Евангелие будущего

Весной в селе как никогда ощущаешь недостаток времени, поэтому я немедля решил заняться подготовкой картофеля к посадке. Для меня было важно в первую очередь отделаться от огорода. Он раз в несколько превышал размеры земли во дворе. Посадил и гора с плеч, можно неторопливо копаться дальше: разбивать гряды и сеять огурцы, морковку, свеклу, тыкву, петрушку, укроп, после уже высаживать рассаду капусты, помидор, перцев и других культур.

За рассаду я не беспокоился. Ее мне обещала дать Валентина Максимовна ― жена брата.

У многих сельчан картофель был уже высажен, в частности у Людмилы. Она похвасталась предо мной тут же, лишь только я появился у нее на пороге дома:

―Я воспользовалась трактором, ― сказала женщина. ― Это намного быстрее, чем одной ковыряться в земле с лопатой. Олега то ведь нет, и неизвестно когда еще он приедет?

Я, в тот же день, лишь только возвратился от Людмилы домой, отыскал в кармане бумажку с номером телефона, который она мне дала, и, не раздумывая, позвонил трактористу. Отчего я не обратился к бывшему тестю Григория Семеновича? У него из прицепных агрегатов кроме плуга, дисков, а еще бороны ничего не было. Это я выяснил во время запашки огорода. В данном случае необходима была картофелесажалка. Мой звонок возымел действие, мне был назначен день:  как говорят в Москве, я встал в очередь на получение услуг. В моем распоряжении чтобы подготовиться на все про все оставалось два дня. Для ускорения работ я решил привлечь Аллу ― жену двоюродного брата Александра. В четыре руки мы бы быстро вытащили из погреба картофель и перебрали его. Однако не тут-то было, услышав голос двоюродного брата, я опешил:

―Алла, в больнице? Она же была на похоронах у матери, ― чувствовала себя нормально, затем дважды присутствовала на поминках. И вдруг! Что могло такое с ней приключиться? Неужели все так серьезно? ― удивился я, при этом все больше и больше понимая, что однажды не выполнил просьбу Павла Ивановича Чичикова. То, что Алла в связи с похоронами родительницы общалась с батюшкой, ходила в церковь, ослабило действие наказания этого господинчика, но никак не излечило ее. Я должен, обязан был помочь женщине. Чего мне стоило истопить баню, поставить в угол бутылку со спиртным и пригласить родственников помыться. Затем при закрытии бани достать эту бутылку и поставить ее на стол, пошептать немного. Я же, хотя и обещал известному в Щурово господинчику, ничего такого не сделал и вот теперь в какой-то мере из-за меня женщина страдает: не один месяц лежит в Брянской областной больнице и проходит лечение медикаментозно. А ведь если бы я не забыл о просьбе Павла Ивановича Чичикова и четко выполнил его указания, то достаточно было бы обычного народного средства. Забыл. Забыл, напрочь.

Я понял, раз помощи Алла от меня не дождалась, то и мне теперь на кого-либо надеяться и рассчитывать не следует, понял и тут же спустился в погреб, принялся вытаскивать из него семенной картофель. Он был упакован в синтетические мешки. Некоторые из них были с прорехами, наверняка, погрызены мышами. Их тоже интересовало содержимое. Я развязывал мешки и рассыпал картофель недалеко от погреба под яблоней. Много было гнилого. Окинув взглядом, искусственно сотворенную гору картофеля, я отправился в дом за маленькой скамеечкой, которой еще пользовалась мать. После чего, найдя подходящее место, я присел на нее и принялся за работу. Потратил не один час, копался дотемна, однако закончить дело мне не удалось. Часть работы осталось на другой день. Из-за боязни заморозков, при которых могли подмерзнуть ростки, я сходил в сарай и притащил полиэтиленовую пленку, ею накрыл картофель. Поспел я вовремя, то есть до приезда жены Светланы Петровны и дочери Елены Прекрасной. Конечно, без трактора я бы с огородом так быстро не справился. При посадке мне было достаточно засыпать картофель из мешков в бункер и, забравшись на сажалку, следить за тем как идет процесс ее забора и подачи в землю. При нарушениях, я вручную подкладывал картошины в механизм забора. За час все было сделано. Конечно, расслабляться мне не следовало. Поэтому я сразу же после обеда занялся двором. Федор, пообещав приехать и запахать землю, не торопился. У него своей работы хватало. Он не только ходил на службу, занимался домашними делами, но также как и я еще землей. Хотя работа у него была на первом месте, но брат понимал, что крестьянина кормит земля, она родимая. Из магазина при нынешних зарплатах много не принесешь. Я, видя, что он запаривается, предложил свою помощь в посадке картофеля, но он отказался. Отказался и от трактора. Не знаю, с чем это было связано? Может, ему не позволяла гордость принять помощь от меня городского жителя.

