Евангелие будущего
Что было дальше? Попробую описать. Едва мы только ступили в пространство второго уровня существования, и без того плохо просматриваемое, оно вдруг сокрылось черным туманом. Это нас озадачило и, конечно, заинтересовало. Мы в недоумении остановились. Затем, после недолгого ожидания черный туман развеялся и у нас перед глазами предстал Андрей Пельмин. Находясь в метрах пятидесяти от нас, он тоже остановился.
―Ты что же, такого тумана напустил? ― крикнул я ему: ― Никак перед нами не сверху свалился, а из глубины вынырнул? Непонятно, что с твоей поездкой с Василием Голвачовым? Она, что не состоялась? Вас задержали на таможне и мурыжат, или же вы стоите в очереди?
―Да нет, все нормально. Мы уже в Белоруссии, добрались до Минска и движемся в сторону Польши. Василий сидит за рулем. Я отдыхаю, завалившись на заднем сиденье. Вот нашел время, решил забраться в виртуальное пространство. Хочется вас предупредить и узнать, как обстоят дела?
Я и Игорь Луконенко столкнулись с Андреем Пельминым до момента входа в тоннели. Мы не успели, как следует разогнаться, если бы это произошло, и мы бы увидели за собой, так называемый, «хвост прошлого» ― белесый шлейф, оставляемый позади себя каждым человеком, затем резко обернулись, мы бы исчезли в лабиринтах тоннелей. Ищи тогда ветра в поле.
Это наше состояние было замечено товарищем, и он для придания важности предстоящего разговора сказал:
―Друзья, не торопитесь разбежаться по тоннелям, выслушайте меня. Я тут поразмыслив на досуге, взвесив все «за» и «против» хочу вас предупредить: для того чтобы заглядывать в новые параллели и не сгинуть в одной из них, ― он сделал паузу, сглотнул слюну и продолжил: ― необходимо не залезть за черту разделяющую настоящее и будущее. Нужно всегда «оставаться в тени» ― в прошлом. Если вы, заберетесь в плоскость света, где свершаются реальные события, вам вернуться будет проблематично, может даже и невозможно. Поэтому смотрите там ― осторожнее в полумраке тоннелей на поворотах, не испытывайте судьбу…. Да и еще? Лично Семену: в новой параллели для тебя может снова не оказаться места. Игорь-то себя уже нашел, а вот ты не знаешь, что тебя ждет. Того гляди придется вернуться ни с чем. А может, как в прошлый раз, забраться в чужую личину, но уже не брата, а совершенно незнакомого человека ― на одном дыхании выдал Пельмин. Его изображение замерцало, он готов был уже с нами проститься, исчезнуть, но вдруг снова проявился четче, чем был: ― я понял, ― ему явно не давал покоя тот другой мир, в котором все было иначе, чем в нашем реальном пространстве.
―Игорь, вот ты говорил нам, что попал в виртуальное поле без войн? ― он немного помолчал, затем, скользя вокруг и около нас в пространстве белесых березок, снова открыл рот: ― Не пойму я тебя, отчего ты тогда путаешься, и не можешь четко сказать Семену: ― В той твоей параллели было убийство в Сараево эрцгерцога Франца Фердинанда и его жены сербским гимназистом Гаврилой Принципом или же не было? Ведь до начала Первой мировой войны с миллионными жертвами все известные люди той эпохи говорили лишь о прогрессе и процветании мира. Ничто не предвещало катастрофу. ―Да, замечу, что и сейчас примерно такое же экономическое положение. ―Так вот с чего бы этот террористический акт, вдруг привел к таким серьезным последствиям. Вон президент России удержался и не открыл огонь за сбитый Турцией самолет…. ―Понятное дело, что потеря эрцгерцога для Австро-Венгрии значительна, однако, я думаю, можно было бы договориться и без объявления войны Сербии. ― Товарищ сделал круг и продолжил: ―Ну, пусть война Австро-Венгрии с Сербией началась, однако России, имевшей с Сербией договоренность об оказании военной помощи, не следовало поступать опрометчиво и тут же объявлять у себя мобилизацию. Необходимо было представительствам иностранных дел стран Европы надавить и на сербов и на австро-венгров и заставить их остановить, начавшееся кровопролитие или же Николаю Второму после проигрыша в войне с Японией, во что бы то ни стало, хотелось хотя бы где-нибудь отыграться? Он же наверняка был в курсе, что Австро-Венгрия союзник Германии и война против нее ― это возможность втянуть два противостоящих друг другу блока в мировую бойню?
