Евангелие будущего

Не так давно я встречался с Василием Голвачовым, хотя желал  поговорить с  Игорем Луканенко. Однако на этот раз я никого не ждал. Занимался обычными своими делами. Прибрался в квартире, затем пообедал и, взяв в руки книгу, отправился на балкон. То, что случилось после, явилось кстати. В ярких лучах солнца я вдруг увидел контур товарища писателя.

―Здравствуй Семен, здравствуй. Значит, сидишь на балконе, ― ты неплохо его обустроил: поставил окна, утеплил, ― и посматриваешь на синее весеннее небо. Скоро посевная. Нужно собираться в дорогу. Раньше родительница все делала, ты лишь помогал, а теперь заботы ложатся на тебя. Да и оформлять родительский дом тоже приближается пора. Еще не прошло шести месяцев, но лучше заранее начать собирать бумаги, чтобы после не бегать сломя голову. Так ведь?

―Да, Игорь, ты как всегда прав. Но раз ты вышел на меня, я не хочу терять времени и собираюсь кое-что у тебя выяснить…. Ты, я понимаю не Бог, но сведущ в делах будущего. Не просто так меня однажды увлекли твои книги. Одно время я был от них в восторге. Но теперь я создаю свой мир и ко всему подхожу критично. Ты уж за это на меня не обижайся.

―Нет, не буду! А что нужно, пожалуйста, выясняй. Чем могу, ― помогу. Ты, уже для этого созрел. Вспомни, не зря тебе говорил Голвачов, что мысль писательская витиевата. У тебя появляются варианты выхода из тупика. И знаешь, я думаю, неплохие варианты. Сейчас настала пора «зацепиться» за Губачева. Ты со мной согласен? ― Луканенко взглянул на меня, помолчал, а затем продолжил: ― Я тогда, там, в самолете не мог с тобой встретиться, был занят твоей персоной, для тебя же старался, ― договаривался с Андреем Пельминым. Теперь, тебе не нужно куда-то лететь, тратить деньги на авиабилет. Наш товарищ сейчас находится в Германии. Он обещал тебе помочь. Я знаю, ты знаком с принципом работы сотовой связи. Так вот, я выйду на него, а ты, не посещая второго уровня существования, через меня заберешься в голову бывшего президента СССР Михаила Сергеевича Губачева и выяснишь все, что тебе нужно знать,  ― Игорь, не моргая уставился на меня и в какой-то момент, я вдруг увидел в нем знакомые черты Андрея Пельмина. Хотя абрис моего собеседника ничуть не изменился: человек ― бык, сможет за себя постоять. Такого и пять мужиков не уломают, сами сломятся. Но характер был уже не тот ― другого человека ― Андрея Пельмина. Я смотрел на Андрея Пельмина и погружался в небытие.

Любые серьезные поступки, влияющие на человека в настоящем времени, никогда не случаются наобум. Они готовятся жизнью задолго до их наступления, исподволь. Им часто предшествуют ― незначительные события. Особенно ими наполнена пора детства маленького человека. Детство у каждого свое. Что если мне забраться в голову подростка Миши Губачева? Наверняка я узнаю много интересного и выясню всю подноготную этого неординарного человека. Чем оно значительно или интересно? Оно прошло на воле ― в селе на просторах жаркого южного солнца на задворках России. Правда, на детство подростка оказала влияние война. Моя мать не раз говорила: «Вот если бы не война». Здесь та же самая история. Село, в котором жил подросток находилось в оккупации. Но, как известно из послужного списка Михаила Сергеевича Губачева он нашел возможность выкрутиться и «выйти из воды сухим». Тогда на руководящие должности не брали людей с территорий захваченных фашистами, и правильно делали.  «Да, ― не раз говорил Миша, трясясь от страха, нет, не вслух, еле шепча губами, повторяя слова моей матери: ― «Вот, если бы не война». ― Однако война лишь напугала этого, далеко смотрящего в будущее, подростка. Напугала. Гром погремел, погремел, и туча прошла мимо, так и не замочив Мишу Губачева.