Дня через два брат все-таки приехал и с помощью мотоблока обработал мне землю. Он приехал не один с женой. Она помогла мне с планировкой участка и посоветовала, что где посеять. Я в благодарность за это отдал Валентине Максимовне почти все семена цветов, накупленные женой. Их разведение в момент введения страной эмбарго на ввоз сельскохозяйственной продукции, я считал пустой тратой времени. Правда, для того чтобы не ссориться со Светланой Петровной мне все-таки пришлось у окон дома и летней кухни, сделать небольшие клумбы и разбросать попавшие под руку семена самых неприхотливых цветов со словами: а хотят, так пусть растут. Для пущей важности я еще и полил их.

Настало время приезда родных, и я чуть свет отправился встречать их в Климовку, на вокзал. Не знаю, зачем включил Навигатор. Может от скуки. Хоть какой-то голос в салоне автомобиля. Отчего не радио? Оно в этих местах не работало. Не Москва. Рядом граница.

К поезду я несколько запоздал и можно сказать отбил жену и дочь у таксистов, пристававших к ним со своим ненавязчивым сервисом. Сделал я это просто: подхватил с платформы сумки и, махнув круто головой: «пошли», ― направился к своей «Ласточке». Светлана Петровна и Елена Прекрасная последовали за мной. Забив вещами багажник, мы поехали в Щурово. Уже на подъезде к селу я, не отрывая глаз от дороги, не удержался и спросил:

―Ну, что? Вначале заедем к Федору с Валентиной, а уж потом отправимся домой?

―Потом отправимся домой! ― тут же за мной повторила жена мою последнюю фразу, затем взглянув на дочь продолжила: ― Хотя можно и так: ты меня завези, ― я хочу поговорить с Валентиной о пасхе, что и как ― ну, а после вечерком заберешь. ― Вы же поезжайте домой. Елена Прекрасная ночью в поезде плохо спала и ей нужно отдохнуть. Нам ведь еще и яйца нужно покрасить и куличи испечь. Работы много будет. Хоть бы управиться.

― Ладно, хорошо, ― согласился я и не повернул руль вправо, а проехал прямо, попав на Большую улицу, затем пересек Школьную и минут через пять затормозил у окон дома брата.

Мы выбрались из машины, и зашли все в дом. Я и дочь лишь для того чтобы поздороваться и после уехать.

Что было интересно: я, забирая жену, услышал от нее довольно забавную историю о Людмиле.

―Представляешь, к Валентине по пути в родительский дом зашла эта…  ненормальная….

―Ну, что ты уж так? Какая она ненормальная? ― перебил я Светлану Петровну, заводя автомобиль.

―Ну, артистка, иначе, зачем было ей валяться по полу, и показывать мне и Валентине как она красила батареи и трубы, а муж ― да, он приехал из Москвы ― это его работа, ― даже не притронулся. Отговорился тем, что очень устал. А потом еще сказал: «достаточно того, что привез деньги».

―А разве она не зарабатывает деньги? ― спросил я, и тут же не делая паузы, продолжил: ― Возможно, не меньше его, медикам ведь снова, в который раз добавили зарплату. Мог бы, и помочь жене, ― принял я сторону Людмилы. ― Он же, как ни как  мужик.

Жена согласилась со мной, однако, не это ее волновало, а давнишнее событие, в котором могла быть замешана эта женщина.