―Да не знаю я, точно, было убийство или же его не было. Что ты ко мне пристал. Я могу лишь одно сказать: наследник престола Австро-Венгрии не был загнан в угол, у него имелся выбор. Он и его жена после неудачной попытки метания бомбы Неделько Чабриновичем по машине, оставшись в живых, укрылись в ратуше и могли пребывать в ней сколь угодно долго, а уж после тайком под прикрытием охраны выехать на родину, забыв о намеченном мероприятии ― поездке, ― буркнул Луканенко, помолчал и продолжил: ― В той, другой жизни, куда я попал, мне ощутить запах пороха не удалось. Ясно тебе. В моем времени все было спокойно, забравшись в другой отрост я проскочил начальные годы двадцатого века….
―Да, ясно, ― сказал Пельмин и пропал окончательно. А мы тут же вылетели со второго уровня в реальную жизнь и долго спорили между собой, заснули лишь под утро. Нас разбудил звонок телефона. На связи был брат Федор. Он интересовался у меня: я выехал или же еще все канителюсь, затем поторопил со сборами, сообщив, что за мной и за ним заедет Александр на машине и заберет.
―Ты же пить будешь? ― спросил брат, не дождавшись ответа тут же продолжил: ― Свежатину есть и не пить нельзя, вдруг желудок не примет, после намучишься с животом, ― помолчал и с иронией закончил: ― Хотя смотри сам, огород у тебя большой, удобришь на славу, ― бросил трубку.
Едва мы выпили чая с бутербродами и оделись, как с улицы раздался пронзительный сигнал клаксона машины двоюродного брата. Я и Луканенко торопливо вышли за калитку. Александр и Федор стояли у дороги и разговаривали. Мы поздоровались. Затем, я познакомил своих родственников с товарищем. Они пожали друг другу руки, и мы еще немного постояв, поехали к Александру.
Я не ожидал в усадьбе двоюродного брата увидеть Аллу. Однако увидел когда зашел в сарай и нашел время поговорить с нею, но недолго. Расспросил, как ей живется при храме. Услышал: «нормально», а еще женщина пожаловалась на здоровье. «Ноги болят» ― сказала она. Алла считала, что это связано с приемом таблеток. После лечения от шизофрении ей прописали лекарство, и она его должна была теперь пить изо дня в день бес перерыва.
Женщина в сарае, забравшись в клеть, как могла, успокаивала свинью, гладя ее то за ухом, то по животу. Скотину утром не покормили, и она уже чувствовала свою смерть. Александр, отведя меня в сторонку в свое оправдание: ― присутствие женщины, ― сказал: ― Алла ее покупала еще поросеночком. Я после того когда ты отвез Аллу в «богадельню» ― мне некогда было позаботиться о жене, ― лишь приглядывал да кормил животину, ― помолчал и добавил: ― А потом сам поразмысли мозгами: кто нам нажарит свежатины, как не хозяйка? Ты со мной согласен?
Я махнул рукой и выдал обычное в таких случаях выражение: ― «Хозяин― барин». ― К нам подошел Игорь Луканенко. Наконец появился и Федор с ножом в руке. Нож имел узкое лезвие. Наш отец свиней не резал, а колол длинным шилом. Мало вытекало крови. Брат отбросил под дверь камень, на котором подтачивал нож и мы зашли в сарай. Алла тут же уступила нам место.
Товарищ отнесся к процессу убиения свиньи спокойно. Он, не был коренным москвичом, в столице оказался после армии, приехав из станицы, находящейся под Луганском. Ему не раз приходилось участвовать в подобных мероприятиях, правда, как и я, лично он домашний скот не резал.
Свинья была небольшой ― пудов на пять. Часов за пять мы осмолили и разделали ее, затем занесли частями в дом.
Алла растопила печь-плиту и нажарила большую сковороду сала, мяса, печенки и крови, накрыла стол. Александр потоптался посередине комнаты и, подойдя к шкафу, выудил из него бутылку самогонки, затем, когда она была выпита, встал, пустую, ― убрал под стол, слегка задумавшись, направился к дивану, приклонив спинку, достал полную, обтер ее от пыли и поставил на видное место ― посредине стола. Федор не удержался, и предложил выпить за то, чтобы в нужный момент, когда иссякнет содержимое второй посудины, память Александра не подвела. Чокаясь, все с ним согласились. Александр в отместку нам выдвинул свой тост:
― Я вас ребята сегодня никого на машине уже ни за что и никуда не повезу. Выпьем, за ваши ноги, чтобы они не ленились и шустро ходили. До дома ведь еще и добраться надо!
