Евангелие будущего

Дело было в Москве. Я находился в виртуальном пространстве второго уровня. Среди ночи к дому в Щурово подъехала машина и резко затормозила. Она была точь-в-точь как моя «Ласточка». Это меня насторожило. Я, выскочив во двор, отчего-то выглянул не через калитку, а приоткрыв ворота. Зачем? Не знаю.

Из автомобиля тут же стали торопливо выбираться какие-то черные люди. Один из них был в черных очках. Я, оглянулся, и, не увидев за спиной своей машины, неожиданно вздрогнул. Страх заставил меня тут же броситься в дом. Оказавшись в коридоре я, не отпуская из рук двери, принялся ее судорожно закрывать на все запоры. Однако она до того крепкая и прочная неожиданно отчего-то под рукой стала разрушаться, кое-как набросив крючки: один сверху и другой снизу я вошел вовнутрь дома. На шум из своей комнаты вышла мать со свечой в руках. Я повернулся к родительнице, заметив боковым зрением, что люди уже справились с моими преградами, обратился за помощью, силясь преодолеть страх, неожиданно проснулся. Это был всего лишь сон, хотя довольно естественен и правдив. Наверное, оттого он меня надолго вывел из себя. Что еще? Сон был неслучаен и стал понятен мне только после того, когда я вернулся из столицы в Щурово. Там  в селе я неожиданно встретился с друзьями-писателями: Игорем Луканенко, Андреем Пельминым и Василием Голвачовым. Я выяснил, что это они тогда пытались до меня достучаться ― вызвать на разговор, но разразилась большая гроза и вызванные ею помехи не позволили мне из Москвы виртуально переместиться на родину. У моих же товарищей было желание провести встречу непременно в моей усадьбе и нигде более. На то были веские причины: я должен был совершить путешествие во время, в котором не было войны и мне необходимо было заручиться поддержкой представителей моего рода ― здравствующих и почивших. Во сне я уже попросил помощи у матери. Мне могли помочь и другие близкие мне люди, те которых я знал или же хотя бы единожды видел в своей жизни. Этого было вполне достаточно.

Мое последнее похождение за право обладать Наташей не осталось незамеченным. На него тут же после рукопожатия намекнул Луконенко. Я ему четко объяснил, что ретировался всего лишь на небольшую «глубину», с целью понять так ли реальны мои новые пути ― параллели и если да, то достаточно ли они описаны программно. «Ну и как?» ― спросил, усмехнувшись, мой товарищ. «А никак» ― буркнул я и дополнил: «Нутро» не дает переступить определенные пороги. Можно что-то изменить, но очень незначительно» ― и умолк. «Может у тебя недостаточно опыта», ― буркнул товарищ и оставил меня в покое. Пельмин, поправив черные очки, подойдя ко мне, тут же сообщил, что в Германии в возрасте восьмидесяти лет скончался Гельмут Гель, тот, что Вальтер и, представьте, Губачев нашел предлог, чтобы проигнорировать его похороны. «Михаил Сергеевич канцлера даже мертвого боится, иначе с чего бы ему не отдать последнюю дань почести коллеге» ― сказал писатель и резко вскинул голову. Так, что чуть очки не упали. Мои измышления, возможно, были не лишены оснований. Эти люди явно знали что-то друг о друге нехорошее. У них было что скрывать. Голвачов, в отличие от моих товарищей, был прост: он не стал влезать в тонкости виртуальной материи, осмотрев дом, обратил внимание на мои преобразования. Они были явно заметны: я деревянные мостины, уже пропускавшие через щели воздух скрепил листами девятимиллиметровой фанеры, и поверх их бросил оргалит, прежде покрасив половой краской. Это позволяло зимой, передвигаясь по комнатам, не чувствовать холод.

Друзья приехали не с пустыми руками, попав в дом, тут же принялись выгружать на стол из пакетов яства.

―Мы со всем своим, ― сказал Андрей Пельмин: ― Принимай хозяин подарки! Только сильно не суетись.