―Что я тебе хочу сказать: не раз задумывалась над тем, не Людмила ли это была в далеком девяносто третьем или девяносто четвертом году. Год точно не скажу. Ты тогда вышел из дома брата чуть раньше нас, а я с дочерью задержалась и вот в темноте, ― ты должен это помнить, ― на тебя налетела, я думаю, эта  ненормальная и отчего-то тут же принялась тебя целовать. Хорошо, что я тогда подоспела и отбила тебя от нее. Не знаю, что было бы, не окажись меня в тот вечер рядом с тобой. Я же видела: ты ведь уже «поплыл». Что не так?

Я весь покраснел, ― хорошо, что в салоне машины было темно, да и однажды включенный Навигатор неожиданно голосом Жириновского отвлек: «Маршрут построен». С трудом, совладав с собой, я начал оправдываться. Надо же, жена, ― к гадалке не ходи ― точно вычислила женщину. Это могла быть только Людмила и никто более. Как я о том не догадался раньше. Наверное, из-за ее местожительства, в настоящее время женщина была прописана на другой улице, а тогда жила у родителей недалеко от дома брата. Чем больше я о том думал, тем больше приходил к выводу: именно в тот вечер после моих слов, что я женат, девушка, с неимоверным трудом оторвавшись от меня, бросилась в сторону дома культуры. Заряда сумасшествия у нее видать хватило не только на одного меня. Олег на тот момент, помирившись со своей супругой Еленой Геннадиевной, торопился забрать ее и сына из дома родителей к себе, но не дошел. Не забрал.

Что еще? Мне вдруг припомнились слова Людмилы: «Зря я тогда не вернулась домой. Зря! Все могло быть иначе», а затем другие: «Неужели я была для него не так хороша, что он оттолкнул меня….» ― Я не понимал тогда: «кто оттолкнул»? Да и сама женщина вряд ли могла четко объяснить свои слова. Для нее тот далекий мужчина из прошлого оставался неизвестным. Просто она его раз-другой видела на улицах Щурово и он у нее вызывал приятные эмоции. Однако, я после этого разговора с женой, неожиданно осознал Людмила сама того не понимая, говорила обо мне. Это я должен был в далеких девяностых на ней жениться. Я, а не Олег. Правда, мне на тот момент было лет сорок, и я уже был женат. А потом, да на ком я только не мог жениться, так как одел обручальное кольцо на свой безымянный палец правой руки после тридцати лет, по тем временам довольно поздно. За мной бегали даже школьницы старших классов, с некоторыми из них я танцевал в доме культуры, не зная о возрасте, влюблялся и оставлял их. Что-то же меня тогда останавливало от решительного поступка. Может учеба в институте, которая требовала много времени?

Добравшись до дома и загнав «Ласточку» во двор, я не был оставлен в покое. Одно меня радовало: ― супруга совершенно позабыла о Людмиле. Будто ее и не было. Оно и понятно: времени до пасхи оставалось очень мало, а сделать нам предстояло очень многое.

―Так-так-так, ― сказала Светлана Петровна, попав в прихожую и одновременно на кухню, так как однажды при проводке газа эти два разных по значению и функциям помещения пришлось объединить в одно, на том настояли специалисты соответствующей организации.

―Ну, что так-так-так? ― спросил я. ― Может, вначале поешь. А уж потом…  Мы с дочерью время зря не теряли, ― пообедали. Я еще вчера приготовил твой любимый борщ. И сметана в холодильнике есть, белорусская.

―Нет, борщ это конечно хорошо, но я поела у Валентины, так что, думаю нужно, не мешкая взяться за дело. Твой брат молодец съездил и прибрался на кладбище. Это упрощает задачу. Правда, рано утром следовало бы сходить в церковь. ― Моя супруга в Москве с соседкой в праздник часто отправлялась для освящения куличей и яиц в ближайший от нас Перервинский храм. ― Но не знаю, это если будет время, ― услышал я снова голос Светланы Петровны.

Разговор был закончен и жена начала действовать.  Она тут же отправила Елену Прекрасную отбирать самые лучшие яйца, я же должен был для их покраски найти в загашниках матери луковую шелуху. Родительница ее всегда готовила заранее, впрок. Мешочек с этим натуральным красителем я отыскал на печке. Правда, не сразу. Но едва я слез с печи, как жена тут же, вырвав его из моих рук, издала радостный звук:

―О-о-о, да тут предостаточно. Так что цвет у яиц будет не какой-то там, блеклый, а темно-коричневый ― насыщенный.