―Да ладно, что мы пьяные? ― сказал в оправдание Федор, ― не повезешь, так не повезешь, мы и сами дойдем, чай не заблудимся. Дорогу мы знаем. На дворе белый день, а не черная ночь. Да и идти всего ничего: Семену с Игорем до Сибировки, а мне и того ближе ― на Большую.
Мы не заблудились. Довели Федора до перекрестка, где начиналась его улица и, простившись с ним, отправились восвояси.
―Семен, ― не удержался Игорь, ― а ведь на машине было бы намного удобнее добраться до дома.
―Я согласен, но ведь тогда нам не удалось бы подышать свежим воздухом. И что еще? Мы, отправившись пешком, можем поговорить с тобой о нашем будущем путешествии в параллельный мир. Все взвесить. Оно ведь не состоялось только из-за вмешательства Андрея Пельмина. На этот раз, я так думаю, он нам уже не будет мешать, оставит в покое. ― Луконенко, взглянув на меня, удовлетворительно закачал головой, и я тут же принялся выяснять, каков был у товарища маршрут в виртуальном пространстве. Он наверняка забрался в туннель, в котором события развивались совершенно по другому сценарию: эрцгерцог не поехал в Сараево или же переждал в ратуше, пока полиция не разобралась с террористами и уж, потом, забравшись с женой в автомобиль, укатил домой ― в Австро-Венгрию.
Дома мы разобрали постели и легли, при этом еще долго, не умолкая разговаривали, до мельчайших подробностей, выясняя маршруты своего путешествия. Незаметно, так как мы были подшофе, забылись сном, а затем забрались на второй уровень существования. Махнув друг другу рукой, мы слегка разогнались и, резко обернувшись, вошли каждый в свой тоннель.
Я постарался выполнить все рекомендации Игоря Луканенко. Вначале проблем не было: прошел свой тоннель, забрался в тоннель матери ― Надежды Кондратьевны, затем принялся передвигаться по тоннелю отца ― Владимира Ивановича. Мне необходимо было понять, как глубоко, я должен погрузиться в генеалогическую бездну? Для этого требовалась информация о дате рождения отца. Я знал ее. Знал и то, что он, как и все мальчишки Щурово хотел бить фашистов и чтобы попасть на фронт приписал себе лишний год. После освобождения Брянской области от завоевателей отец был призван в Красную армию и отправился воевать семнадцатилетним мальчишкой. Далее, я, пройдя тоннель отца, перебрался в тоннель бабушки Веры Борисовны, а после в тоннель деда Ивана Павловича. О нем я мало имел информации. Мне трудно было ориентироваться в пространстве. Я знал приблизительно дату его смерти, так как тогда был маленьким мальчиком ― это тысяча девятьсот шестьдесят второй год. Он прожил восемьдесят семь лет. Значит, мой дед Иван Павлович родился в одна тысяча восемьсот семьдесят пятом году. О чем это говорило? Можно было промахнуться и застать первую мировую войну. Но это в каком-то отдельном случае. Мой дед Иван Павлович был неординарным человеком, старообрядцем, взять в руки оружие ему претила вера. Он наверняка мог оказаться в сообществе людей, осуждающих войны, а значит быть сочувствующим эрцгерцогу Францу Фердинанду. Нет не по разделению его политики, а по убеждениям, что людям лучше жить в мире.
В тоннеле деда я встретил довольно много различных ответвлений. Для того чтобы не промахнуться мне пришлось предельно четко всматривался во все, встречавшиеся на моем пути ответвления, хотя бы по причине того, что видимость когда я находился в своем тоннеле и теперь в тоннеле деда была в разы ниже. Забравшись на глубину, я наконец-то увидел что-то похожее на перекресток улиц: Сибировки и Стрижеевки и тут же резко свернул. О том, что я попал в нужное место, узнать можно было лишь после того когда я обернувшись выбрался бы в свой тоннель. Но до этого было еще далеко. Мне необходимо было напрячься и пройти мимо, уповая на свою память, ответвлений своих дядек и теток, найти нужное ― отца, забраться в него, затем в тоннель матери и уж после в свой. А этих дядек и теток у меня, от двух жен деда, было довольно много. Мой отец у деда Ивана Павловича и Веры Борисовны был самым младшим сыном. Поди теперь, разберись? Я попал, как говорят на перепутье.
Мне пришлось туго: я, конечно, накуролесил и запутался в подсчете своих дядек и теток. Их, родившихся на белый свет, по словам отца: «было аж двенадцать человек». Это Севастьян, Наталья, Анна, Мария, Трофим, Марк, Ульяна, Настя ― от первой жены и Ирина, Анна, Настя и мой отец ― от второй. Я старался, загибал пальцы, но все бес толку. Не зря меня предупреждал Андрей Пельмин, чтобы я был предельно внимательным, не зря.
