О чем мог думать этот тип и о чем думает в настоящее время. Досаждают ли его горестные мысли о развале великой страны? Кается ли он о содеянном? Он, как президент страны имел возможность арестовать и Ецина, и Кравчика, и Шушевича прямо в Беловежской пуще хотя бы на основании результатов прошедшего всенародного референдума и осудить их как предателей родины. Ему это предлагал сделать Рыжков. Не арестовал. Не осудил. И оттого тоже предал страну. Может, его супруга Раиса Максимовна советчица и последняя из инстанций, взяв на себя все его грехи, оттого умерла, заболев раком, не знаю? Но то, что Михаил Сергеевич, подцепив себе немку, ― фрау, ― наслаждается теперь безбедной жизнью ― это постыдно. Нашему народу ― многим миллионам россиян спокойная жизнь уже не по карману, но ни ему, ни его домочадцам.

Устроившись в постели, я включил плейер, затем разыскал запись рассказа родительницы о своем женихе Михаиле Жуке, прислушался. У меня не было желания встречаться с Михаилом Сергеевичем пока я не пойму, что же могло помешать сбыться мечтам моей матери.

Усталость сморила не только жену Светлану, но и меня. Под неторопливый голос родительницы, звучащий у меня в голове, я уснул. Однако я успел осознать, что не только виновата война: за много лет до ее начала были и еще события, сыгравшие немаловажную роль в судьбе молодых людей: Надежды и Михаила. Ни Надежда, ни Михаил о том не могли даже догадываться. Они, как ни в чем не бывало, продолжали встречаться, бегая по вечерам на край поселка Варинова, где собиралась развеселая компания. Усевшись на заваленку глухой стены дома старой Чугунихи, ребята и девчонки лузгали семечки, болтали о том, о сем, пели, а порой и танцевали под балалайку, если старший брат Надежды ― Николай заглядывал к ним на посиделки.

Правда, это все было еще до войны. До войны старший брат родительницы ―Николай умер от воспаления легких. И его балалайка навсегда замолчала. Я долго тому не верил, в голове слышались звуки инструмента, ― отец играл на балалайке, ― может в этом причина, не знаю. Однако, когда мать принималась рассказывать, как все произошло, я перебивал ее и кричал: «А кто, кто однажды прилетал к нам из Омска с мальчиком зимой в Щурово на самолете, «кукурузнике». А-а-а? Разве не дядя Коля. А-а-а?». Я знал, что приезжал дядя Коля, но не родной брат матери ―двоюродный. Хотя, кроме имени и фамилия у него была такая же, как у родительницы ― Коряко. Я тоже, как и мой дядя, долго болел воспалением легких и тоже мог умереть, но я выжил. Выжил, но для этого родителям пришлось покинуть зажиточный город Магнитогорск и вернуться на родину в Щурово.

Анализ прошедших лет показывает, как нестабильна наша жизнь. Достаточно порой сделать один неверный шаг, и мир не узнать. Это мы ― люди некогда огромной страны испытали на себе, ― «проходили» в девяностых годах прошлого века ― видели, как рушился Союз. Не нашлось тогда Минина с Пожарским, не нашлось людей способных остановить разыгравшуюся вакханалию. Я помню ГКЧП безвольное, аморфное создание из нескольких человек, образованное самим же президентом СССР Губачевым не для того чтобы позволить стране выйти из крена, а лишь для ее дискредитации. Михаил Сергеевич очень желал быть чистеньким, он искал для истории, так называемых, «козлов отпущения». И нашел их. Правда, один из них Борис Карлович Пуго ― наверное, из потомков красных латышей, не смог смириться с такой участью и, сообразив чего от него требуется, ― застрелился или же его за то, что он восстал, ― застрелили и обставили все, как самоубийство. На руку было это происшествие Губачеву? Да, на руку! Я на тот момент находился в командировке в Рязани, на опытном авторемонтном заводе. О случившемся событии узнал неожиданно, прибыв после суматошного дня в заводскую гостиницу от такого же командировочного соседа, кровать которого располагалась напротив. Он говорил долго и с жаром, закончил свою речь словами: ― «Да-а-а, возможно, мы сегодня все потеряли. Власть захватили буржуи». Он был сто раз прав. Мы ― люди должны были навсегда распрощаться с Союзом, а значит и, из одинаково обеспеченных людей, стать кто богатым, а кто просто нищим ― другого было не дано.  Я не виню этих «апостолов» Губачева. Их вина не так значительна чем его вина. Он развалил страну, бодаясь с Ецыным. Не зря же одна из подруг матери, еще задолго до всех этих событий, видя всякий раз на экране телевизора человека с черной отметиной на лбу ― Михаила Сергеевича, быстро крестилась и говорила: «Свят, свят, смотрите людечки, смотрите ― это Черт, Черт, Черт! Бойтесь его. Он такого натворит, ― мало никому не покажется». И натворил. Видно хорошо Михаил Сергеевич замаскировался в нашей уж через-чур спокойной жизни, хорошо. Он очень легко «выбился в люди»: еще, будучи школьником-пионером, работая с отцом фронтовиком на поле, за уборку урожая ржи получил орденок. Хватило бы ему и медальки. Ан, нет. Кто-то там «наверху» посчитал раз отец орденоносец, то пусть и сын им будет. Благодаря этой награде Михаил Губачев был принят без экзаменов в престижный вуз страны ― МГУ. «Черт», извиняюсь пока еще чертенок, лез вверх довольно легко, как по накатанной дороге: всего лишь за какой-то десяток лет он выслужился до должности первого секретаря Ставропольского края. Затем вдруг ― враз, и отчего-то перебрался в столицу. Нафиг он там сдался? Представьте? Черт в Москве, ― что слон в посудной лавке?

