Евангелие будущего

Посад Щурово с населением более пяти тысяч человек в двадцатых годах прошлого столетия был определен стать волостным и стал им. Наверное, это явилось причиной того, чтобы соединить его шоссейной дорогой с административным центром Новозыбковым, ― уездным городом известным в истории советской страны, памятником большевику с 1912 года, участнику Октябрьских событий в Петрограде ― Павлу Ивановичу Дыбенко, матросу, разогнавшему однажды со своими товарищами заседание царской Думы.

Шоссейка, ― дорога, замощенная диким камнем ― битым гранитом, исходя из соображений экономии материалов, не должна была петлять. Дорога и не петляла, правда, некоторые из населенных пунктов при ее строительстве для этого перенесли, например, Калиновку, так как была в стороне, создав в  трех километрах от Щурово новый поселок Вариново.

Калиновцы нехотя уходили со своих насиженных мест. Мой дед Кондрат Фомич Коряко, неизвестный мне человек, так как умер задолго до моего рождения, ― был недоволен тем, что его родители, жившие в селе Чолхов, невольно отдалялись, и уже не так часто можно было заглянуть к ним в гости. Дед очень любил летом на заре чуть свет отправиться по росе босяком на Трубеж, реку, протекавшую невдалеке от этого села, половить раков. «Что наделали, а-а-а, что наделали? ― не раз говорил он своей дочери Надежде ― в будущем моей матери: ―Да разве  теперь набегаешься? Шесть верст, поди нужно отмахать, не меньше».

Для переезжающих сельчан на новое место жительство ― калиновцев было подспорьем то, что им государство давало субсидии. Они ― эти самые субсидии хоть были и невелики, но на них можно было разбросить дом, затем перевезти его по бревнам на новое место, заменить отдельные гнилые лесины и собрать в единое целое. У некоторых хозяев дом порой преображался до неузнаваемости. Они, вовремя подсуетившись, забирались в припрятанные кубышки, добавляли деньжат из сбережений и прикупали леса не на два-три венца, как большинство людей, а на весь дом. Бревна от старых домов они не выбросили, а пустили на дело. Из них после получились отличные сараи для коров, телят, свиней и прочей живности.

Дом моего деда Кондрата был невелик, но и немал, чтобы назвать его хатой ― два окна на улицу ― шоссейную дорогу. Он имел две хороших комнаты и отличные сени. Одна из комнат ― большая, была на половину занята русской печью. Я помню этот дом. В нем до переезда в Щурово жила тетя Люба ― сестра моей матери со своим мужем дядей Ваней. Я не раз бывал в нем. Ходил с братом Федором из Щурово по шоссейной дороге с бидончиком за молоком, когда своя корова Эмка была недойной. Зимой, февральский снег поземкой забирался под туго завязанный вокруг головы шерстяной платок. Летом мы сбивали пальцы ног об торчащие камни, прыгая на одной ноге, морщились от боли и ойкали. Часто спускались с шоссейки вниз к растущим поодаль рядам берез, выискивали грибы, заприметив дикую грушу, пробовали на вкус ее плоды, морщились от послевкусия и забрасывали их подальше в поле с люпином или же картофелем. Лишь осенью дикая груша была что надо.

Моя мать застала время переезда девочкой. Их дом оказался рядом с домом известного в Калиновке Кондрата Емельяновича Жука, бывшего мелкопоместного помещика. До революции семнадцатого года прошлого века он большую часть своих земель распродал и уехал с семьей за границу. А затем вдруг неожиданно вернулся, возможно, не сумев в чужих краях пристроиться, или же основательно поистратившись. Дом то остался. Не растащили, да и не могли. За ним приглядывал его младший брат Арсений Емельянович.

Кондрат Емельянович приехал из-за границы с женой, матерью, двумя сыновьями подростками и взрослой дочерью. Дочь тогда быстро вышла замуж и уехала с мужем чуть ли не в саму Москву.