Я попал в тоннель одного из последних сыновей Ивана Павловича и Устиньи Ивановны, ― его первой жены, а не Веры Борисовны ― второй, приняв его за тоннель отца.
Не знаю, что на меня нашло? Я, даже предположить, не смел, что Устинья Ивановна, не разродившись двойней: в реальной жизни дети умерли, могла в этом новом мире их выносить и выпрастывать на свет. Правда, жену Ивана Павловича и в том и другом случае спасти не удалось. Она умерла в больнице от перитонита, из-за заражения крови в организме. Это судьба. Против нее не попрешь. Хотя, может быть есть еще какая-нибудь ветвь ― программа, где она жива, не знаю.
Так вот я не разобрался и, сбившись в подсчетах, попадавшихся на моем пути ответвлений, вместо отца выбрал себе неизвестного дядю. Это обстоятельство изменило мой возраст, то есть тоннель, в который я попал, оказался значительно глубже моего. В одном я был прав: ― забрался в мир без войн, правда, о том догадался не сразу. Для этого мне стоило увидеть деда Ивана Павловича: он по просьбе невестки приезжал в Борщевку сложить печь в новом доме своего сына Артема на тот момент моего сводного отца. На деда я вначале смотрел, не заостряя внимания. Может быть и ничего бы не понял, но вдруг увидел, что он не испытывает неудобств, легко без проблем сгибает пальцы обеих рук, орудуя и мастерком, и кельмой, и лопатой. Эти инструменты необходимы для укладки кирпича и размешивания раствора. Меня данное обстоятельство тут же насторожило. В реальной жизни первого уровня существования такого не могло быть: Иван Павлович для того чтобы не пойти на фронт перевязал себе капроновой нитью палец на правой руке и из-за этого утратил способность нажимать на спусковой крючок, а что это за вояка, который не может стрелять из трехлинейки Мосина? Понятное дело ― никакой не вояка. Лишь обуза для друзей солдат и фронта. Что было интересно в той давней истории? Это то, что мой дед Иван Павлович одинаково хорошо пользовался как левой рукой, так и правой.
То, что я выбрал нужный мне «мир без войн», меня порадовало и придало уверенности в последующих действиях. Правда, я ошибся, преспокойно забравшись в чужую личину, не сразу осознал данное положение и долго пользовался именем своего двоюродного брата. Мой сводный отец, если уместно такое выражение ― Артем Иванович назвал меня Игорем. «Игорь, так Игорь, ― сказал я себе под нос, ― Ничего страшного». У меня был опыт. Однажды меня называли Федором, именем младшего брата. Для того чтобы понять, что даже в новом мире жизнь течет по тем же законом, что и в реальном мне потребовался не один месяц: ― хорошо, что время, текущее в прошлом, несоизмеримо со временем настоящим. Иначе неизвестно, сколько бы мне пришлось, валялся в беспамятстве на диване. Да и Игорю Луканенко тоже, ожидая моего возвращения.
Я не сразу понял, где нахожусь: первое время думал, что живу в посаде Щурово Брянской области на Сибировке, наверное, из-за того, что на многое окружавшее меня, смотрел спустя рукава. Однако, вкравшаяся ошибка: ― я снова забрался не в свою личину, ― привела меня к географическому казусу, который я, обнаружив, был вынужден терпеть и не только, но о нем и молчать. Мои признания новым родителям были бы ни к чему. Правда, для понимания своего нового места в жизни я постарался все досконально выяснить: оказалось, что мой дед Иван Павлович, найдя себе жену Устинью в доме Ивана Быкова на Новой улице Щурово, семейную жизнь начал в селе Борщовке Гомельской области в доме ее одинокой родственницы. В Борщовке остались жить их взрослые дети, возможно, и в настоящее время в ней можно найти правнуков Ивана Павловича. Этим фактом я пока не озаботился. Хотя было бы интересно разузнать что-то новое о своих неизвестных родственниках.
Мой дед после смерти своей первой жены вернулся в родительский дом и, женившись во второй раз на Вере Борисовне Кудрявцевой, более уже никуда не уезжал. Так и прожил жизнь в Щурово.
Я, часто путаясь в топонимике, выводил свою сводную мать Марию Александровну из себя, и она не раз выговаривала мне:
―Игорь, ну, сколько я могу тебе повторять? Ты живешь не в Щурово, а в Борщовке. В Щурово живет твой дед Иван Павлович и не только он….. другие наши родственники. Будет время, мы съездим в гости.