Не раз Губачев стоял на распутье дорог, не раз. Многие его шаги были предопределены старшими товарищами. Эти товарищи известны. Они ему подсказывали, когда он еще был никто: «Ну-ка Мишенька, вот сюда ножкой ― топ, а теперь вот сюда….» ― он и топал. И как быстро. Надо же, наверняка это были происки Беса. Иначе невозможно понять ― здорового мужика надоумили лечь на больничную койку, положили рядом с умирающим Генеральным секретарем СССР Андроповым, что если увидит Губачева, вспомнит о прошлых встречах на отдыхе в Ставрополье и назовет своим приемником. Он вспомнил, правда, преемником называть не собирался, но однажды в палату пришла жена красавица. Она приносила Михаилу Сергеевичу фрукты. Юрий Владимирович был в душе поэтом. Он, глядя на красивую умную женщину, воодушевился, стал даже что-то сочинять и не заметил, что рядом с ней меченый басаврюк ― продвинул его. А тот уж, когда взял в руки руль страны ― зазнался дальше некуда. Не резон ему стало спрашивать у своих старших товарищей. Они, видите ли, для него, не компетентны. От старости лет выжили из ума. Взгляды стал направлять за океан. Там Михаил Сергеевич обзавелся преданными в кавычках друзьями. Там. Нигде более. У них стал спрашивать совета. Но прежде, наверное, сильно перепугался, когда однажды президент США Рональд Рейган перед обращением к народу, проверяя микрофон, неудачно пошутил. Он сказал: «Мои соотечественники американцы, я рад сообщить вам сегодня, что подписал указ об объявлении России вне закона на вечные времена. Бомбардировка начнется через пять минут». А после этой шутки заморский умник вдруг притащил Мишу к себе на ранчо и, видя, как тот усваивает его «науку» не пожалел, подарил свою старую ковбойскую шляпу. Радости «у русского дурачка» не было предела. Эта старая шляпа президента США Рональда Рейгана, возможно, и сейчас пылится на видном месте, где-нибудь в Баварском замке у Михаила Сергеевича Губачева. Ох, не кому сказать: «Смотри, видишь, вороны летят? Да забрось ты ее на дерево, им для гнезда пригодится, может тогда пелена непонимания быстротекущей жизни спадет с твоих глаз. Очнешься и попросишь у русского народа прощения. А то и будешь из книги в книгу переписывать слова: «если бы, дал мне Бог снова повторить жизнь, я бы сделал все как сделал». Несусветная чушь, не более того. Что за человек? Так и не понял на старости лет во что вляпался. Иди в храм, прежде помой ноги и молись Богу, нечего всю жизнь на одного Черта уповать. Ты же в Рай, наверное, собрался, не попадешь!

Не только Михаил Сергеевич торопился изо дня в день, делал и делает свой выбор, пожертвовав страной и сбежав подальше из России в благословленную им Германию. Правда, слава Богу, что он теперь никто и может влиять только на свое небольшое окружение ― семью. Слава Богу.