Люди поселка, обводя круг рукой, говорили моей неизвестной бабе Дарье: «Ну, вот тут у нас живут самые умные». В то время людей грамотных, то есть умеющих читать и писать, можно было сосчитать по пальцам. Дарья до замужества часто обитала у бездетной тетки в Киеве, помогала ей справляться с магазином на Хрещятике, когда дядя уезжал за товаром. Порой отъезды дяди занимали не один месяц, ― это если путь лежал в Америку. Благодаря тетке моя будущая мать многому научилась. Выйдя замуж, Дарья потеряла связь со своими богатыми родственниками. От матери я слышал, что они, во время Октябрьской смуты, похватав самое ценное, уехали в Америку. От них ни слуху, ни духу. Пропали.

Жук не только умел читать, писать, но даже знал иностранный язык. Не один год жил в Германии. Он любил переброситься словцом с соседкой Дарьей на немецком. Объяснял это тем, чтобы не забыть. Наверное, по причине его грамотности люди хотели сделать Кондрата Емельяновича председателем колхоза, но тот наотрез отказался. «Хлопотно это. Тут на себя работаешь из-под палки, а на общество нужно трудиться, не лениться, ― день и ночь, ― сказал бывший мелкопоместный дворянин людям, прибывшим его просить. И зря. Среди них нашелся один молодой мужик Лука Леший со скверным характером, умевший с трудом складывать буквы, однако у себя на уме. Он, тут же, недалеко отойдя от дома, выкрикнул: «Народ, зачем нам ходить за ним, умолять, просить? ― вместе с Лешим было еще несколько мужиков и баб: ― Он, видите ли, дворянин, а мы всего на всего голытьба какая-то, ― помолчал и заключил: ― Я у вас буду председателем и точка. Вы меня только выберите».

Для того чтобы организовать колхоз он при переезде своих односельчан на новое место жительства не сидел сложа руки, подсмотрел кто что имеет в хозяйстве и решил зажиточных не согласных потрясти для общего блага. Составил целый список. Хорошо, что не сразу отправил его в Щурово, а дал почитать старшему брату Маркелу. Тот увидел фамилию бывшего мелкопоместного помещика Жука, не пожелавшего быть председателем, тут же налетел: «Лука, ты что дурак, или просто так? Кондрата Емельяновича не тронь. Иначе поплатишься. А лучше выброси эту филькину грамоту куда подальше. Зачем тебе ссориться с односельчанами. Ничего хорошего из этого не выйдет».

Все бы ничего, но Лука не выкинул бумагу, он, немного поразмышляв, внял голосу Маркела, ― вычеркнул Кондрата Емельяновича, а затем, недолго мучаясь, тут же сверху записал его младшего брата.

«Арсений Емельянович был всего лишь грамотным, если только это считать богатством, а так дом имел самый обычный ― две небольших комнаты, да еще сени, как у Александра с Аллой. Каво там было раскулачивать? Даже смешно о том говорить!» ― сообщила мне мать. ― «Я думаю, он, наверное, хотел хоть как-то зацепить за живое старшего Жука. Народ поговаривал, что Лука бегал за одной дивчиной, даже однажды сватал ее, но она зараза считала, что парень он хоть и хорош, но ей не пара и оттого выбрала себе в мужья Арсения. Что задело тогда парня: сватать ведь за Арсения  ходил никто иной ― Кондрат Емельянович. Значит, на, получи».

При раскулачивании Арсения Емельяновича, когда из дома вдруг стали выкидывать вещи, у него не выдержало сердце, и бывший мелкопоместный дворянин неожиданно подскочив тут же, как подкошенный упал на землю. Лука Леший не преминул при этом выкрикнуть: «Не че притворяться, поднимайся. А с добром тебе придется распрощаться. Вот так».

Родительница помнила, как она еще девочкой вместе с матерью ходила на похороны. Нельзя было не пойти. Отец тоже изъявил желание помочь Кондрату Емельяновичу Жуку. Он вместе с мужиками копал могилу. Горестное мероприятие проходило в доме младшего брата ― покойника. Что отметилось в памяти моей родительницы, ― это с завыванием плачь молодой женщины, ― вдовы Арсения Емельяновича, она чуть не бросалась в топкую от воды могилу, ― случилось все по весне. Может быть она, и упала бы туда ― в бездну, если бы ее не подхватили добрые люди и не отвели в сторону, правда, прежде, дав бросить на гроб горсть земли. Молодую женщину забрали ее родители. Она была из Щурова. А дом после так и стоял никому не нужный. Одно время его предлагали использовать под правление колхоза. Однако нашлось другое здание попросторнее.