―Артем, ― обращалась она тут же к мужу, ― нам надо как-нибудь побывать с мальчиком в Щурово. Хотя бы сделать это для того чтобы он не путался, понимал действительность. Что-то в нем не так…. Ты, разве не замечаешь? ― и она, уставившись, долго смотрела на него, дожидаясь ответа:
―Я, не против! ― отвечал нехотя отец, ―Надо значит надо! Но где мы остановимся, вот в чем вопрос? У отца сама знаешь, не развернуться. На полу что ли спать? Это раньше было хорошо пока он свой большой дом, не отдал моему двоюродному брату Максиму и его жене ― Арише. Если поехать, то только к ним.
―Ну, что ты все злишься на отца, ― слышался голос моей сводной матери Марии Александровны, ― сколько лет уже прошло. Забудь обиды. Жизнь не стоит на месте. Пора это черное уже изжить.
Я после долго размышлял, отчего мой дед отдал дом племяннику Максиму. Вначале у него было желание отдать его жене своего родного брата ― вдове. Но та дом не приняла. «У меня свой имеется, ― подарок от свекра, ― и я из него никуда не пойду. Вот так!» ― сказала женщина как отрубила. Мне было известно из реальной жизни, что мой дед Иван Павлович чувствовал себя виноватым в смерти брата. Он вместо него пошел на войну. Они были тезками. Имена тогда давали не так как сейчас, порой с кондачка, а согласно особому календарю ― священнослужители. Отсюда в семьях нет-нет и бегали дети: два Ивана, два Романа и много других. Их, этих самых детей с одинаковыми именами иногда даже родители путали. А уж чужим людям в них разобраться и подавно было трудно, кто где?
Уже, находясь в Щурово, я узнал, что и в мире без войн мой двоюродный дед тоже погиб, примерно в одно и то же время, правда, по другой причине. Из-за ошибки. Его перепутали с братом и хорошо отколотили. Иван Павлович ― мой дед, был должен одному человеку крупную сумму денег и не мог ее вернуть, затягивал срок отдачи. Он темным осенним вечером должен был попасть под крепкие кулаки здоровых парней. Не попал. И оттого перед старшим братом и его семьей чувствовал вину, чтобы ее загладить он отдал добротный большой дом, оставшийся ему от родителей, отдал не чужому человеку, которому был должен деньги, а племяннику Максиму ― сыну брата. Сам же с Верой Борисовной переехал в его небольшую хатку. После чего вздохнув, Иван Павлович сказал своей жене ― моей бабушке: ― «Наконец-то, я ничего не должен, отдал самое дорогое, ― откупился».
Мой сводный отец Артем Иванович долго тянул, прежде чем согласился отправиться в Щурово. Время он выбрал неудачное: была весна, повсюду лужи, грязь, местами не растаявший снег.
―Я поняла тебя, ― сказала ему моя сводная мать: ― Ты хочешь туда и назад: оставаться надолго не намерен. Ты обижен. Иван Павлович тебя бросил и не только, но и твою сестру близняшку, оставив вас на воспитание своей великовозрастной дочери Насте ― твоей сестры. Она вас вырастила, а не он. Но ты одного не понимаешь: неизвестно, что было бы, расти ты с отцом? Может еще и хуже. Она-то к вам относилась как к своим детям. Мало что сестра.
После, я догадался, что тетя Настя сестра моего сводного отца Артема Ивановича в мире без войн не умерла от голода: его просто не было. Что еще? Она, возможно, из-за бегства моего деда Ивана Павловича не нашла себе жениха, не создала семью, посвятив себя брату и маленькой сестренке.
Дорога до Щурово не была дальней: из Гомеля ходил большой автобус Львовского завода. Он остановился в центре Борщовки недалеко от церкви у огромной вербы. Мы забрались в него, отец тут же купил у шофера билеты: ― матери и себе, на мне он сэкономил, занизив мой возраст, ― затем мы прошли в салон и уселись на имеющиеся свободные места. Менее чем за час мы были на месте. Что меня заставило задуматься и понять несуразность сложившейся на тот момент ситуации, ― эта самая поездка была ни куда-нибудь, а на родину, ― домой. В Щурово я побывал не только у дяди Максима и тети Ариши, но и познакомился с самим собой ― Семеном. Я его встретил в доме своего деда Ивана Павловича. Мой сводный отец Артем Иванович и мать Мария Александровна были приглашены в новый дом моего настоящего отца, что располагался на Сибировке. Я подружился с Семеном, то есть сам с собой, затем с его неизвестным братом Александром и еще с Федором. Затем, так сложились обстоятельства, я побывал на похоронах второй жены деда Ивана Павловича, ― Веры Борисовны и долго навзрыд плакал. Моя сводная мать не удержалась и отведя меня в сторонку, пристыдила:
―Игорь, ты раскис прямо как Семен. Жалко Веру Борисовну, жалко, но для тебя она никто. Твоя родная бабушка Устинья Ивановна давно умерла, едва родился твой отец. Мою мать ― другую свою бабушку ты никогда не видел. Я ее тоже не видела. Царство ей небесное, ― моя сводная мать Мария Александровна тут же осенила себя тремя крестами и успокоилась. Но только не я. Долго приходил в себя. Возврат в прошлое и давно произошедшие события осмысливаются совершенно иначе, чем в реальной жизни ― я бы сказал ― острее.
