Евангелие будущего

Светало. Я приходил в себя. До начала эксперимента, если так можно назвать наше  предприятие, мое тело находилось в сидячем положении, однако на момент пробуждения оно лежало, распластавшись поперек дивана. Голова покоилась на одном подлокотнике, а ноги не вместившись: ― диван был небольшим, ― на другом, не касаясь, пола, свисали и оттого из-за неудобного положения затекли. Я, тут же это почувствовал и, приняв естественную позу, начал их неторопливо массировать, до тех пор, пока в ногах не стало, словно иголками колоть. Затем я поднял глаза, увидев по кромке потолка, отклеенные обои, в который раз решив для себя, что их надо подклеить, перевел взгляд на друзей. Они, находясь на другом диване в положении патронов в обойме, тоже начали пробуждаться.

―Да-а-а, надо было нам разложить диваны, расстелить постели, раздеться и принять всем горизонтальное положение, меньше было бы проблем, ― услышал я голос Луканенко. ― Вон насколько Семену было хорошо и то, я сморю, не очень.

―Не говори, ты прав, ― тут же влез в разговор Голвачов. Моему земляку, от многочасового сиденья, было хуже всех. Он даже голову не мог никуда приложить: спинка дивана для него была мала. Голова у него во время нашего странствия попросту болталась, то свисала вниз, то запрокидывалась назад, падала влево, вправо. И все из-за того, что мой земляк был необычайно велик и ассоциировался у меня с бегемотом, или же со слоном, другие мои друзья: Луканенко, я охарактеризовал бы с быком и лишь Пельмин, был небольшой массы и я тоже. Наверное, оттого мы смогли легко пережить неудобства прошедшей ночи. Нам для разминания хватило пяти-десяти минут, мы были готовы уже в реальном мире подняться и отправиться хоть на край света, но не отправились, не терпелось узнать от каждого из участников «путешествия», кто, что испытал в новом виртуальном измерении, в мире, в котором не было войны.

Некоторое время «народ» молчал, осмысливал полученные впечатления от путешествий, разговорились не сразу, но после, уже не закрывая ртов, сыпали и сыпали словами, не останавливаясь. Из всего сказанного я понял, что вариантов у людей обойтись в жизни без второй мировой войны не так уж и много. Причина была в том, что первая мировая бойня закончилась как-то не так, из нее выбыла Россия из-за обнищания народа, неуверенности царя в правильности своих действий и начавшихся в стране революций: вначале Февральской, а затем и Октябрьской. С одной стороны наша страна была победительницей ― Союз государств ― Антанта, в который входила Российская империя, нанес сокрушительный удар противнику ― Тройственному союзу, ― значит и Германии, ― но, заключив с нею в Бресте мирный договор, ― стала и побежденной. Это странное положение не устраивало ни нас, ни Германию, ― то есть Адольфа Гитлера, он желал, во что бы то ни стало взять реванш ― победить Россию, разбить ― новое социалистическое государство, восстанавливающее силы и набирающее вес в мире. Для развязывания войны с СССР лидер Германии даже заручился молчаливым согласием европейских стран в Мюнхене. Этот Договор, когда была отдана на растерзание Чехия, известен нам под названием: «Мюнхенский сговор». Другой договор ― из-за предательства старой Европы ― мирный, Гитлер заключил ни с кем-нибудь, а с нашей страной, дабы усыпить бдительность Сталина. Его подписали министры иностранных дел ― Молотов и Рибентроп, а не руководители стран. Нам этот Договор был необходим лишь для того, чтобы выиграть время. Уже был разработан план индустриализации Сибири. То, что во время войны успешно прошла эвакуация многих заводов за Урал заслуга продуманной политики руководства страны и в первую очередь Косыгина. Выходит, Германия готовилась к войне и не напасть на нас она не могла. Что еще? Это нападение должно было произойти вероломно, без предупреждения, иначе, зачем с СССР заключать мирный договор. Путь в параллель без войны, находился значительно глубже, и человеком, который имел возможность его выбрать, был Николай второй. Не зря Григорий Распутин предупреждал царя не начинать войну. Даже предсказал неминуемую смерть самодержцу. Он предчувствовал последствия далеко вперед. Не было бы первой мировой войны, не было бы и второй. Это аксиома. Наша беседа позволила мне понять, что у Сталина была возможность нанести упреждающий удар, как он это сделал вовремя Курской битвы. Этот удар отодвинул бы войну на неопределенное время и изменил бы ее ход. Что еще? При умелых действиях Красной армии можно было слегка отступить, обвинив Германию в придачу и Польшу в вероломном нападении на страну и после погнать неприятеля на Берлин. Наше государство избежало бы войны на своей территории, и мы бы не понесли таких больших потерь.