На обед вместе со всеми людьми приперся и виновный в смерти младшего брата Жука ― Леший, тогда голодно было и никто не упускал возможности подкормиться. Это было такое мероприятие, не требующее особого приглашения. Однако Кондрат Емельянович на глазах у людей, схватив мужика за грудки, потащил его к двери, намереваясь вытолкнуть.

Леший сбросил руки Жука с плеч и ушел, однако, так хлопнул дверью, что ее чуть не сорвало с петель. Только значимость события не позволила Кондрату Емельяновичу поставить мужика на место, иначе бы ему несдобровать ― получил бы свое. Кулаком по морде. Оно-то конечно Луке не помешало бы. О том многие подумали из пришедших проводить покойника.

Народ Варинова, изрядно переругавшись между собой, нехотя выбрал председателем колхоза Луку Лешего. Однако в Щурово его кандидатуру не утвердили. Неизвестно кто донес, но начальство было в курсе и знало об инфаркте Арсения Емельяновича причиной, которого явился новоизбранный. Для того чтобы «затушить» конфликт его отправили куда подальше ― за пятьдесят километров в Злынковское хозяйство. На тот момент председатели везде нужны были. А в поселок нашли умного безобидного старика лет восьмидесяти настоящего коммуниста. Пусть организовывает, не справится, нового молодого назначат. Однако председатель, несмотря на годы, справился и показал себя молодцом. У него хватило ума, когда началась война, и немцы, двигаясь со стороны Гомеля, были уже недалеко от поселка, собрать людей на собрание. На нем он не стал долго говорить и поставил на голосование всего лишь один вопрос ― раздать «колхозное добро» людям. Народ тут же с ним согласился. Прежде люди забрали то, что они принесли в колхоз. Мой дед бросил на повозку сбрую и прикатил ее домой. Его сосед, некогда бывший мелкопоместный дворянин, ― Кондрат Емельянович забрал своего коня. Урожай тоже был разделен, по трудодням. Другая картина наблюдалась у многих других соседних колхозах. Там почти все добро досталось фашистам. Так как отступление Красной армии было скорым и нереально было что-либо спасти.

 Я тут же представил себе, как могли развиваться события дальше. Правда, если бы не война. Михаил Жук ― сын Кондрата Емельяновича не отходил бы от своей соседки Нади, ухаживал за ней. Затем нехотя расстался бы с нею: Надежда Коряко подала документы в Клинцы в медицинское училище на фельдшера и по осени она бы уехала на учебу.  Следом за нею, закончив в Щурово полную школу, уехал бы и Михаил. Он бы отправился учиться в институт в Москву. Там у него где-то жила тетка. Помогла бы, никуда не делась. При этом Михаил не порвал бы с девушкой, писал ей нежные письма, а на красные дни ― праздники по возможности торопился бы домой ― в Вариново чтобы встретиться, побыть с нею наедине. Прошло бы время, и вот уже рекой лился бы самогон, надрывались меха гармошки, люди в доме Кондрата Емельяновича и Дарьи Ивановны кричали бы восторженно: «горько». И моя мать была бы уже мне не мать. Правда, это всего лишь один из множества вариантов. Могло такое быть? ―  могло. А может оно и есть! Но не в этой жизни.  Но тогда меня там нет. И все, что там происходит, происходит помимо моей воли. Хотя я не понимаю, отчего мне время от времени снится один и тот же сон, в котором я пою под гитару свои песни. Мне подпевает молодая красивая девушка, и странно, слова этих песен я помню, но недолго. Мне бы проснувшись тут же их записать в тетрадку, но что-то меня отвлекает. И я не записываю. Затем мне уже не до песен. Что это? Разве это не отголоски моих событий из параллельной жизни, рядом существующей. Той жизни, где я что-то значу, но не могу влиять и возможно не вправе, потому что тот мир он другой. В том мире все иначе. Что иначе, не знаю? Может, Адольф Гитлер умер до нападения на СССР и мирный договор Молотова-Риббентропа Германией не был заключен.