После я узнал, что если бы оказался в Щурово в возрасте лет этак пятнадцати, то мог бы познакомиться и с сестрой Анной. Она родилась в тысяча девятьсот шестьдесят первом году.
Из-за смерти бабушки Веры Борисовны я долгое время чувствовал себя нехорошо и, наверное, оттого на время совсем позабыл о своем товарище― Игоре Луканенко. Он для меня тогда просто перестал существовать. Я бы и не вспомнил о нем, но однажды в Борщовку пришло письмо от дяди Трофима ― старшего брата отца. Он одно время жил недалеко от нас на соседней улице, постоянно ссорился со своей женой пьяницей. Она обещала ему родить сына, но все напрасно, не беременела. И тогда дядя Трофим расстался с женщиной. Она даже не поняла, что он ее бросает. Для этого ему было достаточно просто уехать. Их ни что не связывало. Дом? Так на него дядя Трофим не претендовал. Брак? Он не был оформлен официально через Сельский Совет. Рано утром дядя Трофим, взглянув на красную от самогона морду своей сожительницы бросил: «Ну, прощай! Я от тебя уезжаю», ― и отправился в Пермский край, где о людях еще и сейчас говорят: «Пермяк ― соленые уши» ― добывать соль. На шахту всегда требовались люди. Там, дяде Трофиму при трудоустройстве вовремя медосмотра приглянулась одна незамужняя врачиха. Он завел с нею роман, а после удачно женился во второй раз. У них родились две красивенькие девочки. Однажды я видел на фотокарточках их довольные личики с жидкими косичками.
Мой сводный отец долго мусолил в руках письмо дяди Трофима. Прочитав, прятал его в кармане, затем снова доставал и снова читал, пока неожиданно не откликнулся. Он нашел в себе силы отправиться в Пермский край. Надежда у меня была на мать: она откажется, ― думал я, однако, ошибся, ― она была сирота: Борщовка не была ей близка, ее в ней ничто держало. Правда для приличия Мария Александровна потянула время и не сразу дала отцу «добро» ― но, когда дала, я испугался. Тут же вспомнил о Луконенко. Он что тот бык на пастбище за окнами прошелся у меня перед глазами: туда и назад. Задирал вверх голову не кричал, а ревел. «Что же я делаю: он не найдет меня, ― тут же вспыхнуло где-то глубоко в голове: ― Наверняка уже запутался во времени». Мой товарищ не мог в детском возрасте отправиться в Щурово. Ему чтобы выбраться нужно будет придумать что-то неординарное. С чего бы его отец или же мать поехали из станицы Луганской области ― в Брянскую. Мой сводный отец раз десять откладывал нашу поездку в Щурово, а это рядом, недалеко от Борщовки. Игорю, для того чтобы выбраться, нужно будет придумать что-то неординарное. Вряд ли кто-то из его родителей согласиться с доводами сына отправиться в такую даль и ради чего? Мой товарищ мог отправиться в Щурово лишь только в зрелом возрасте. Для этого он должен вначале сделать карьеру в столице. А это означало: мы снова разминемся. Опять прокол. Мне пришлось напрячь все свои извилины мозга. «Что же делать? ― шептал я себе под нос и догадался. Я начал переписываться с Семеном. И прежде чем отец договорился с дядей Трофимом о переезде в Пермский край, я отправил Семену с десяток писем. Он тоже не остался ко мне безучастным ― отвечал ―строчил, что тот пулеметчик. Мне нужно было, во чтобы-то ни стало зацепить брата ― оставить в его памяти свое новое имя: ― «Игорь». Луканенко ведь тоже звали Игорем. Наша переписка давала мне возможность в случае их встречи заставить его размышлять. Он натолкнется на меня, может даже покажет мои письма. А их я писал не на одном листе, а еще с замысловатым подтекстом. Луканенко должен был понять, что к чему и догадаться о моем посещении мира без войн.