Моя родительница тоже не раз стояла на распутье. Что если бы ее грезам было суждено сбыться? Жизнь была бы совершенно другой. Да и была ли бы она жизнь. Например, у меня, вот вопрос?

Эти мысли лезли мне в голову, когда за окном было еще темно. Рядом спала жена. А я толкался, пытаясь открыть двери на нулевой уровень ― в неизвестное будущее. А будущего не может быть без осмысления прошлого. Мне требовалась помощь товарища, и я бы его дождался, но неожиданно зазвонил будильник, ― пришлось вставать. За окном брезжил свет. У дома стояла, взятая на прокат машина ― было желание забраться в нее и съездить в Балтийск.

Собрались быстро. На завтрак жена сварила овсяную кашу. Затем торопливо взбодрились зеленым китайским напитком и выскочили из дому. Через полчаса, может быть чуть более, мы выехали за пределы города Калининграда. Приближаясь к Балтийскому морю, я ощущал его свежесть, но не только ― возможность легко, просто «зацепиться мыслями» за Губачева и подобно лисе ― она нам попалась во время небольшой остановки для отдыха, ― расправиться, чтобы пух и перья полетели от этого павлина, не упускающего случая покрасоваться перед телекамерами. Однако, я не стал испытывать судьбу. Напряженное состояние, в котором, на тот момент, я пребывал, добравшись до славного города российских моряков, вряд ли мне помогло бы понять этого человека.

Я ощущал близость другого мира ― заграницы ― «земли забугорной». Перед нами простиралось Балтийское море, а где-то там за горизонтом ― когда-то братская нам Польша. Она бередила душу. Трудно было удержаться и не сказать что-нибудь об этой стране.

―Света, смотри, вот там земля уже не наша. Мы с тобой как бы стоим на самом-самом краюшке своей родины. Здесь можно подобно героине фильма «Титаник» ― Кейт Уинслет разбросить руки и полететь далеко-далеко, но не стоит. Не стоит, потому что там живет странный народ. Он нас не поймет.

―Отчего народ странный? ― спросила супруга, ― такие же люди с головами, руками, ногами, …

―Да нет, ― и я перевел взгляд на военные корабли, мирно стоящие в бухте у причала: ― Думаешь, они зря тут стоят? Им есть что защищать. Защищают наши рубежи. Хотя бы по причине того, что польский народ очень обижен на Большую историю. Не получилось у него, подобно русскому народу, обрасти землями и стать значимым в мире, не получилось. И оттого он готов забыть то, чего нельзя забывать ―доброту  братского народа освободителя ― рушит, не подумавши памятники советскому солдату. Вот недавно на месте гибели был разгромлен памятник легендарному полководцу генералу Черняховскому. Может нам в Катуни снести их мемориал к чертовой матери? Не понимаю я, неужели польский народ настолько склонен к мазохизму, что для него более благостны злодеяния фашистов и прочей бандеровской сволочи? Мало его убивали, травили, жгли и мучали? Только благодаря русским солдатам жива Польша. Никто иной, а генералиссимус Иосиф Виссарионович Сталин за счет земель Германии добился расширения границ этой страны. Откуда в сердцах потомков гордых шляхтичей  вдруг взялась такая неблагодарность, откуда? ― выдохнул я и замолчал. Больше говорить не хотелось. На душе было тяжело. Я направился в сторону форта «Восточный», недалеко от которого мы оставили автомобиль. Жена последовала за мной. Отчего-то засосало под ложечкой, захотелось кушать.  Плотный обед в кафе несколько успокоил нас, наверное, оттого обратная дорога до Калининграда пролегла прямой линией. Мы довольно скоро оказались на Черняховской улице у дома, где сняли квартиру. Последний оставшийся день мы затратили на прогулки по Калининграду, затем помыли автомобиль и отогнали его по месту расположения арендной организации, сдали и остались безлошадными, надеясь на свои ноги и городской транспорт.

Во время небольшого перелета домой, ― полтора часа, ― в Москву, я тоже мог выйти через виртуальное поле на Губачева. Однако я этой возможностью не стал пользоваться, зачем? решил для себя, что при необходимости, ― у меня лежал в кармане заграничный паспорт, ― слетаю в Германию. И там, находясь на доступном расстоянии, рядом с «объектом исследования», например, в гостинице  Кельна или же Ганновера, найду возможность связаться и основательно потрепать нервы этому господинчику. Сейчас мне было не до него. Я закрыл глаза, сосредоточился и пытался войти в контакт со своим товарищем Луканенко. Была надежда, что разговор с писателем поможет мне пролить свет ― приблизиться к пониманию нулевого уровня. И все бы ничего, но  неожиданно навстречу пришел вместо Игоря ― Василий ― мой земляк. Не знаю, отчего Голвачов вдруг перехватил инициативу:

―Что Семен, не ожидал меня услышать?  Вижу, не ожидал! Мне может развернуться и преспокойненько уйти?