Понимание этой другой параллели с другим будущим ввело меня в задумчивость. Я на время просто отключился, впал в прострацию. Андрей Пельмин принялся меня тормошить:

―Семен! Семен! Я, к тебе обращаюсь, Семен!― кричал товарищ мне прямо в ухо, не поленился, встал с дивана, подошел. ― Я долго рыскал, что тот волк по лесам, пусть будет Брянским, не только в Интернете, но и вот здесь в Щурово. Мы же отправившись в поход, предварительно заучили адреса друг друга, дабы не потеряться в новой параллели. Мне кажется, я тебя видел. Был один мужчина очень похожий на тебя. Правда, я рядом видел еще одного парня и девушку. Я даже рот открыл чтобы окликнуть тебя, но какой-то мальчик лет пяти перебил меня: он выскочил из калитки и бросился тебе под ноги. У тебя же нет в реальном мире сына. Дочь, только одна дочь! Не знаю кто, но этот человек похожий на тебя поднял мальчика на руки и исчез за забором. А парень с девушкой отправились по своим делам. Был еще один момент: человека похожего на тебя я видел в центре городка, ― Щурово в новой параллели уже не село, ― но он был уже с девочкой и мальчиком. Я раз подмигнул ему, второй, а он отчего-то даже вида не подал и будто чего-то, испугавшись, в замешательстве отошел от меня. Я так и не понял: ты ли это был или же не ты, ― закончил Пельмин и снова уселся на диван, помолчал, затем, подняв на меня глаза, сказал: ― Ты что забыл нашу договоренность: быть внимательным и идти на контакт с людьми находящимися рядом, если они того заслуживают или же хотя бы привлекать их внимание, давая возможность, чтобы они сами к тебе обратились. Ты мне ни разу не подал никакого знака. Спроси у Голвачова? Он не даст соврать. У него заболел зуб и он….

―Можно, я сам расскажу, ― остановил Андрея, мой земляк, ― сам, ― и принялся говорить. Что меня привлекло? То, что мои друзья встретились в Москве, предварив свою встречу задолго до той, что произошла в реальном мире и затем отправились ко мне в Щурово. Луканенко, они тоже хотели взять с собой, но не смогли с ним связаться, надеялись, что он тоже приедет, вслед за ними. Не приехал. Здесь, в Щурово мои друзья остановились в гостинице, расположившейся на Школьной улице, напротив сельскохозяйственного колледжа. Раньше во времена СССР это было общежитие для парней училища, пока его не закрыли. Необходимость в нем была вызвана тем, что на квартиру в основном брали девчонок. В новой параллели переделка общежития под гостиницу позволила этому заведению работать без каких-либо перерывов. Иначе бы моим друзьям пришлось туго: ― негде было бы остановиться. Поликлиника тоже находилась на Школьной и была примерно точно, такой, как ее описал Голвачов, то есть все соответствовало действительности. Они ничего не перепутали, а то, что Шурово стало городом, значения не имело. Было время, оно называлось посадом, а посад по статусу, наверное, все-таки повыше будет.

―Так вот я отправился в поликлинику с Андреем Пельминым, ― сказал мой земляк: ― Вдвоем ― веселее. Дорогу нам подсказала какая-то словоохотливая молодая девушка Людмила. Она, после окончания медицинского училища, была распределена в Щурово и шла устраиваться на работу и ни к кому-нибудь, а к Надежде Кондратьевне. Мы с девушкой немного поговорили, забавная она и открытая. ― Василий остановился, взглянул на меня, глубоко вздохнул и спросил: ― Мне, кажется, твою мать тоже звали Надеждой Кондратьевной? Не так ли?