«Ура-а-а! Ура-а-а! Ура-а-а! ― много раз кричал в одиночестве, выйдя в поле, невысокого роста молодой человек со странным пятном на весь лоб ― отметиной то ли Бога, то ли Черта. Правда, Бога в нем никто из сельчан не видел. Он был пионером, комсомольцем, коммунистом. Ребята же в детстве дразнили его отчего-то Чертом, может не зря. Мог он влиять на них не хуже Рогатого. О том говорит поступок: при оккупации села немцами Миша не испугался солдат вермахта и такое учудил: собрал своих друзей одногодков и вышел встречать фашистскую колонну. «Да не бойтесь вы их, ― говорил не по годам умный сорванец, ― они такие же люди с головами, руками, ногами. Вот увидите. Ничего они нам не сделают. Вы лишь только не смотрите на них исподлобья и всего лишь. А лучше ― с улыбкой. Я так всегда смотрю, когда у матери что-нибудь выпрашиваю. И представляете, мне всегда удается получить «ляляку» ― ну это, как его, ― сладенькое».

Взгляд и открытая улыбка паренька сыграли свою роль. Немцы не тронули ребят. А один из молодых невысокого роста офицер, затем он вымахает в верзилу, доверившись улыбке Миши, пожелал расположиться в доме Губачевых. Отец Миши на то время воевал на фронте и не ведал, что его семья привечает фашистов, и заманил их в дом никто иной, а его единственный сын. Заманил не для того, чтобы улучив момент тайком где-нибудь разделаться. Этот его единственный сын с удовольствием таскал ведрами в баню воду, топил ее, нашел для фашистов и отличный березовый веник. А как он смеялся, когда немцы выскакивали голые, распаренные, обливались холодной водой и снова скрывались в клубах пара за дверью бани, гогоча и неуклюже, мотая головами. При этом они трепали мокрыми руками парня за волосы и, подняв вверх большой палец, кричали: «Гут, русская баня, гут».

Немец, офицер отчего-то запомнил этого русского паренька. Наверное, ему понравилась его открытая улыбка и мягкий приятный голос довольно необычный, располагающий к себе собеседника. Миша был выразительным человечком, отличался от других ребят. Ряди паренька в любые одежды, меняй лицо, фигуру, добавляй ему года, но стоило ему лишь открыть рот и все ― это никто другой ― это сын тетки Марии, у которой Вальтер Гель остановился на постой. Пацан, глядя на фашиста, весь сиял, и мать не раз пыталась урезонить сына, пристыдить, говорила своему оболтусу: «Миша, ну что ты делаешь? Ты, что у этого как его ― Геля снова выпрашиваешь «ляляку» ― шоколад. Ну, раз попробовал и достаточно. Сколько можно? Что бы сказал твой отец? Он же с ними воюет не на жизнь, а насмерть. Ты бы побоялся Бога ― Чертенок», ―  Мария Пантелеевна была верующим человеком и боялась за судьбу своего единственного ребенка. Вдруг кто из соседей не удержится и донесет, ― скажет, как привечали немцев? За это могут объявить «врагом народа» и затем посадить. Прецедент есть. Дед Андрей по линии отца был однажды объявлен кулаком. И не только он один….