Я пригласил друзей пройти в зал, затем, сделав движение рукой, показал на диваны и сказал:

―Садитесь поудобнее, на свое усмотрение, кто куда пожелает. ― Мое предложение было тут же принято, но странным образом: друзья уселись все вместе, я же был вынужден завалиться на маленький диван ― в одиночестве. Никто рядом со мной не сел. Писатели, отчего-то пожелали видеть меня несколько в стороне, чтобы не только слышать, например, ответы на свои вопросы, но и замечать на лице все мои переживания. Это, возможно, позволяло бы им лучше меня понять. Я не стал возражать: отнесся к их прихоти совершенно спокойно.

Андрей Пельмин кивнул Игорю Луканенко, и тот, не поднимаясь с дивана, начал наше заседание:

―Ну, что друзья, ― приподняв голову, затем вновь набычившись, сказал  он, ― каждый из вас успел перекинуться словом с хозяином, а теперь поговорим о нашем общем деле. Я думаю, что вам будет интересно понять и разобраться в новых мирах Семена, возможно, что-то новенькое почерпнуть и для себя. Я не буду вдаваться в подробности, проблема всем нам ясна. Правда, прежде важно услышать обзор новостей, то есть разобраться в международном положении, каково оно? Следует ли нам «глубоко заплывать», а то можно и не вернуться, ― и он дал слово Пельмину. Тот поднялся, прошелся по комнате, взглянул на фотографии, развешенные на стенах. Я проследил за ним глазами. Понять мне было трудно: Андрей не снимал черные очки даже в доме, но я догадался, ― остановил взгляд на портрете отца и матери, не заметив другие, и я тоже. Однажды в детстве к нам в дом забежала соседская девочка, ― она была ростом повыше меня и лет на несколько постарше, ― покрутившись в зале, она тоже тогда остановила глаза на этом портрете: «Это, что первая жена твоего отца?» ―  спросила девочка? ― «А ты что не знаешь мою мать?» ― вопросом на вопрос ответил я и исподлобья зло взглянул на соседку. «Знаю», ― тоненьким голоском пропищала девочка испугавшись. «Ну, а если ты знаешь так и шуруй отсюда. Иди, прогуляйся», ― и я вытолкал ее на улицу, даже не выяснив причину прихода. ― Теперь я смотрел на Андрея Пельмина и не знал, даст он мне «добро» пойти по своим следам, а затем по следам матери, смогу ли я проследить всю цепочку ее взаимоотношений с моим отцом и выбраться на свет уже в другом мире. Это, если, конечно, есть тот другой мир, существует. Правда, в любом случае от меня мало что зависело. В данный момент как в случае с Наташей могли быть препятствия, более высшего порядка. Все могло зависеть от взаимоотношений Иосифа Виссарионовича Сталина и Адольфа Гитлера ― лидеров огромных стран. Направления жизни миллионов людей на тот момент задавали они. Они решали, какой выбрать путь для своих народов. Известно из истории, что наш Генеральный секретарь, увидев возню у границ СССР, прямо спросил у Адольфа Гитлера: «Ты что, правда, решил напасть на мою страну?» ― на что тот ответил: «Да ты что? Нет! Конечно, Нет!».  Мы знаем, Сталин поверил Гитлеру. Второй вариант мог быть другим: наш Генсек, хитро взглянув, на нового Наполеона не дал ему ответить на свой вопрос продолжил: «Да знаю я твои замыслы. Знаю. Не боишься, приходи. Я приготовил для тебя хороший подарочек, мало не покажется». И Гитлер не отважился бы напасть на нашу страну в злополучный сорок первый год двадцать второго июня прошлого века.