А этот мир? Он мне близок и более понятен. Даже по прошествии многих лет я могу разобравшись осудить да хотя бы того самого Луку Лешего. Разве он не виноват? Виноват! Он и никто другой. Неужели у него не екнуло сердце в тот момент, когда мужик зачеркивал на листке фамилию Жука, а затем сверху надписывал имя его брата? Но я отчего-то слышу негромкий голос с акцентом и следующие слова: «Нет человека и нет проблем» ― известные слова одного из правителей СССР, отчего-то непринятые во внимание другим нашим правителем ― Михаилом Сергеевичем Губачовым. Иначе бы Ецин Борис Николаевич, именем которого назван центр в Екатеринбурге ― по сути «музей развала СССР», не мешался бы у него под ногами. Зачем собачий хвост рубить по кусочкам? Жди теперь, когда все придет на места свои. Внял бы гласу народа и, обошелся малой кровью, ― поднял солдат в ружье, арестовал предателей и направил их, куда нужно, ― сохранил Союз. Не сохранил. Был ли другой вариант ― параллельный у «Баварского затворника»? Может он живет со своей Раисой Максимовной в другом мире, все еще правит страной? Она, все так же могуча наша держава. В странах социалистического мира царствует, как и у нас капитализм. На их территориях стоят наши военные базы. Михаил Сергеевич Губачев ведет переговоры с Америкой о ликвидации НАТО и Варшавского блока противостояния. Наш народ не переживает, он знает и все народы Европы тоже, что только благодаря русскому солдату выиграна не только Великая отечественная война, но и вторая мировая война. Но наш мир ― на данный момент приходится сознаваться ― ужасен. Тот, который не параллельный. Пока ужасен. Все еще ужасен. Наша страна ― Россия сдала все, что можно было сдать. Наши вероломные союзники в который раз обманули русский доверчивый народ, бесхитростный, утверждающий, что жить нужно по правде и прибрали к рукам все страны Европы некогда симпатизировавшие нам. НАТО стоит у наших ворот. Мне не понятна позиция наших друзей ―  бывших друзей, вдруг неожиданно бросившихся под крыло США. Нет бы трудности пережить вместе с Россией и построить великое государство. Времени ― до отвала ― вечность. Так нет же, не только бывшие наши республики: Латвия, Литва, Эстония, Грузия, Молдавия, Украина, но и страны Совета экономической взаимопомощи и Варшавского договора принялись, что те плотогоны отталкиваться шестами от большого плота ― России. К Америке, что ли гребете «господа хорошие»? Знайте, ничего у вас не получится, ничего. Уж очень она далека эта самая Америка. Да и по правде говоря, у себя на уме. Ничего даром как от нас по доброте русской души вы не получите. Подумайте, как бы вам господа в будущем не пришлось просить у России прощения и снова проситься под ее крыло. Я понимаю, вы хотите попробовать. Похвально! Однако не следует забывать, что нашему терпению приходит конец. Я знаю, вы господа в курсе того что наша страна о плохом быстро забывает и всегда готова простить. А что если она не забудет? А что если не простит? Тогда какого будет вам? Об этом стоит задуматься и как можно быстрее.

Ни где-то там, в иллюзорном мире, а у нас, двадцать второго июня тысяча девятьсот сорок первого года началась Великая отечественная война со страной, подписавшей с нами мирный договор. Реально такое? Раз произошло, значит реально. Адольф Гитлер и с другими странами Европы подписал мирные договора с Польшей, Францией, Великобританией, при этом без мук и угрызения совести захватил всю континентальную Европу, подчинил себе и заставил работать на войну с нами. Однако страны Европы отчего-то помнят лишь договор Молотого-Риббентропа  и им упрекают Россию, как правопреемницу СССР, хотя сами не один год усердно работали на фашистов. Представьте даже наши братья чехи ― завод «Шкода», например, выпускал «перевыполняя план» снаряды, бронемашины, танки и другое оружие для фашистской Германии. Можно еще привести много примеров…. Что смешно, после ни чехи, ни словаки, ни болгары, ни венгры, ни поляки, ― кого я еще забыл, напомните? ― не работали так даже на себя при строительстве социализма. На дядю у них как-то ловчее получалось. Дядя Гитлер ушел, пришел другой ― дядя Сэм, добрый дядя, прежде экспортировав в свою страну идеи бесноватого фюрера об огромной стране. Не зря же многие из фашистских преступников нашли в США свое прибежище. Не зря.