Я, в Пермский край в Березняки на новое место жительства готов был, уехал с легким сердцем. Оттого, прежде чем мои новые родители собрали вещи, вернулся в реальный мир. Просыпаясь, я услышал с спросонья голос Игоря Луканенко:
―Семен, представляешь? Мне всю ночь лезла в голову какая-то белиберда. С чего бы? Не знаю? Вот так сразу навскидку не могу тебе ничего сказать. Запамятовал. Мне необходимо время чтобы сосредоточиться, вспомнить, затем во всем разобраться. Не торопи меня!
―Ну, хорошо, ― согласился я. ― Давай вначале позавтракаем, а тогда уж и поговорим.
Однако время шло, а Игорь Луканенко и не думал начинать наш разговор, даже не заикался о своем путешествии в мир без войн, хотя и без умолку болтал. Правда, о чем угодно, но не о том, что меня интересовало. Мы не только позавтракать успели, но и поработать на огороде: вскопать землю под яблонями, пообедать, затем мой товарищ, забросав свои вещи в сумку, сказал:
―Ну, я готов!
―Что ты готов? ― заглянув ему в глаза, спросил я, помолчал и дополнил: ― Ты готов поехать домой, ― в Москву! Так? А рассказать мне о том…― Он не дал мне договорить, перебил:
―Да, я готов поехать в Москву, хотя здесь у тебя неплохо, а еще я готов поговорить о том, о чем ты хочешь. Взгляни на часы: времени до отправления поезда еще много. У меня нет слов, сказать тебе что-то особенное. Я уже обмолвился о каше в голове. Мне достаточно десяти-пятнадцати минут. Можно обо всем поговорить даже стоя, не присаживаясь на диван.
―Ну, нет уж, ― сказал я, ― а как же перед дорожкой? Обычай требует присесть. Так что давай располагайся. Да и еще. Это сейчас не о чем говорить, а начнем, ― откуда только и слова возьмутся.
Мы не вложились в отведенное Игорем Луканенко время: разговор наш продолжили в машине и даже стоя на платформе в ожидании подачи поезда из отстойника.
Мой товарищ поинтересовался, каким образом я добирался до мира без войн. Затем, выслушав меня, он рассказал о своем способе. У него путь несколько отличался от моего: Игорь вначале шел по своему туннелю, затем ― матери, не заглядывая в тоннель отца, ― он перебрался в тоннель бабушки и даже прабабушки, после чего поднялся вверх. Для проникновения в свою ветвь было достаточно наличия родственных связей. Вариантов великое множество.
Я попал в личину своего родственника, но без проблем мог бы попасть и в личину совершенно чужого человека: например, Ленина, Сталина, Гитлера, да кого угодно и попытаться изменить мир. Для этого необходимо было пожертвовать своей жизнью, Однако, изменить кардинально мир мне бы не удалось. Невозможно на полном скаку остановить лошадь, на скорости ― поезд, или же океанский белоснежный лайнер. Очень велика у Истории инерция. Мгновенной остановки не произойдет. Например, мыслями о Социализме, зародившемся в Германии, Франции, Англии была охвачена вся Европа, и даже Америка. Ленин жизнь положил, дабы вбить эту идею людям Российской империи в головы и поднять их на борьбу против буржуазии. Теперь понятно для Социализма нужен весь мир. Иначе всегда рядом могут быть люди подобные Губачеву, Ецину, Кравчуку, Шушевичу чтобы в удобный момент предать свой народ. Получилось то, что получилось: социалистическая революция слегка по полыхав в Европе, отчего-то дальше нашей страны не пошла. Сталин был вынужден воздвигать социализм в отдельно взятой стране ― СССР. Для его строительства он привлекал не только простой народ, но и, сидящих в тюрьмах классовых врагов, также крестьянство, сделав его прежде бесправным. Адольф Гитлер был чем-то похож на Сталина ― такой же фанатик, правда, желал социализма лишь только для своего народа за счет порабощения и истребления других народов. Русские, как известно из истории должны были погибнуть. Мы относились к расе недочеловеков» и зря занимали хорошие земли аж до самого Урала. Ариец должен был жить при социализме и даже ― коммунизме и никто более. Видно при зачатии этого индивидуума ― Адольфа и вынашивании плода в набор попалась звериная хромосома, история такое знает, много было случаев. А может Сатана на каком-то этапе жизни этого индивидуума залез в его личину. Результат известен ― он кровавый. Зря находятся люди, которые сравнивают его со Сталиным, ― Генсек для достижения благоденствия на другие страны не нападал, это все равно, что сравнивать, например, бешеного волка нападающего на всех и всякого с человеком с фобиями постоянно ждущего удара в спину. Это Гитлер заразил всю Европу «вирусом бешенства». Сталин и наш народ, как не трудно было ему противостоять, остановил бешеного Адольфа-Вольфа.