Пельмин недолго находился в прострации, он неторопливо прошелся по залу и через черные очки жестко взглянул на меня:

―В любой момент США может начать бомбардировку Северной Кореи. О том не раз заявлял президент Америки, даже с высокой трибуны ООН. Последнее заявление Трампа было воспринято лидером КНДР как объявление войны. Ответ был суров: «Японии вообще не будет, а США мы погрузим во тьму и печаль» ― сказал в ответ Ким-Чин-Ын ― Наш товарищ умолк и долго не подавал признаков жизни, затем мгновенно ожил, вскинул резко голову и продолжил: ― Я думаю, друзья вы все понимаете: Мир висит на волоске. Что еще? Новому президенту Америки народ не доверяет и он, для того чтобы отвлечь его от насущных дел, готов на крайности. Его рейтинг изо дня в день падает. А затем он непоследователен в своих делах: говорит об одном, а делает совершенно другое. У нас был похожий лидер ― Михаил Сергеевич Губачев. Результат плачевен, ― Игорь с удовольствием крутнулся на пятке и продолжил: ― Знаете, до момента развала нашей страны, она понесла большие техногенные убытки из-за неправильного правления лидера, что-то подобное творится и в Соединенных штатах. За эту одну из богатейших стран мира, которую трудно бросить в нищету ― она кормится за счет продажи своих бумажек ― долларов, ― взялась Природа. Она разоряет страну, насылая на нее катаклизмы: один только циклон  «Харби» принес США убыток 150 миллиардов долларов, затем следующий за ним  «Ирма» ― убыток 250 миллиардов, и еще как говорят синоптики не пройдет мимо Америки и «Иванка». Подобно народу на Украине в США уже начали сносить памятники старым неугодным вождям. Народ встрепенулся: ― он бунтует. Что если для объединения страны…, ― Андрей Пельмин на миг замолчал, сделал еще один круг, затем громко чуть ли не перейдя на крик, врезал: ―  Трамп бабахнет по Северной Корее, ― давно уже не было войны, давно. Она нужна буржуям для больших кушей, иначе их не получить. Трамп готов для спасения от распада своей страны погубить весь мир. Он по натуре, как и Михаил Сергеевич Губачев  ―самоубийца. От него всего можно ожидать. Он также непредсказуем, как и лидер КНДР Ким-Чин-Ын. ― Все, ― вдруг мелькнуло у меня в голове: сейчас мой товарищ предложить мне повременить и дождаться более благоприятного стечения событий на мировой арене и лишь тогда попытаться раскрутить свои миры, не эти, что на поверхности, а те далекие, куда еще нет торной дороги. Однако нет. Мой товарищ, хитро взглянув на меня, продолжил:

―И, тем не менее, я, не обращая внимания на такую сложную международную обстановку, ― вы знаете, что и на Украине положение у нас тоже не ахти, ― считаю необходимо попробовать совершить хотя бы одну вылазку чтобы понять каково положение в глобальном мире с его множеством параллелей: началось ли там какое-нибудь движение? Что если неспокойно и на «глубине»? А-а-а? ― и он обвел всех нас проницательным взглядом. Я этот взгляд видел даже из-под очков. Остановился на мне. Я выдержал его взгляд, не отвернулся.

Пельмин был прав. Да, мне необходимо было отправиться в тот далекий и в тоже время близкий манящий меня параллельный мир. Я должен был разведать возможные пути отступления для спасения мира будущего. И это должно было совершиться как можно быстрее. Рядом со мной должны были находиться мои друзья. Они не дадут мне сгинуть, пропасть в небытии.