Факт начала Великой отечественной войны подстегнул Луку Лешего, того, который раскулачивал Арсения Емельяновича Жука и он вдруг, бросив Злынковских колхозников на произвол судьбы, примчался отчего-то в Вариново. Зачем ему было вообще приезжать в поселок? Как же братья Маркел, Артем и сестра Вера позвали. Уж лучше бы мобилизовался и отправился бить фашистов на фронт. Не мобилизовался, многие не успели тогда получить повестки из военкоматов. Фашисты наступали очень стремительно. Мой отец, например, был мобилизован только после освобождения Брянской области от немецкой сволочи. И не только он один. Правда, мой отец был подросток, для того чтобы пойти на войну он приписал себе год.

Не знаю, чего Лука Леший ждал от Кондрата Емельяновича Жука, что тот забудет о смерти своего брата Арсения? Уж лучше бы он, покрутившись в поселке, подобно своим братьям Маркелу и Артему отправился в лес, в партизаны. Председатель колхоза не раз ему о том говорил. Там ему было бы спокойнее, дождался бы Красной армии. А так едва настала очередь бывшему мелкопоместному дворянину заступить на должность старосты: ― в поселке никто не хотел служить гитлеровцам добровольно, и приходилось исполнять эту должность по очереди, ― он не преминул пожаловаться в комендатуру и то, после того когда Леший однажды попавшись ему при встрече на глаза подсмеялся над ним: «Ну, пришли немцы. И что из того? Брат-то твой умер. Ну чего ты мне сделаешь? Кишка тонка». ― Зря Леший снова зацепил Жука, зря. Для немцев было достаточно того, что Лука был коммунистом. Тут же из Щурово прикатил на мотоциклете с люлькой солдат немецкой армии с двумя полицаями для разбирательства. В это время мужики, в основном старики во главе с председателем колхоза, он затеял посеять озимые, топтались на поле за небольшим леском. Рядом с ними крутился прибывший из Злынки Лука, показывал свою значимость, пытался что-то советовать. Вариновский председатель, отодвинув его локтем, предложил посеять на зиму жито. «Дай Бог, если все будет нормально, соберем урожай, а нет, так одна птица воспользуется нашими трудами, ― подберет».

Пока немец с полицаями узнавали о местонахождении Луки, на поле от сестры Веры прибежал проворный, лет десяти сынишка:

―Тикайте, тикайте, ― закричал он. ― Фашисты приехали в поселок. Ищут дядьку Луку.

Дядька Лука поступил по-мальчишески. Он сказал народу: ― А что я такое сделал? А ничего. Никуда я не пойду. Подержат и отпустят. Вашего председателя ведь не тронули, живет…

Зря он так говорил. Взяли не только Луку, немец попался въедливый, всех опросил и за компанию приплюсовал еще и старого председателя. Не пожалел седины. Односельчане пытались отбить председателя, но куда там Леший и его за собой потащил. Полицаи, сняв с плеча винтовки, повели этих двух невезучих в сторону сада, там заставили копать ямку, застрелили, затем слегка присыпали землей и уехали. Мать вовремя  поездки на Пасху на Вариновское кладбище показывала мне братскую могилу. Печальное зрелище. Никто за этой могилой не ухаживает. Она заросла бурьяном и осыпалась.

После того как это все произошло за Луку вступились братья Маркел и Артем Лешие. О его смерти в партизанский отряд сообщила сестра Вера, сынишка попался довольно расторопный мальчуган, все проследил и даже показал место расстрела. Это потом их тела перезахоронили на кладбище. Как ни как люди ― не валяться же им в непотребном месте?