Яйца доваривал и красил я, а женщины взялись за тесто для приготовления куличей. Ночь ожидалась быть беспокойной. Так оно и получилось. То жена, то дочь неожиданно вскакивали с постели и бежали проверять, как у них подходит тесто, после разогрева духовки они жаловались неизвестно кому, так как я сонный почти не воспринимал их слова, может домовому на кухне о том, что они привыкли стряпать, используя для разогрева не газ, а электричество. Нагрев от него более равномерен. Но газ тоже не подвел: рано утром на столе рядом с горкой крашеных яиц выстроились несколько цилиндрических сооружений по форме кастрюль, так как ничего другого им в руки не попалось, а формы они благополучно оставили на московском столе, забыв их уложить в сумку.

В церковь мои женщины не пошли. Их остановила Валентина Максимовна. Вовремя позвонила. Она сообщила, что мать святила яйца и куличи сама, окропив их святой водой и три раза перекрестив. Этого для нее было достаточно. Поэтому не следует ломать традицию.

―А потом, ты спроси у Семена, ― услышал я голос жены брата из трубки. ― Он скажет. В Щурово, да будет тебе известно, было много беспоповцев, например, его тетка Наташа и не только она…. Вы разговейтесь и приезжайте за нами. Все вместе поедем на кладбище.

Для праздничного завтрака, позднего, так как нужно было выждать время, чтобы люди, те которые ходят в храм на молебен, вышли из него, ― я заставил жену пожарить сало с яичницей. Правда, на стол у нас дома вопреки желаниям матери ставилась еще и бутылка водки, ― отец не был истинным старообрядцем, ― я тоже, в прошлом даже состоял в рядах коммунистической партии, однако от выпивки отказался. На то была причина.

―А кто вас будет сегодня возить? ― спросил я у жены. ― Пусть постоит. ― И отнес бутылку в холодильник. Мне часто приходилось отказываться от выпивки независимо от значимости того или иного мероприятия. Дома ― в Москве уже собрался целый погребок из спиртного, да и в Щурово на полке стояла не одна бутылка. Я сам ничего не покупал. Мои коллекции полнились за счет подарков родных, друзей и знакомых.

Я, жена, дочь, мой брат со своей супругой забрались в автомобиль и отправились вначале в Вариново на кладбище, где были захоронены родители матери, и уж после посетили могилы Владимира Ивановича и Надежды Кондратьевны, вновь приставленной. Положили на них крашеные яйца, ломти разрезанного кулича, конфеты, и еще искусственные цветы. Неизвестно отчего, но их в наших местах было принято класть на могилы, а не живые. Потом мы подошли и постояли у холмиков деда и бабы, ― родителей моего и Федора отца. Родные Валентины Максимовны были захоронены на Украине, а моей жены в Сибири.

В стороне, среди огромных тополей, заполонивших кладбище, мелькнул профиль интеллигентного мужчины  ― Галстука в белых одеждах. Не только я один увидел его, но и жена брата.

―И этот тут как тут ― ходит, ― сказала Валентина Максимовна, ― не пустой, с полной сумкой уже. Он зря время не теряет, ― собирает яйца, куличи, конфеты. И там где наливают в рюмки водку, он тоже при деле. Опрокинет одну-другую посудину и вот уже домой уйдет хорошенький-прехорошенький.

―Ладно, это его личное дело, ― сказал Федор. ― Нечего нам о нем говорить. Долго на кладбище нельзя оставаться. Поехали.

Я вначале завез брата и его жену домой, мы немного у них посидели и отправились восвояси.

На другой день мои родные уехали, я сам посадил их на поезд, уже по дороге в Щурово вдруг вспомнил, что остался без куска хлеба, поэтому отправился не домой, а в центр села. Добравшись до известного мне с детства Большого магазина, я с трудом разъехался с грузной неповоротливой «Тойотой». На пороге здания мне на глаза попалась Людмила.

―А я вас вчера видела у дома Федора и Валентины. Ты был не один, ― тут же сообщила женщина, ― правда, у меня не оставалось времени подойти: мы садились в машину, чтобы отправиться на кладбище. У нас родные захоронены в другом месте…. Ну ты знаешь в Щурово не одно кладбище!