― Да, ― ответил я и поерзал на диване. Исходя из сказанного, моя мать окончила не только училище, но еще и медицинский институт, раз нужно было Людмиле прием на работу согласовывать с нею. Не знаю, каким образом родительница получила образование: учитывая положение: ― замужество, учиться на дневном отделении она вряд ли смогла бы.

―Так вот в этой самой поликлинике мы встретили, кого ты думаешь? ― Василий сделал паузу и продолжил: ― Тебя голубчик, тебя, ― он хитро посмотрел на меня, как будто уличил в чем-то нехорошем: ―Ты, наверное, для чего-то забегал на работу к матери. Нас, конечно же, ты не заметил или же не захотел заметить? Твой взгляд был прикован к экрану гаджета, наставлявшему тебя на путь истинный, Смеюсь, ― сказал Голвачов, затем без всякой иронии продолжил: ―  Видимо ты, готовился к какому-то важному мероприятию и штудировал материал. Ты же у нас ученый ― сотрудник НИИ. Людмила тоже обратила на тебя внимание. Ты явно ей понравился. Девушка время зря не теряла и тут же тебя просканировала. Затем, она, ― я узрел одним глазом, ― занесла фото с твоей физиономией в поисковик своего смартфона. Я тогда подумал: ну Сеня, держись, девушка тобой займется.

―Все, это конечно, интересно, ― промямлил я: ― Людмила меня занимает, но хочу довести до вашего сведения…, ― и я начал объяснять друзьям, о том, что возможно, то, был я и в тоже время не я, так как мне не удалось  выйти на нужную дорогу и попасть в нужно место. Затем меня несколько взбудоражило то обстоятельство, о котором рассказал мне Андрей Пельмин где я был с братом и вероятно с сестрой, но не сводной, так как девушка, которую видели мои друзья была младше меня. Чтобы не усугублять возникшие во время разговора сомнения, я решил расставить все точки над «и» оттого тут же сказал друзьям-писателям:

―Мне все ясно, что ничего не ясно. Одно беспокоит ― это то, что меня отчего-то тогда звали не Семеном, а Федором. Я носил имя своего младшего брата. Мне не удалось проникнуть хронологически далеко, не получилось. Ограничился я в этом новом мире возрастом мальчика лет десяти. А вы мне рассказываете о каком-то семейном мужике. Что вы, ― я запнулся на мгновенье, но скоро придя в себя, продолжил речь: ― что вы скажите на такое несоответствие?

―Я ничего не скажу, ― тут же качнувшись на диване, и прижав одновременно и Луконенко, и Пельмина, сказал Голвачов, ― а вот Андрей может что-то нам и сообщит, он у нас самый умный, ― сразу же перевел стрелку мой земляк. Я тут же уставился на Пельмина. Мне было интересно услышать его объяснение, свершившегося со мной в новой параллели, казуса. Мой товарищ словно ждал приглашения, чтобы ответить мне и тут же открыл рот, но заговорил совершенно о другом:

―Меня занимает это все, занимает, но интересно, почему молчит Игорь Луканенко? Ему, что нечего сказать? Отчего он не приехал к нам в Щурово? Я и Голвачов долго его ждали, мы рассчитывали на него. Он что, заблудился во времени? ― Мы все тут же перевели взгляды на товарища, ожидая объяснений.

―Друзья, в отличие от вас я отвлекся и попал на такую глубину, о которой вам и не снилось. Да, сообщаю лично Андрею: мне никаких трасс с потоками снующих душ видеть не пришлось. Да что еще? Вот все считают, что война двигатель прогресса, но это тоже не так. Я убедился в том, миновав эпоху двух мировых войн. Там жизнь совершенно другая и знаете, что я скажу? Здорово там! Мне очень понравилось. Я готов туда переселиться навсегда. А здесь, здесь все идет к войне. Мы же слушали обзор нашего товарища о политической обстановке в мире. Вы сами чувствуете не хуже меня, что в мире пахнет порохом. Так что решайтесь! Может нам всем рвануть в ту другую параллель?