Мы были между собой такие разные: ― воспитывались и росли в совершенно особых для каждого из нас условиях. И лишь одно нас соединяло, ― это понимание мира, иначе бы мы не стали писателями, не вошли бы в когорту других писателей ― Союза. Я себе и представить не мог, где, когда мы могли бы встретиться. Даже, отправившись вместе, мы бы шли по разным дорогам: у каждого были свои вехи, своя история, сотканная из воспоминаний отдельных событий, имевших место лишь только в его жизни. Что если в той новой параллели не будет истории, случившейся со мной на Киевском шоссе недалеко от Брянска ― ДТП, и я не познакомлюсь ни с Пельминым, ни с Луконенко, ни с Голвачовым. В то же время я не понимал, как они могли мне помочь. Ладно, Василий Голвачов. Он все-таки мой земляк и я мог где-нибудь с ним пересечься. Я попытался представить себе в картинках, как это могло произойти, ведь в Щурово имеется фамилия Голвачов, она на слуху. Голвачовы и сейчас живут на Стрижеевке. Что если один из большой семьи Голвачовых когда-то отправился в Брянск на обучение, после был распределен недалеко от областного города, там завел семью. Его сын Василий в отличие от отца поехал учиться не в Брянск, а в столицу. Я неторопливо пробираясь по туннелю явственно слышу голос его отца: ― «Ты правильно сделал сынок, правильно и мне дураку нужно было ехать в Москву. Я бы сейчас жил если не в столице, то где-нибудь в Люберцах как ты.

Мой поход совершался в одиночестве, хотя я знал, что мои друзья идут где-то рядом, как мы и договаривались неторопливо каждый по своему коридору. Игорь рассчитал время нашего продвижения, чтобы мы могли оказаться примерно на одной «глубине». Он молодец: учел все возможные препятствия. Не забыл он и наши возрастные отличия, разницу в годах наших родителей, основной датой для него была дата начала Великой отечественной войны.

Я шел и считал время, а в голове слышались слова Пельмина: ― «Друзья будьте внимательны. Вначале ваш путь ― это путь одинокого путника по тропинке, но в любой момент эта самая тропинка может соединиться с дорогой, пусть и небольшой, а затем и с магистралью. Дорога и магистраль это второй уровень существования, однако хотя мы и не раз забирались в его черноту, но наше местонахождение было ограничено, в то же время географически понятно. Сейчас ситуация будет совершенно иной. Мы должны будем оказаться в общем едином потоке душ людей, двигаясь по следам своих матерей. Нам бы не заблудиться, а еще необходимо вовремя обернуться и отправиться назад в будущее. Не забывайте при этом, что важно не пропустить магистраль, если она есть «в мир без войны» ― отрост или ответвление, что-то подобное. Ну, это если оно существует».

«А отчего не существует, ― шептал я сам себе, и неторопливо семеня ногами, продвигался вперед, то есть назад. ―  Оно ― это ответвление просто обязано существовать, обязано, иначе первый уровень существования ― наш мир в случае мировой термоядерной войны ― это тупик. А такого недолжно быть. Жизнь нескончаема ― бесконечна».

Мое путешествие вначале шло гладко, без проблем, как задумано. Дорога мне была уже известна. В любой момент я мог снова, например, навестить Людмилу ― одну или же другую, мог снова попытаться сделать Наташу своей женщиной, но у меня на этот раз была другая задача, и оттого я шел и шел вперед, точнее назад.  Однако, я, продвигаясь  по туннелю, чувствовал себя уверенно лишь до поры до времени, скоро он начал ссужаться. Наступил момент, когда этот самый туннель стал норой, а затем приобрел такие размеры, что я, с трудом продравшись через черноту и вырвавшись, долго смотрел в пространство, прежде чем снова сделал новый шаг. То, что я выбрался на дорогу родителей, а если быть точным ― матери я понял сразу же. Андрей Пельмин не раз обращал на то свое внимание при докладе. Мне теперь было важно не упустить момент и выбрать нужный альтернативный путь ― дорогу, которая позволяла матери отправиться учиться в город Клинцы в медицинское училище на  фельдшера.

«Да-а-а, все не так просто, не так просто», ― проговорил я сам себе под нос при этом, не упуская возможности смотреть в оба. Мне пришлось нелегко, прежде чем я нашел в судьбе матери ― Надежды Кондратьевны мощное ответвление и отправился по нему, надеясь, что результат меня не обескуражит. Не знаю, может на меня повлияли мысли предателя Резуна, писавшего под псевдонимом Виктора Суворова, не знаю, но то, что Иосиф Виссарионович был человеком неординарным это ясно: у него было достаточно альтернатив и нашей писательской команде предстояло в будущем основательно покопаться в его жизненном пространстве. Не зря же за ним пошли миллионы людей. Они эти люди оказались, если так можно сказать, под крылом влияния этого злого гения ― Генерального секретаря КПСС.