―Да-да, знаю, ― ответил я, ― и, заинтересовавшись  отъехавшей машиной, тут же попытался удовлетворить свое любопытство: ― Никак это вдова Григория Семеновича отъехала от магазина? ― спросил я.

―Да, ― подтвердила Людмила, ― приезжала к родителям. Я с ней только что разговаривала, она, боясь, что магазины в Климовке по ее приезду домой будут закрыты, забежала за хлебом, ― помолчала и продолжила: ― Жалко мне ее. На старости лет осталась одна. Может, я не зря тогда столкнулась на темной улице Щурово с Олегом, не зря. Правда, у меня тогда был не один момент в жизни, когда я боялась, что не выйду замуж. Мне ведь было не шестнадцать лет. Старуха. Двадцать четыре стукнуло. Подруги ― все замужем. Имели детей, а я ходила холостая.

―Ну и что из того? Разве это возраст? ― спросил я, и уставился на женщину, ожидая от нее ответа.

Она не заставила себя долго ждать. Тут же «надавила на педаль тормоза», а затем торопливо дала задний ход.

― Не знаю, может быть, я и нашла бы свое счастье не с Олегом, а с другим мужчиной? ― на одном дыхании выкрикнула женщина. ― Не знаю! Но это если бы он меня тогда не оттолкнул. А Олег, тот не оттолкнул, даже сказал: «Пошли» и, взяв меня за руку, потащил в дом к матери. Со словами: «Вот моя жена» завел к себе в комнату, и понеслась тройка удалая.  Я тогда была как безумная, в каком-то беспамятстве. Мне было все равно».

Расставаясь с Людмилой, ― стоять долго у дверей магазина было неприлично, ― я не удержался и сказал:

―А знаешь, тот первый парень, который тогда встретился на твоем пути, был никто иной ―я. Это ты меня чуть было не сбила с ног, неожиданно налетев как вихрь, как шальной ураган…. как птица ударяется о стекло. У меня долго тогда звенел в ушах твой пронзительный голос: «Бери меня замуж! Бери! Я твоя!» ― и горели на губах, щеках твои поцелуи.

Я развернулся, и, не оглядываясь, быстро забрался в машину, забыв зайти в магазин за хлебом. Мне было не до покупок. Людмила стояла, как вкопанная потеряв рассудок. И возможно бы упала, если бы не держалась за дверь.

Затем, уже отъехав на приличное расстояние и, завернув за угол Школьной, на свою улицу ― Сибировку, я услышал ее слова: «Сеня, Сеня это все случилось от безысходности».

―Да, да, все это от безысходности, ― повторил я еле слышно за ней фразу. ― В этой моей реальной жизни я разминулся, но в параллельной ― Людмила присутствовала, и я там с ней был по-своему счастлив.

Так и не купив хлеба, я загнал свою «Ласточку» во двор. У меня была возможность заглянуть в магазин на перекрестке, но, задумавшись о судьбе этой женщины, я его просто проехал. В голове, что попало, ― мысли не давали покоя. Забравшись в постель, я долго ворочался, мне не спалось. На часах ― за полночь. Много раз я мог круто изменить свою жизнь, не изменил, ― как многие из людей плыл по течению. Хотя я тоже, из-за боязни упустить время, однажды поступил неординарно, выбрав себе в жены девушку, может даже случайную ― чужую, издалека. От чего, я тогда не женился на своей Щуровской девушке? Пусть и не на Людмиле. Ведь у меня на тот момент была одна особа, звали ее Наташа. Она ведь за мной бегала попятам. Да, она была  несовершеннолетняя, но ее родители желали нашей свадьбы и были готовы мне ее отдать. Назло Наташа, для того чтобы показать, что она уже взрослая отдалась моему двоюродному брату, о чем после горько сожалела. То, что я мог на ней жениться, я понял, когда вдруг встретился с другой девушкой и тоже Наташей. Та ― другая попалась мне на глаза в Москве. Произошло это на заводе, на который я, после окончания института, пришел работать инженером. Знакомство с девушкой меня удивило: я даже ахнул, увидев ее сходство с Щуровской. Наверное, оттого я долгое время боялся иметь с нею дело. Но так как работа того требовала, нам пришлось соприкасаться, а в будущем я даже с ней подружился. Во время разговоров с девушкой, я отчего-то молчал о первой Наташе и что еще ― не пытался с нею сблизиться. В мыслях я не раз представлял и первую Наташу, да и ту, другую по отдельности ― своими женами. Возможно, в параллельных жизнях у нас есть будущее. Правда, мне туда хода нет. Хотя бы по причине того, что прошло много лет. А еще оттого, что они мной навсегда потеряны в пространстве времени.