Все задумались. Было над чем. Я не знаю, как долго бы мы находились в прострации, но у меня вдруг в желудке предательски заурчало. Я не удержался и тут же вытолкнул:

―Товарищи! Я ведь подготовился к вашей встрече, правда, все пошло не так, как хотелось, обед остался не тронутым, ― не дожидаясь, когда стихнет эта странная мелодия в животе, продолжил: ―У меня есть предложение: у нас со вчерашнего дня во рту не было и маковой росинки. Может, если не удалось пообедать и поужинать, хотя бы позавтракаем? А еще? ― я сделал паузу и продолжил: ― Я истопил баню. Правда, она за ночь уже остыла, но можно немного подкинуть дровишек и раскочегарить ее до нужной кондиции. От этого баня еще лучше станет. Ну что, немного поедим, ― наедаться до отвала ни в коем случае нельзя, ― а уж потом, после небольшого перерыва, сходим, помоемся и попаримся?

Все со мной согласились и поднялись с диванов. Мы отправились на кухню. Я принялся накрывать на стол. Мы решили утром ограничиться чаем, кофеем и бутербродами с маслом, колбасой, сыром, на выбор. Я все выложил из холодильника на стол. Василий Голвачов, завидев у меня на полке турку, от растворимого напитка тут же отказался:

―Я хочу выпить чашечку настоящего кофе, ― сказал он и вопросительно посмотрел на меня.

―Пожалуйста, там, на полке все есть, кофе уже молотый, правда, молотый не у нас, ― в Германии.

―А спички где? ― спросил товарищ.

―А там же на полке, где и кофе … ― я не договорил, Василий меня перебил: ― А-а-а вижу.

―Ну и хорошо, ― согласился я, ― пойду тогда проверю, что там с баней, да затоплю, ― но далеко уйти не успел.

―Горю, горю, горю, ― услышал я уже за дверью пронзительный голос земляка: ― Ребята тушите меня, тушите. ― Я резко развернулся и ринулся назад. У Василия горели полы рубахи. Он их не вобрал в брюки, а еще, распалив конфорку на полную мощность, крутнулся к стоящему за спиной столу, чтобы взять приготовленную турку.

После того, когда огонь был погашен, мой земляк принялся громко возмущаться:

―Ну, как я так мог неосторожно? Испортил вещь. ― Я взглянул на его лицо, ― оно было перемазано сажей, ― и пронзительно засмеялся, товарищи тоже подняли глаза на Василия и последовали за мной.

―Ну, и вид у тебя, ― сквозь смех выкрикнул Пельмин, ― ну и вид! Умойся что ли.

―Да зачем? Он в баньку пойдет, там и умоется, ― бросил, хитро сощурив глаза, Луканенко. Я не удержался и высказал свое опасение:

―Если есть ожоги, то о бане ему теперь можно позабыть, ― и пробежал за специальным средством. Оно хорошо помогло Василию ― сняло чувство жжения. После этого маленького инцидента я освободил Голвачова от работы баристо и сам взялся за турку.

У меня был свой рецепт приготовления напитка: я, засыпав кофе в посудину, вначале ставил ее на плиту и с минуту подогревал на огне, затем из графина добавлял в нее немного воды, снова ставил на огонь, при закипании, снова добавлял воду и так до наполнения турки.

Голвачову мой кофе понравился и не только ему. Андрей Пельмин, пригубив и слегка почмокав, сообщил, что он может быть даже лучше турецкого.

―Того, что приготовлен на разогретом песке и который порой подают в твоей Германии? ― спросил я и взглянул на товарища.

―Да, того, ― сказал Пельмин: ― Правда, если положить на блюдечко кусочек лукума или шоколада будет просто шик. ― Лукума у меня не нашлось, но я  тут же забравшись в холодильник, достал «Альпен-Гольд». Это, конечно, было не то, но мой товарищ остался доволен.

Завтракая, я, нет-нет и поглядывал на Голвачова. Он сидел за столом с голым торсом, его рубаха, брошенная им под порог, была никуда не годна, ну лишь для мытья полов. У меня чесался язык: не терпелось, поведать об одной знакомой семье, проживавшей в Щурово: тетке Ире и ее спутнике Лютике, ― обиженном на мировую историю ― поляке. Наконец я не удержался и начал, правда, прежде обратившись к земляку, сказал: «Хочешь, поколоти меня за этот рассказ». Он усмехнулся, а затем, когда я закончил и спросил: ― А знаете, как тетку Иру после этого прозывали? ― в Щурово любили давать прозвища не только пьяницам, но и другим неординарным людям, ― сделал паузу и сообщил: ― «Иркой Смалиной».  Он громко рассмеялся. За ним следом и все остальные.