Недолго немцы пробыли в селе. Через пять месяцев Красная армия ударом со стороны города Орджоникидзе выбросила фашистов и освободила Северо-Кавказский край. Народ стал свободным, казалось, и Миша должен вздохнуть, обрадоваться. Но нет, он запомнил молодого немца офицера. Запомнил не только внешне, но и фамилию его, имя. Вальтер Гель, перед тем как забраться в коляску мотоцикла и убежать, решил пошутить над парнем, наставил на него пистолет, затем выстрелил, резко отведя в сторону ствол. Пуля прошла рядом. Это очень сильно напугало Мишу Губачева. Он долго трясся, приходил в себя. Мог стать заикой, если бы его неожиданно, вдруг не отрезвил голос соседки: ― «Мария, Мария, ты знаешь, тот молодой немец офицер, что квартировал у вас в доме, погиб. Я все видела своими глазами, забравшись на пригорок. Его этот, как там? Да, мотоцикл неожиданно накрыло снарядом». ― Лицо паренька тогда вдруг на мгновенье погасло, а затем осветилось. Он умел показать не только сопереживание, но и радость.

Я долго всматривался в лицо мальчугана и пытался понять его. Да, это не Володя Дубинин ― пионер герой Великой отечественной войны. Тот не дал бы убежать фашисту, сам бы уничтожил своими руками….  Он погиб за правое дело. Этот их привечал и ради чего? Ляляки ― шоколада.

Не знаю, как долго бы я всматривался в прошлое Миши Губачева, но меня вдруг стало затягивать во второй уровень существования и тут, кстати, до меня донесся  голос товарища. Он вернул меня в реальный мир.

―Ну что? Что? ― ты связался со своим «героем» ― Михаилом Сергеевичем Губачевым? Хотя какой он герой? Ты, добрался до сути его нутра. Разобрался, что и как? Или чужая душа потемки, ― кричал и долго тряс меня за грудки Андрей Пельмин. Я помотал головой и увидел перед собой Игоря Луканенко. Мне потребовалось время, чтобы прийти в себя, прежде чем я открыл рот: ― Да, я добрался, но пока только не до самого Михаила Сергеевича, а до Миши Губачева ― паренька, встретившего в своем селе колонну фашистов. Что еще? Представляешь его мать уроженка Черниговской губернии. Она ведь могла жить где-то недалеко от Щурово.

―Семен, ты хочешь сказать, что теперь тебе моя помощь больше не нужна и для тебя забраться в голову бывшего президента СССР не представит особого труда? Можно и через его родительницу выйти на ….

―Игорь, тут ты не прав. Подумай, что говоришь? Родители: и славный боевой солдат ―  отец Михаила Сергеевича за боевые заслуги он получил два ордена красной звезды и не одну медаль, ― и его мать уже давно на том свете. А мне как ты сказал, хода на второй уровень существования пока нет. Так что могу ли я отказаться от твоей помощи? Вот то-то! Нет! Не отстану я от тебя, буду ходить за тобой по пятам, пока не докопаюсь до истины.

―Хорошо Семен, я разве против. Ты знай, если что нужно, выходи на меня, помогу, без проблем, ― товарищ писатель махнул мне рукой и тут же исчез, будто его и не было. У меня хватало информации, чтобы заниматься Губачевым. Я мог недостающий материал взять, например, из интернета и продолжить рассказ жизни подростка из известного истории села.

Что еще я извлек из встречи с пареньком, выросшим в селе, в последствие ставшим генеральным секретарем, а потом и президентом СССР  ― нечаянно, после разрыва с ним связи, одним ухом захватил странные слова: они отчего-то звучали на чистом немецком языке. Это не были слова Михаила Сергеевича Губачева. Мне трудно их перевести дословно. Однако смысл их я понял, так как много лет изучал немецкий язык, вначале в школе, затем в институте и, готовясь выйти на защиту диссертации при сдаче кандидатского минимума ― в аспирантуре. Смысл услышанного следующий: «фатер, фатер, то есть отец, отец, ну и что из того, что ты меня назвал своим прошлым именем, что из того? Я понимаю, оно тебе нравилось, но мне какого его носить, зная, что никакого брата у тебя не было. Не погиб твой брат Вальтер, не погиб. Ты, спасая свою шкуру, пошел на обман и достоин суда. Вся твоя идеальная жизнь и ломаного гроша не стоит. Ты ― фашист, ты не зря уподобляешь себя фюреру, ты без войны собрал воедино Европу. Так пойми! Европа ничто без России? Ничто! Запомни это, запомни. И еще? По мне жизнь лучше прожить не чужую, свою. А ты, ты жил до самой своей смерти чужой жизнью, чу-жой! Запомни это!