Это новое ответвление родительницы было очень интересным. Однако оно вбирало в себя не только лишь мирную жизнь, ― война не прошла рядом: просто Сталин нашел в себе силы и, не поверив Гитлеру на слово, основательно подготовившись, упредил удар 22-го июня 1941 года. Он начал бомбежку и обстрел войск противника ровно в три часа, и это событие отодвинуло начало войны. Гитлер не ожидал  такого поворота событий. Он просто не знал что делать. Адольф  метался из угла в угол по своему широкому кабинету и на чем свет стоит, ругал Сталина. Но недолго, нашлись доброжелатели: Европа она ведь многонациональна: ― государств в ней с десяток наберется, да и из-за океана голосок на тот момент стал долетать со стороны США. Она после глобального кризиса двадцатых годов набирала силу и готова была помогать и нашим, и вашим. Такая вот страна. Ни чего не поделаешь.

То, что судьба моей родительницы в этой параллели была другой, я понял не сразу. Прежде мне пришлось найти нужный коридор. Наверное, я нервничал и оттого забрался в первый попавшийся. Что показалось мне странным: я долго не мог попасть в него. Что-то мне мешало. Понятное дело: проход был очень мал, но кроме этого я еще ощущал какое-то препятствие ― мембрану что ли. Мне пришлось основательно поднапрячься, чтобы ее преодолеть. Мое продвижение по коридору тоже было не из легких. Каждый шаг мне давался с великим трудом. Я, продвинувшись на небольшое расстояние тут же, как говорят, выскочил на свет, подобно тому как, нырнув в реку, из-за нехватки воздуха, выскакивают на поверхность. До меня донесся голос матери: ― Федя! Федя, ну что ты застыл как вкопанный? Я тебе говорю. Иди скорее сюда! Я ухожу на работу! ― и она махнула мне рукой. Не сразу, но я ответил родительнице: ― «Да, иду, ― и побежал навстречу. Мать стояла у дома. Что мне бросилось в глаза? Она была какой-то другой: аккуратно подстрижена, подкрашена, на ней был костюм: черная шерстенная юбка, белая блуза, а сверху черный пиджак, а еще туфли лодочки на каблуке ― все по моде. Я ее такой никогда не видел. Да ей и ни к чему было так одеваться. Родительница сидела дома с нами детьми. Нас: ― меня и брата не на кого было оставить, ― детского сада тогда в Щурово не было, дедушек и бабушек тоже ― они рано умерли. Уже на ходу, я понял, в чем дело и, оглядываясь назад в сторону бывшего реального времени, пытался сообразить, отчего мать назвала меня именем брата. Рядом со мной никого. Может, ошиблась, а может я в новом ответвлении уже не Семен? И все это связано с тем, чтобы запутать действительность ― не зря же на востоке, например, в Китае, давали ребенку имя ― молочное, затем ― имя ученическое, а еще у человека был псевдоним или Хао ― имя которое, как правило, становилось официальным. Не связано ли это с тем, чтобы запутать духов ни давать им возможности забираться в оболочку ― личину того или иного человека и творить непозволенное. У Андрея Пельмина в его книгах я читал о язычестве. У него Боги проникали в тела людей и совершали непристойные для них дела. Все зависело от того, кто это был. Хорошо если все ограничится, Полудницей, обладательницей игривого духа, а если заглянет  Вий, или же Чернобог? Достаточно много известно случаев в настоящее время, когда человек довольно разумный вдруг ни с того ни с сего становился невменяемым и совершал преступления. Один из них, например, произошел в Брянске: отец убил своего ребенка и после объявил о его пропаже, при этом он сам подключился к поиску сына и такое выказывал усердие, что трудно было его заподозрить. Мне не пристало вредить своему брату, и я тут же ретировался, ― выскочил из параллели в реальный мир.