Я, не находя сна, толкался в виртуальном пространстве, ну как толкаются на крупном железнодорожном вокзале, лезут через большое скопление снующих в разных направлениях людей дабы отыскать где-то стоящий на платформе свой поезд. Но все было напрасно. Я понимал, мое состояние было вызвано расставанием с родными. Не знаю, отчего, но возможно, я, приблизился к границе и чуть было не переступил черту дозволенного. Через мгновение до меня донесся шум шагов и на глаза попался мой товарищ писатель Игорь Луканенко:

―Семен, отчего ты здесь бродишь, неужели тебя снова тянет забраться на второй уровень существования? Ты хочешь встретиться с Михаилом Сергеевичем Губачевым? Знай, самому напрямую этого делать не следует. ― Понятно, ― ответил я. ― Андрей Пельмин все еще в Германии, ― продолжил мой товарищ, ― и мне нетрудно обеспечить тебе связь с этим баварским затворником, ― Михаилом Сергеевичем… ― Я в знак согласия покивал головой, хотя мне хотелось на тот момент поговорить с матерью, узнать что-нибудь из ее жизни. Но до года путь мне был заказан и я, не препятствуя Игорю Луканенко, тут же снова попал в толпу народа. Правда, ― это уже было похоже на одну из майских демонстраций советского времени. Однажды я с женой договорился взять на нее нашу дочь ― Елену Прекрасную, но в девяносто первом году демонстрации вдруг неожиданно отменили.

Демонстрация, в которую я попал, была совершенно другой, хотя на ней и присутствовало много народа, но народ отличался от того нашего контингента какой-то бесшабашностью. Люди были разных национальностей, не только белые, но и черные, желтые, красные…. Палитра мира ― я бы так сказал. Мне было несколько не по себе. Я ожидал какого-то подвоха.

И вдруг мне на глаза попался известный герой моей книги ― Михаил Губачев. Я узнал его. Он из мальчика стал уже юношей. Михаил выпускник Московского государственного университета, специалист, распределен по собственному желанию на работу в Ставропольский край. Неизвестно как Михаил оказался в Москве: возможно, приехал на фестиваль с делегацией, специально или же от себя, чтобы после хвастаться перед друзьями новым своим похождением. Он был не один: я заметил рядом с ним красивую девушку ― супругу. Они шли в шеренге парней и девушек. Она над ним доминировала, что-то пыталась до него донести, а он не соглашался с нею и даже возмущался, наступил момент, когда Михаил, выдернув руку, бросился в сторону, путая шеренги. Понятное дело он и по прошествии многих лет оставался деревенским парнем, а она городской дамой. Уж очень часто подруга его поправляла. Это выводило Губачева из равновесия, а порой даже бесило. Он, понимал, что недостаточно грамотен, ему далеко до нее. Однако Михаил как никто другой из своих сельских парней принимал завещание Владимира Ильича Ленина ―  «учиться, учиться и учиться» ― и все для того делал. Преодолев минутную слабость, молодой человек одумался и рванул назад к Раисе, но неожиданно оторопел, услышав знакомые слова: «Ком цу мир. Ком цу мир….» ― повернулся и задрожал от страха. ― Черт, Черт, Черт, ― закричал  Губачев, и  готовый упасть бездыханным на мостовую, чуть было не потерял сознание. ― Устоял. Наверное, оттого что рядом из идущих в колонне людей Михаил не был никому известен. Вальтер Гель ― это был он, улыбался и манил молодого человека к себе пальцем ― фашист из далекого детства. Это ему русский мальчишка когда-то таскал в баню из колодца воду, а затем растапливал каменку, готовил добрый березовый веник. За что тот щедро совал подростку Мише ― «ляляку» ― хороший немецкий шоколад.