Помыться мы смогли все. Правда, попариться моему земляку так и не удалось, но он заверил меня, что в следующий раз обязательно заберется на полати и хорошенько отхлестает  себя березовым веником.

Отдохнув после бани, глядя на ночь, Андрей Пельмин и Василий Голвачов забрались в машину и уехали в сторону границы. Она находилась в двенадцати километрах от Щурово и одна и другая. Им можно было катнуть через Украину, но после того как в этой стране произошел переворот, желания у друзей ехать с риском для жизни не возникло: пусть чуть длиннее будет дорога, но зато безопаснее. А еще в отличие от Пельмина, Голвачов стремился попасть не в Германию, а в Польшу, поэтому для него наилучший путь лежал через Белоруссию. Василий хотел в последний раз навестить могилу своего деда, погибшего за Варшаву, молча постоять у памятника ― до того как он будет разрушен властями. А то, что монумент будет разрушен, ему сообщил один знакомый поляк антифашист. Игорь Луканенко остался со мной. Правда, он тоже задерживаться не собирался: решил побыть день-два, а затем сесть на поезд и отправиться в Москву. У нас было время поговорить. Меня заинтересовало то виртуальное поле, в которое случайно попал мой товарищ. Пусть не было первой мировой войны и второй, но вряд ли жизнь наших прапрадедов была безмятежной. Наверняка проблем и в той параллели хватало. Люди любят их создавать. А уж особенно люди русские. Мы, где бы то ни было, никогда не жили хорошо и жить не будем. Что-нибудь да придумаем. Деньги для нас ― это не главное. Нам в жизни необходим смысл существования без него мы, не мы.

Луканенко, найдя свою стезю и забравшись в тот другой мир, мог узнать о нем на уроках истории в школе, в институте из лекций, прочитать в книгах, услышать от родных и близких, знакомых, да где угодно, например, в кино или же в театре. Жизнь отличная от моей, правильнее сказать ― нашей  тянула меня, и я был готов последовать за ним, чтобы тоже с нею ознакомиться. Правда, мой друг, побывав на глубине, не торопился снова броситься головой вниз, хотя и высказал нам ― друзьям неописуемый восторг и даже предложил отправиться в путешествие, но необходимо было все осмыслить и лишь после что-то предпринимать. Для этого мы должны были о многом поговорить. Мне не хотелось бы остаться в том виртуальном поле навсегда вопреки своему желанию. Хотя обстановка здесь у нас в реальной жизни и не ахти ― но покидать запросто, как говорят матросы свой корабль не следует. Я согласен, за наш небелоснежный лайнер следует отчаянно побороться. Игорь не сразу открыл рот. Я нашел время задуматься о предстоящей работе на огороде, да и во дворе. А ее, ― лишь только хлынет тепло, ― было начать и кончить. Невпроворот. Друзья своим приездом меня отвлекли, дали возможность немного отдохнуть. И всего лишь.

Я, с Игорем проводив товарищей писателей и, постояв немного у трассы, отправился в дом. На улице было не жарко, а мы после бани, так что рисковать не следовало.

Зайдя в дом, а затем на кухню, я поторопился налить в кружки горячий чай. Это был Иван-чай ― подарок Федора. Он сам прошлым летом насобирал его в пойме реки Ваги и после ферментации высушил в духовке. Луконенко молча взял свою посудину и уселся на диванчик, ― на нем любила отдыхать родительница, устав после прополки гряд.  Я устроился за столом и уставился на писателя, ожидая, что он начнет разговор о новом виртуальном поле:

―Семен, есть, так называемый, второй уровень существования. Мы в нем познакомились и до сих пор общаемся, Этот уровень доступен не для всех, но для многих людей. То, что мы смогли через него каждый, используя свой индивидуальный канал или туннель попасть в свои отросты  ― или параллели и там найти возможность встретиться очень похвально.