―Да, нет Василий. Зачем уходить. Я хоть и не ожидал, но почему бы нам не побеседовать. Мы уже давненько с тобой не встречались, давненько, ― затем, сделав небольшую паузу, неожиданно пролепетал: ― Ты ведь тоже можешь мне помочь, я бы сказал, ― просветить. Ведь не зря же в твоих книгах много рассуждений о будущем. «Ствол времени» ― это твое детище. Оно меня волнует и не перестает восхищать. Вчитываясь в твои книги, я давно задумываюсь над тем, что пора и мне создать что-нибудь с ног сшибающее.

―А разве ты ничего не создал? Создал! У тебя есть первый уровень, второй уровень существования, третий …. ― и где-то там глубоко-глубоко ― благодатное место обитания всесильного Творца ― Бога. Разве этого мало? ― Мой товарищ земляк на миг задумался, а затем снова открыл рот:

―Правда, ты, Семен по совету Игоря Луканенко уперся в нулевой уровень. Но, ты сам знаешь,  тебе более ничего и не оставалось делать. Нулевой уровень это…. ― Я тут же перебив Голвачова продолжил:

―Нулевой уровень ― это тупик, так ведь?

―Да, это тупик, ― согласился со мной Василий и, взглянув на мое грустное лицо, не выдержал: ― Но Семен тебе не следует так уж унывать. Ты же знаешь, ― мысль писательская витиевата. Дай тебе время, и ты разыщешь способ выбраться из этого тупика, проложишь дорогу в неизвестное. Я ведь нашел! Ты думаешь, мне было легко? Нет! Над своим «стволом времени» я работал не один год. Правда, у меня нет как в твоем понимании прошедшего, нет и будущего. У меня все настоящее ― оно описано в мельчайших подробностях. Я что тот программист создал свой мир и развил его, сделав всеохватным. Человеку достаточно лишь найти свое место в нем.

―Это как найти место? ― не удержался я.

―Да очень просто! Моя вселенная, галактика, или мое мирозданье ― понимай, как хочешь, ― представляет собой огромный диск, по форме похожий на лазерный компакт. Человек, забравшись «в ствол времени» на лифте ― каретке, ракете….  поднимается или же опускается до необходимого ему состояния, затем выбравшись на ту или иную дорожку, оказывается в одном из моих миров. Что остается сделать? Найти себя в нем и жить. Человек живет в том, что мной создано. Не нравится, забирайся снова в лифт и выбирай другой мир. Правда, жизнь одна и выбор не может быть бесконечным. Зацепился, ― живи! Нечего зря бегать сломя голову.

Разговор с Голвачовым, можно сказать, заставил меня по-новому взглянуть на жизнь. Расслабляться не стоило. Я должен все предпринять ― разбиться в лепешку, но выбраться из тупика самим собой созданного, а то недолго и загнуться в этом непредсказуемом настоящем с правителями подобными Губачеву, Ецину, Кравчику, Шушевичу. Можно было к этой когорте причислить и современных правителей, стоящих у власти других могучих держав. Чего, например, стоит американский президент Обама, претворяющий в жизнь лозунг: «Разделяй и властвуй»? Уж столько дел натворил ― не расхлебать.

Мои размышления были неожиданно прерваны: время полета истекало, самолет отчего-то не Ту-200, а какой-то иностранный ― Боинг, будто нельзя выпускать свои машины, начал снижение. За иллюминатором я увидел надвигающиеся облака, затем и землю. Как все просто. Одно событие тянет за собой другое, это дает нам понимание времени, его бесконечности. А у меня в моем мире ― тупик. Обычный тупик и я представил знак: дорога и впереди знак ― «красный кирпич». Автолюбители знают такой. Нет, надо мне разбираться со всем этим, иначе, что толку копаться в будущем. Будущее должно быть бесконечным несмотря ни на что. Для этого мне следует просто окунуться в несостоявшееся прошлое и покопаться в причинах, отчего все произошло именно так, а не иначе. Ведь были и другие пути. Были.