Братья Лешие решили отомстить Кондрату Емельяновичу Жуку. «Бог видит, я ему не прощу, ― сказал кому-то из поселковых коммунист Артем, прибыв навестить сестру, закинул на плечо торбу с харчем и устремился в лес: ― Вы так и передайте. Не прощу. Пусть ходит с оглядкой». Это обстоятельство возымело действие, и Жук перестал ночевать дома. Часто вместе с женой пропадал в Щурово у родителей вдовы Арсения Емельяновича. Мать Жука ночевать приходила к соседке Дарье. Парни: Григорий и Михаил те оставались дома. Они не боялись. ― А что нам будет. «Охота» ведь идет на отца, ― говорил Надежде ухажер. И был прав. Артем Леший ловил Кондрата Емельяновича. Он его считал своим врагом, совершенно позабыв о том, что это его брат Лука загнал в могилу Арсения Жука. Он, а никто другой. Значит, и ответил. Мог бы оставить в покое бывшего мелкопоместного дворянина.

Долго охотился Артем Леший за Кондратом Емельяновичем, может даже целый месяц. Однажды, в добротный дом Жука, ― дело было под вечер, ― постучался оборванец ― старик. Он просил милостыню. Мать Кондрата не отказала, тут же пошла в дом за хлебом, а старик за ней следом. Уж очень любопытным оказался этот побирающийся, не сразу ушел, на крыльце принялся расспрашивать о положении в поселке, то есть все сделал чтобы убедиться: хозяин дома и никуда не собирается уезжать. Этого было достаточно. Из леса нагрянули партизаны. Один пулемет они поставили на краю поселка, направив его в сторону Щурово, а другой в сторону Климовки. Это на случай, чтобы не помешали немцы расправиться со старостой Жуком. Хотя какой он был староста. Через день должен был сдать бразды правления другому человеку. Моя мать на то время не была моей матерью она гуляла с парнями и девушками недалеко от того места где в засаде с пулеметом сидел партизан. Михаил находился рядом с Надеждой. Она не удержалась и сказала: ― Ты бы, что ли предупредил отца. Маркел с пулеметом не зря засел в березках. ― А зачем? Отец отобьется или же убежит. Ты его не знаешь, ― и остался с девушкой. Однако отбиваться Кондрат Емельянович не стал, рядом находилась престарелая родительница, он испугался за ее судьбу, что если откроют огонь и убьют ее, поэтому решил просто убежать. Им нужен был он и никто более. Жук ударом кулака выбил раму вместе со ставней: сильный был мужик,  при этом, правда, серьезно поранил руку. Не обращая внимания на сочившуюся кровь, он бросился через огороды в лес. Артем тут же в зияющее окно забросил бутылку с зажигательной смесью и со своим напарником побежал за ним следом. Убийство произошло на огороде моего деда Кондрата Фомича. Место было открытое. Кондрата Емельяновича бывшего мелкопоместного помещика догнала пуля. Он упал. Этого было достаточно, чтобы другие пули лишили его жизни. Мать Жука выползла из горящего дома и ее забрала на ночлег родственница. В горящем доме долго слышались хлопки и небольшие взрывы. Дом был весь напичкан оружием. Михаил ― сын Жука ошибся, хотя отец основательно подготовился и готов был встретить неприятеля не с пустыми руками. У него все было для отпора. Однако он очень любил мать и не пожелал рисковать ее жизнью. За что поплатился сам.

«Луку не жалко, хотя человек, а вот дядьку Кондрата, жалко, за зря погиб, ― не раз говорила мать, ― а еще, как жалко нашего председателя колхоза, представляешь, Сеня до чего был умный. Он спас нашу кормилицу, он, а никто другой. Чтобы мы делали без коровы? Народ, когда пришли немцы, бросился прятать живность. Лучшего места не нашли, ― погнали в лес, но недалеко, привязали за деревья у самого края. А он нет. «Дарья, а давай мы своих буренок на пригорке оставим, пускай пасутся у всех на виду. Чем черт не шутит».