―Да нет, ― перебил я его: ― Это Андрей Пельмин и Василий Голвачов имели возможность друг с другом встретиться. А я, я застрял во времени. Да и ты, тоже затерялся где-то как ежик в тумане. Тебя ведь в Щурово никто из нас так и не дождался.

―Ну и что из того, не переживай. Препятствие это легко преодолимо и ты о том сам знаешь, не в нем суть. Пельмин ведь не стал отвечать на вопрос Голвачова, отчего ты не смог продвинуться выше мальчишеского возраста? Не знаешь? ― спросил Игорь и сам же ответил: ― Да оттого что ты был невнимателен и попал в личину своего брата Федора. И я был невнимателен. Поэтому-то мы и не встретились в том, другом новом мире. Поразмысли? А как мы могли встретиться?

Андрей был прав, и я с ним согласился, а затем стал расспрашивать его о путешествии, которое он предпринял. Мне интересно было понять, в чем оно отлично от моего, ― и от похождений наших друзей. Неужели оно стоило того чтобы навсегда переселиться и продолжить жизнь в том новом виртуальном поле?

―Жизнь ― везде жизнь. Она везде трудна, иначе бы мы не испытывали минут счастья. Только, решая серьезные задачи своего существования, мы, добившись чего-то значительного, прыгаем от радости, ― сказал Игорь, и слегка повернув голову, посмотрел на меня. Я находился к нему боком у стола, и сосал мятную конфету, запивая ароматным чаем. Конфета должна была придать бодрость моему организму после бани. Отец, попарившись в бане, обычно брал ложку сахара под язык. Он считал, что для хорошей работы сердца нужна глюкоза.

―Да-а-а, жизнь ― везде жизнь, ты тут прав. В любой жизни есть свои трудности независимо от положения в мире, ― согласился я, ― однако следуя одной китайской пословице: «Не дай Бог нам жить во времена перемен» в той параллели, куда тебя забросила судьба жить намного легче, чем в нашем мире. Вон уже скоро минет тридцать лет, а  мы что те кутята топчемся на месте. Не от хорошей жизни полны наши тюрьмы. Сталин бы при таком заполнении тюрем: более миллиона сидят наших граждан, ― давно бы еще один социализм построил. А у нас одни разговоры: ― нет работы, настоящей работы, чтобы в поте лица. Я помню как мы молодые ребята, демобилизовавшись из армии и, приехав в Москву, вкалывали на заводах: точили детали, закаливали их, шлифовали, собирали из них станки, машины и многое другое. А что сейчас: расплодили лавочников. «Офисный планктон» повсюду. А еще, огромное количество людей ― более полутора миллионов отчего-то сидят на заднице в различных заведениях. Что-то там охраняют.

―Да это так, а вот в том другом мире жизнь совершенно другая, ― взял инициативу мой товарищ, затем слегка развернулся, чтобы лучше меня видеть и продолжил: ― Знаешь почему? ― И сам ответил: ― Не знаешь? А я тебе скажу. Хотя я толком не разобрался, так как в той жизни я прожил всего небольшое время. Там люди работают на людей, а не заколачивают бабки. Они процентов на девяносто равны между собой. А мы вначале добились этого самого равенства, пусть не полного, но добились, а в девяносто первом на площадях его потеряли. Зачем спрашивается? Ради оголтелого радикального капитализма. Разве мы не понимаем, что грядет новое время тотальной безработицы. На смену рабочему человеку идут роботы. Они возьмут на себя весь тяжелый труд, да и легкий тоже. Ученые давно уже работают над созданием искусственного интеллекта. Куда мы пристроим толпы болтающихся людей без гроша в кармане, это вопрос? Уже сейчас необходимо задумываться о том, чем их занять. Необходимо для тех специалистов, для которых очень важен опыт, например, врачей-хирургов просто уменьшить в разумных пределах время работы, для других перейти с пятидневки на ― трехдневную неделю. В известной мне параллели все так и есть. Одни люди работают: ― понедельник, вторник, среду, а другие: ― четверг, пятницу, субботу. Все остальные дни у них выходные. Что интересно, народ не бездельничает, занимается детьми, самообразованием, общественной работой. А еще на первом месте спорт, путешествия по миру. Многие из профессий ― это что-то своего рода увлечений, хобби…. ― я посмотрел на Луконенко и он умолк. Ему было неинтересно рассказывать мне о том, о чем я не имел ни малейшего  представления. Однако я был упрям и настоял на продолжении разговора, заявив:

―Не может того быть! Для этого нужен совершенно другой общественно-политический строй. Разве при нашем капитализме со звериным лицом подобное возможно? Замена рабочих на роботов приведет к тому, что мы, не нашедшие себя, выйдем на площади и нам снова, как и сто лет назад придется палить из пушки известной всем ― «Авроры» ― благо она еще цела, по «Зимнему» ― новому с золотыми унитазами. Затем мы пойдем на его штурм, ― на этот раз уже не оплота самодержавия, а капитализма ― незнающего меры в употреблении плодов труда рабочих и крестьян ― победим, а затем, одев кожанки, взяв в руки маузеры, будем рыскать по стране и у каждого первого встречного спрашивать: ― «Буржуй?», услышав в ответ: «Рабочий!» ― говорить: «Проходи!», а если: ― Буржуй!» ― то делать: ― «Кхыы!» и идти дальше. Это действо проверено временем ― буржуев не переделаешь. Это знал еще молодой Ленин. Ты согласен со мной? ― спросил я у писателя. Он молчал. Я не удержался и выдвинул другой вариант: ― Ну, ладно, тебе жалко людей: буржуи ― это тоже люди, тогда народ может пойти на роботов и в отместку их громить, хотя такой поход чреват большими последствиями. Неизвестно, как эти самые роботы в случае их значительного интеллекта отнесутся, что если они восстанут против человечества?  Мало никому не покажется ни бедным, ни богатым.

―Здесь в нашем мире все возможно, но там, «в мире без войн» ― нет! Я лично такого безобразия не наблюдал, ― ответил мой товарищ. ― Правда, из-за небольшого времени: по нашим меркам, я находился там часов шесть, мне досконально изучить новый мир не удалось. Хотя, мне понятно, в нем я появился не на пустом месте, окончил школу, институт, а это значит, должен многое уже знать, например, историю. Но ты не забывай, уроки в школе, лекции в институте посещало мое второе я, еще до момента моей активизации. ― Он помолчал, затем спросил: ― А ты хорошо помнишь события из истории? Можешь мне ответить, за что был убит эрцгерцог Франц Фердинанд наследник австро-венгерского престола и его супруга в Сараево? Стоило ли из-за этого убийства начинать войну, а?

―Ну, так что-то помню. Я же не собирался стать историком. Меня интересовала литература,  ― ответил я и посмотрел на товарища.

―Вот-вот и тот я, который посещал занятия, тоже так же учился, как и ты. Что-то помнит, что-то нет. Одно могу сказать, что если бы убийства эрцгерцога Фердинанда не было, то, возможно, не было бы войны Австро-Венгрии с Сербией, Россия не полезла бы помогать нашим братьям славянам. У Германии не нашлось бы повода объявлять войну России,  а значит и между блоками: Тройственным и Антантой обстановка была бы спокойной. Так оно и было до поры до времени. Правда, недолго. Просвещенные люди уже читали Карла Маркса ― книгу «Капитал». Они начали разбираться в смысле прибавочной стоимости. Знаешь, был еще такой человек ― Ленин. Одним словом войны не было, но была одна большая революция. Ленин поднял народные массы в России, затем она революция перекинулась на Западную Европу, и пошло поехало. Буржуи, конечно, расставаться с богатствами не хотели. Их слегка образумили. Затем жизнь постепенно наладилась.

―А царя Николая Второго и его семью тоже расстреляли? ― тут же задал я вопрос.

―Не знаю. Он же отрекся от престола, зачем его было расстреливать? Думаю после того, когда отстраненный от власти Николай Второй запросил для себя и своей семьи убежище в Англии, в мире без войн оно было предоставлено, там же у него жил очень внешне на него похожий родственник двоюродный брат Георг. Есть еще одна версия: бывший царь с семьей преспокойно прожил свою жизнь в Крыму, например, в Ливадии.