―Нет! Нет! Нет! Не может быть! Тебя же убили, убили, я знаю, ― выпучив глаза, закричал во все горло Михаил, и рванул вперед, расталкивая людей. Неизвестно что было бы, но он неожиданно оказался снова рядом со своей девушкой и тут же у нее на груди по-детски расплакался:

―Извини меня Раиса, извини! Я был не прав.

―Хорошо-хорошо, ― принялась успокаивать Раиса, при этом, не останавливаясь и не давая замедлить шаг своему непутевому мужу. ― Я тебя прощаю дурачок, прощаю. Все будет нормально. ― И поцеловала Мишу в щеку.

Утром я забрался в интернет и нашел информацию о фестивале дружбы народов тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года. На нем присутствовали делегаты из ста тридцати одной страны, участвовало тридцать четыре тысячи гостей. Он был самым представительным из всех предыдущих праздников молодежи, прошедших в городах: Праге, Будапеште, Берлине, Варшаве. На этом фестивале, конечно, мог присутствовать и Вальтер Гель.

После нашей последней встречи Людмила долго приходила в себя и когда появилась возможность со мной встретиться, позвонила:

―Я здесь рядом у Алины, твоей соседки, выйди на минуточку, на улицу.  Хочу на тебя посмотреть. Давно уже не видела. ―Дня три, не больше мелькнуло у меня в голове, ну четыре, ― и вышел.

Людмила тут же сообщила мне, что муж у Алины совсем плох, не сегодня-завтра умрет.

Он умер вовремя дежурства фельдшера Олега, тезки мужа Людмилы. Это возможно и спасло женщину. Она на момент нашей встречи была никакая. Я думаю, что смерть, пусть и чужого для нее человека, но могла как-то повлиять на женщину. Хороших впечатлений от «дамы с косой» ждать не следует.

Я взял Людмилу за плечи, и притянул ее к себе, затем заглянул в карие глаза. В них была пустота. Черная бездна. Вдруг, неожиданно она обняла меня, затем прошептала на ухо: ― Я давно уже не понимаю, какой живу жизнью, наверняка не своей. Да и ты тоже. Просто ты рано женился, и оттого наша встреча закончилась ничем, ― женщина оторвалась от меня и продолжила: ― И что я еще скажу: у тебя тоже, как и у меня все произошло спонтанно. Ты тоже, как и я поторопился. И вот оно раздвоение души. Мое раздвоение, твое! ―Да это так! ― сказал я. ― Но ты несмотря не на что должна осознавать, что  где-то там ― далеко есть другая жизнь. И мы там можем быть вместе. Нам не стоит печалиться, то, что произошло, оно произошло и то, что будет, оно будет. Нет необходимости ту другую жизнь считать идеальной или же правильной, а эту ошибочной. Не нужно никого винить ни себя, ни других людей, которые были рядом, находятся рядом, которые на тебя как-то воздействовали, ― влияли, влияют. Здесь, сейчас, живи этой жизнью, а там, той другой. И еще, что я тебе скажу: не мучай себя и попытайся не заглядывать в нее. Этого делать ни в коем случае не следует, иначе можно попасть и в…. ― я, не договорил, осекся и надолго замолчал, продолжая, не моргая смотреть женщине в глаза.

―В «дурку»? Ты это хотел мне сказать? ― уставилась на меня Людмила, и я не выдержал:

―Ну, ты же фельдшер ― медик и  ты все знаешь. Зачем тогда спрашиваешь у меня? Я, может быть оттого, более устойчив, что ― писатель. Ты слышала, о растениях говорят: они морозоустойчивы? А я вот жизнеустойчив. ― Я стоял, прижавшись к женщине, и размышлял. У меня в голове складывалось новое понимание жизни. «Да, сказал я себе: не все из живущих людей способны догадываться о многообразии нашего существования и часто останавливаются на том, что есть, более остро чувствуется сознанием. Может это и правильно. Людмила не должна копаться у себя в голове. Зачем?». Я попытался это ей как-то донести, при этом, воочию понимая, в той другой нашей жизни ― параллельной, где мы не поддались стечению обстоятельств, где у нас есть росток, нет ― веточка, и мы в ней можем на весь свет закричать: «Да здравствует жизнь!» ― Не всегда все может быть радостным. В ней тоже предостаточно проблем. И мы там их как-то решаем, мучаясь и переживая.