Странные слова на немецком языке поставили меня в тупик. Я не знал, что и думать. Конечно, они не случайны и как-то связаны с Михаилом Сергеевичем Губачевым. Что если мне полазать в интернете и я тут же, покинув балкон, поторопился к компьютеру. Однако мой поиск ничего не дал. Я постоянно наталкивался на Гельмута Геля и, отчаявшись что-либо найти лично о Вальтере, переключился на него. Что интересно, если об одном человеке в интернете ничего не было, то о Гельмуте Геле информации читать, не перечитать. Множество страниц. Он оказался известным в мире человеком ― одно время заправлял Германией, то есть был ее канцлером. Это он, а никто другой, вдруг объединил две Германии ― западную и восточную, не без участия Губачева. На одном из сайтов я нашел несколько слов и о самом Вальтере Геле. Он оказался старшим братом Гельмута и числился погибшим во второй мировой войне. Как погиб, где, когда, выяснить я не смог. Мне не удалось найти и ни одной его фотографии. Человека будто никогда и не было. Это было странно сознавать, и я поторопился забраться на странный сайт, тот который однажды мне помог найти работу писателя на втором уровне существования. Я пожелал связаться с Иваном Сергеевичем Тургеневым своим наставником и попросить его выйти на Мэтра. У меня вдруг появилась в голове шальная мысль получить информацию о Вальтере Геле на электронную почту. Фигурирует ли этот живший когда-то человек в так называемых ревизских сказках. Однако, чтобы я не делал все ― безрезультатно. И я, махнув на компьютер рукой, поторопился на балкон в надежде снова выйти на Игоря Луканенко. Все напрасно как бы я не настраивался на встречу. Просидел битый час. Ничего не помогло. Мой товарищ или был очень занят или же просто игнорировал меня. Такое тоже могло быть. Я был не всесильным.

Не знаю, сколько прошло времени в метаниях, но позвонил телефон и я отвлекся. На проводе был Юрий Александрович Шакин. ― Надо же подумал я, на ловца и зверь бежит, ― и ответил

―Алло, алло, я вас слушаю? Говорите? Алло! ― но видимо мой на тот момент отчего-то строгий голос ввел Юрия Александровича в замешательство, и он едва пролепетав: ― Здравствуйте, здравствуйте, я, я…,―  осекся. Я тут же взял ситуацию в свои руки и закричал:

―Да говорите же вы, или перезвоните. Я ничего не слышу. Кладу трубку, ― это возымело действие и Шакин, откашлявшись без всякой необходимости прямо в трубку закричал: ― Здравствуйте Семен Владимирович, здравствуйте! Это вас беспокоит Юрий Александрович Шакин, ну ваш товарищ, вы обо мне еще помните, не забыли? Как вы поживаете?

―Да, поживаю. Вот недавно похоронил родительницу ― Надежду Кондратьевну. Она за меня молилась. Теперь я остался один. Ну конечно, не гол, как сокол. У меня есть жена, дочь. Вот уже и внук меня радует, но в тоже время я один. В настоящее время нахожусь в столице, если бы ты позвонил неделей позже,  то и не застал бы. Я собираюсь скоро уехать на Брянщину, в Щурово. Ну, ты, не знаешь о таком селении, даже, наверное, никогда о нем и не слышал, ― я сделал паузу и хотел продолжить, но Юрий Александрович перехватил у меня инициативу и тут же выразил свои соболезнования, а затем, едва только услышав мои слова благодарности, вдруг торопливо, торопливо так заговорил:

―Семен! Ты ни разу не задумывался о нашей дружбе? Отчего мы вдруг сошлись? Ни разу? Я из села, то есть не москвич и ты из села, хотя почти всю жизнь прожил в столице. Сколько уже лет? Двадцать пять, или же тридцать? Может, я ошибаюсь, все сорок пять! Так! Я же всю жизнь проработал в Москве. Ты думаешь, я не знаю, не знаю, откуда ты? Да я хорошо все знаю! Моя мать из Черниговской губернии. Твое Щурово разве не было под юрисдикцией этого славного русского города Чернигова? А-а-а? Было! Было! Да ты и сам о том хорошо знаешь. Моя мать из Калиновки. У меня дядя Григорий из Калиновки и другой дядя Михаил из Калиновки, правда, я его совершенно не знал. Он умер, умер очень давно. Мама мне сказала от воспаления легких, а дядя Григорий говорил, что от тоски. Дядя Миша любил одну очень хорошую девушку и не смог ее забыть. Вот оттого и не выдержало у него сердце.

Неужели Юрий Александрович все знал и молчал, скрывал от меня. Наверное, считал, что не пришло время. И вот сейчас отчего-то вдруг сам позвонил и разоткровенничался.

Он долго говорил, словно защищал докторскую диссертацию ― это не то, что кандидатскую ― время не ограничено: живо, горячо. А я слушал, не нарушая льющийся поток слов. Иногда он чтобы убедиться: я не ушел, все еще на проводе, спрашивал у меня о чем-то и после моего: «Да-да, такое было. Мать мне рассказывала», ― продолжал свою речь. Что интересно было сознавать: крутит нами жизнь. Из разговора, я для себя выяснил, что дядя моего товарища ― Михаил Кондратьевич умер молодым парнем. Данное событие могло быть и в другой параллельной жизни. Значит, моя мать Надежда Кондратьевна еще до моего рождения могла остаться вдовой, затем встретить однажды на базаре моего отца. Он до войны работал в Щурово в артели имени Чкалова сапожником. На момент встречи ― это конец сороковых годов, Владимир Иванович был бы отличным мастером. И мою будущую мать могли привлечь женские сапожки, он их шил, не хуже чем его двоюродный брат Максим ― наставник и учитель отца. Для  Надежды Кондратьевны ― работницы Щуровской больницы ― фельдшера, мой будущий отец был бы хорошей партией. И, конечно, после их женитьбы появляюсь я. Да! Да! Да! Я жив и жив не только в этом мире, но и в параллельном. Правда, там я, начав обучение игры на баяне еще в школе, беря уроки у учителя рисования Владимира Григорьевича, отца фельдшерицы Людмилы ― он неплохо играл на этом инструменте, ― продолжил бы их в Гомеле в музыкальном училище имени Соколовского. До призыва в ряды Советской армии, я бы достиг неплохих результатов и после курса молодого бойца вместе с двумя парнями, призванными из Горьковской консерватории попал бы не в третью батарею, а в музыкальный взвод. В этом мире, то есть для меня реальном, я в армии обучился военной специальности вычислителя, выступал в свободное время в клубе с музыкальными композициями на баяне, а еще выбился в барабанщики батареи и то по причине того, что командиру ракетной бригады вздумалось, чтобы солдаты маршировали под бой барабанных палочек. Мне не хватило умения лихо играть на баяне. А еще лучше было бы, чтобы я дудел на трубе. Не оттого ли я после отказался от карьеры музыканта раз и навсегда, усмотрев в произошедших событиях свой другой путь. Хотя, я так мечтал о музыке. Барабанный бой палочек о мешочек с песком, ― его в музыкальном взводе бригады использовали для учебы и сейчас, нет-нет, и звучит в моих ушах. До каких пор это будет продолжаться, не знаю Там-та-та-там. Там-та-та-там. Там-та-та-там! ― слышу я и вдруг ни с того ни с сего начинаю идти строевым шагом.