―А вот сейчас, в настоящее время, что там творится, какого уровня развития достигла наша страна? ― снова спросил я. Меня словно прорвало: вопросы из меня сыпались и сыпались, а мой товарищ молчал и, усмехаясь, лишь только смотрел на меня. Не знаю, сколько времени прошло, но меня вдруг отвлек телефонный звонок двоюродного брата Александра. Я извинился и взял трубку: ― Семен, ну ты завтра приедешь? Необходима твоя помощь: свинью нужно зарезать. Мы же договаривались. Я хотел было без тебя, но раз ты здесь… и Федор будет. Выпьем, закусим, поговорим как мужики. Словом жду! Не забудь!

―Хорошо, не забуду. Приеду, и может быть не один, ― сказал я и, уточнив время, положил трубку.

Луконенко, поднявшись с дивана, молча прохаживался, поглядывая на меня. Он понял причину звонка. Я, конечно, позабыл об обещании двоюродному брату Александру. Он собирался зарезать животину раньше, но я неожиданно уехал в Москву. Затем меня отвлекли, приехавшие в Щурово друзья, и поэтому я с одной стороны был несколько озадачен, а с другой считал, что необходимо помочь. Он для меня многое делает. Никогда не отказывает.

―Ну, что, ― спросил мой гость, ― завтра, поедем резать свинью? Я правильно рассуждаю?

―Ну, да! На лето оставлять ее нет смысла. Вес она набрала. Все что можно было, съела…

― Вот так и с Россией было, в тысяча девятьсот семнадцатом году, сто лет назад, ― сказал Луконенко, ― Сколько можно было кормить ожиревшую элиту: помещиков и буржуев, ― насмехавшуюся над обездоленным народом. Она подобно той же свинье неплохо пожила. Народ все отдал ей без остатка пока сам не остался без штанов. Жалко конечно, жалко, но что поделаешь, настала пора…. нечем  больше кормить, нечем ― народ  ― кормилец сам стал голодать.

―Понятно! ― сквозь зубы выговорил я. ― Понятно, но вот интересно Фердинанда все-таки убили или же нет? Война была или же ее не было? ― спросил я. ― Ее начала Австро-Венгрия, напав на Сербию. Николай второй вступился за Сербию, так все было или же?

―Не знаю, ― грубо ответил мне  товарищ писатель. ― Может, убили. Хотя царя подвели под отречение из-за того, что он не пошел войной на Германию и тем самым нарушил договор, затем было отречение в пользу брата, но такое, что лучше бы его и не было. Так как тот тут же отказался взойти на престол. Не захотел он, чтобы его восхождение как было записано в бумаге, подтверждала Дума. После этих всех передряг Дума взяла власть и назначила временное правительство во главе с Керенским, а тот объявил общую мобилизацию для того чтобы начать войну. Им, видите ли, захотелось заполучить, по имевшемуся соглашению с Англией и Францией своими союзниками Царьград то есть Стамбул и проливы из Черного моря в Средиземное, но ничего не получилось…. ― Я тут же перехватил рассуждения Луканенко и продолжил свою версию событий: ― Народ воевать не захотел. В стране стали образовываться: Советы солдатских депутатов, Советы рабочих депутатов, Советы крестьянских депутатов и так далее. Ленин, уже известный на тот момент лидер, держа руку на пульсе страны, вместе с большевиками взял власть и своими декретами о мире, земле, склонил солдат, рабочих и крестьян на свою сторону. Так? Да?

Луканенко, плюхнувшись на диван, затем, глубоко вздохнув, неторопливо выговорил:

―Ну, вот ты все и сам знаешь. Я тебе, можно сказать, не нужен. Однако времени у нас предостаточно, и мы можем окунуться в тот другой мир. Ты все увидишь воочию. Готов? Не сдрейфишь? ― помолчал немного и продолжил: ―Я  думаю, все будет нормально. Ну, это если не возникнут какие-либо непредвиденные проблемы. Но их недолжно быть.  ― Я кивнул головой, мы крепко пожали друг другу руки и завалились на диваны чтобы, разъединившись встретиться в мире всемирного благополучия ― в мире без войн.