Немцы, забрались в лес, и нашли коров и даже несколько коней выгнали. А на наших буренок не обратили внимания, ― махнули рукой, ― решили, что это коровы старосты. Вот так! Жалко председателя, не дали ему дожить свой век, увидеть победу над фашистами. Он верил в нашу победу, так ждал этого момента. Не дождался. Правильно говорил Маркел своему брату Луке: «Выброси ты свою филькину грамоту, выброси. Не выбросил. Оттого и поплатился жизнью».

Кондрат Емельянович Жук не хотел пачкать кровью свои руки и обратился за помощью к немцам, этим он, конечно, запятнал себя. Шла война, и ему можно было, как говорят «под шумок», тайно подстеречь где-нибудь в укромном месте Луку Лешего, тихо шлепнуть, закопать в лесочке, в поселке поговорили бы, да и забыли, а так разыгралась самая настоящая драма, как на театральных подмостках, не в его пользу. Это было ясно из бумаги, которую нашли жители Варинова рядом с убитым бывшим мелкопоместным помещиком: «Погиб немецкий холуй» ― этим все сказано. Хотя какой он холуй: в Вариново не было постоянного старосты. Им мог быть назначен даже Лука Леший. Он же не афишировал о своей принадлежности к большевикам. Народ молчал. Если бы, не смерть Арсения Емельяновича ничего бы такого страшного и не произошло. А так погиб коммунист и не один, погиб председатель колхоза. За председателя колхоза народ простить не мог.

«Положение в поселке было не в пользу семьи Жука. Кондрат Емельянович погиб на посту старосты. Затем на пепелище его сыны начали строить себе новый дом не на свои средства, немцы им дали леса, помогли другими материалами ― одним словом распорядились. Однако до конца дом не был построен. Хотя крыша стояла. На месте были рамы. Мой Щуровский дед печник нанятый Григорием готов был приступить к работе. Не приступил. Новоселье не состоялось. Дом после войны разобрали и поставили в другом месте. В нем разместилось правление колхоза и клуб. Он был брошен из-за того, что дети бывшего мелкопоместного помещика: Григорий и Михаил ― мой ухажер вместе с матерью после смерти бабушки: она, не пережила потери сына, ― из Варинова уехали. Это было до прихода в поселок Красной армии. Прощания у меня с Михаилом никакого не было. Все произошло по-тихому. Наверное, ухажер надеялся в будущем ― после войны разыскать меня, ― говорила не раз родительница, ― но что-то ему помешало, а может он, основательно поразмыслив о трагических последствиях возвращения в поселок врага отца ― Луки Лешего, махнул на меня рукой и зажил на чужбине, дабы больше никогда не ворошить старое. Правильно сделал».

Я не раз допытывался у родительницы, куда мог уехать Михаил Жук со своим братом Григорием и матерью Дарьей Ивановной. И наконец, сам догадался: а туда, куда однажды уехала его сестра ― в Москву. Хотя ― нет,  не в Москву, а в небольшое поместье вблизи столицы. Кондрат Емельянович Жук купил его своей дочери в приданное, на свадьбу. Конечно, после Великой октябрьской революции, вряд ли она осталась в нем хозяйничать. Новые хозяева забрали усадьбу под общественные нужды. Однако без жилья семья дочери Жука не осталась, наверняка какой-никакой дом им был выделен, да и из вещей что-то перепало. Пусть она в прошлом и была барыня.

Рассказ родительницы о своей прошлой жизни обострил мои воспоминания, и я не один день ходил сам не свой. Мне пришлось от слова до слова припомнить все, что однажды говорил мой чересчур разговорчивый товарищ Юрий Александрович Шакин о своих родственниках. Хорошо, что я был внимательным слушателем. Это мне теперь было на руку. Отрадно было сознавать, что я в прошлом не отказывался от предложений и не раз гостил у Юрия Александровича в доме за МКАДом. Не зря однажды зазнавшийся мой товарищ тыкал мне в лицо какую-то бумажечку о своих дворянских корнях, не зря. Может даже он и есть родственник этого самого ухажера моей матери ― Михаила Жука. Нужно будет у него при встрече расспросить, но не так вскользь, а напористо, как-бы «с пристрастием».