Российская империя времен первой мировой войны на своем примере показала затхлость буржуазно-монархического строя. Она высветила лишь отдельные героические поступки отдельных солдат и отдельных воинских формирований. Я знал в посаде Щурово на нашей улице Сибировке человека маленького роста по прозванию Сотка. Он был полный георгиевский кавалер, а еще, я слышал о Брусиловском прорыве; Это, конечно, не все: были подвиги мне неизвестные, но они не множественны. Люди были разделены, им не было резона бороться за чье-то богатство, а вот Великая отечественная война СССР против коалиции фашистских западно-европейских стран ― это сплошной героизм социалистической системы. Даже дети встали на ящики у токарных станков, чтобы точить для фронта снаряды. Разве возможно такое начнись вдруг в настоящее время третья мировая война? А она может начаться. И ни где-нибудь, а, по мнению политиков США, в Европе. США живет в кредит, и не прочь его погасить, помогая всем и каждому. Знакомая ситуация. Такое уже было. Но где тогда нам снова найти героев, чтобы противостоять алчной природе империализма? Основная масса наших новоявленных богатеев тут же с деньгами и домочадцами побегут за бугор, оставив страну на разгром международному империализму, или же за большие деньги будут поставлять нашим солдатам сапоги с картонными подметками. В первую мировую войну такое было. При первом бое эти подметки расползались. У нас остается один из вариантов ― это привлечь западный капитал и поднять разоренную в результате перестройки страну на высокий уровень развития, а затем в критический для нас момент, буржуев попросту «кинуть», национализировав важные для страны предприятия. Это, конечно, грубо, но, что поделаешь?
Я, много узнал и мало от Игоря Луканенко, но последние его слова меня заставили задуматься. Он их выдал стоя на подножке вагона. Я, ожидая отхода поезда, находился внизу на платформе:
―Семен, тебя я, конечно, там видел, разговаривал с тобой, но ты меня не признал, все время говорил о каком-то мальчике моем тезке и очень переживал за его судьбу, кричал: ― «Он погиб, он погиб!» ― Что еще? ― Ты, показывал мне тетрадочный листок ― письмо от какого-то дяди Трофима и тыкал в него пальцем. Я так и не разобрался: Кто погиб? Ты, сам во всем этом разберись! Заберись в мир без войн, но только может быть на этот раз «занырни поглубже».
Впереди загорелся зеленый свет семафора, раздался длинный протяжный сигнал тепловоза, и поезд резко вздрогнув, словно конь, встал на дыбы, застучали сцепные устройства вагонов, он медленно, словно нехотя начал свое движение, ускоряя и ускоряя ход.
―Ну, давай! И, не бойся предостерегающих слов Пельмина. Этот мир, прежде всего твой. Ты его создал. А Пельмин, да будет тебе известно, перестраховщик. Наберись смелости и вперед, то есть назад, в прошлое, хорошенько разберись с обстановкой и измени ее, измени насколько это возможно, ― крикнул Игорь. ― Я тоже лишь только упаду на полку отправлюсь к тебе на помощь. Я думаю, ты справишься, только не сдрейфуй!
Забравшись в «Ласточку» я поехал назад, в Щурово. На дороге едва не попал в ДТП. Меня обогнала «девятка», затем передо мной вдруг резко затормозила и остановилась, после чего водитель машины включил поворотник. Он, вдруг решил свернуть влево, в село, в котором когда-то в молодости жил мой дед по материнской линии ― Крапивное. Он бы свернул, но неожиданно вырисовался встречный автомобиль, его необходимо было пропустить. Зачем, спрашивается, тогда он обгонял меня? Свернуть без помехи слева можно было, следуя за мной. Я не растерялся и резко ударил на тормоза. Машинально. На автомате. Это меня спасло от столкновения. «Он погиб, он погиб» ― вертелось в моей голове. Нет, нет, ― мне не следовало думать о письме дяди Трофима, ― решил я, иначе жди неприятностей и переключился на дорогу. Вначале я должен добраться до дома, а уж потом….
Дома я размышлял над словами Луконенко: мне трудно было вот так вдруг сориентироваться и понять, что же произошло с моим двоюродным братом Игорем, в личине, которого я однажды побывал. Для этого необходимо было время, не час и не два, может даже не один день. Я был готов отправиться на помощь. От кого-то другого он ее получить не мог.