Буду за тебя молиться

Мысленно я запустил двигатели. Лифт тут же понесся стремительно наверх. В голове, что в радиоприемнике, требующем настройки, шумело и потрескивало. Я недоумевал, отчего. Однако шум прекратился, лишь только я забрался на «седьмое небо», расположился в кресле у компьютера: меня желал видеть Федор Михайлович. Об этом человеке мне говорил Иван Сергеевич, мой наставник. Мне было интересно: я тут же сосредоточился и вот явственно услышал его слова:

―Семен Владимирович, вам пора познакомиться с нашим соседом, не игнорируйте мою просьбу, посетите его. Он ожидает!

―Раз ожидает, значит иду, ― сказал я в пустоту Ивану Сергеевичу и снова забрался в лифт, запустил двигатели. Один миг и я уже внизу. Передо мной тут же легко открылись двери, я вышел из кабины, при этом чуть не наступил на лежащую женщину. Мне сразу же стала понятна причина вызова. Она была связана с нею, ни с кем другим, но заниматься женщиной я не стал, мысленно отодвинув все проблемы на потом, обошел ее и направился навстречу с Федором Михайловичем. Шел, точнее сказать, скользил я от своей башни интуитивно в нужную сторону. За мной следом, поднявшись с земли, отправилась и женщина. Я не стал проявлять усилия, чтобы ее остановить. Это претило желанию Федора Михайловича.

Для всех людей на улице была зима ― февраль месяц, но для меня лето. Оно было локальным: начиналось в метре-двух передо мной и заканчивалось где-то за спиной.

Мне было радостно осознавать свою значимость и не только, ― я изощрялся и тщательно расписывал красоты лета, чтобы насладиться всем тем, что дает нам это время года. Я любил лето, наверное, оттого, что родился в июле. Июль ― его макушка. В этом месяце солнце наиболее жаркое и часто зимними холодными ночами снится мне.

Я шел по Фединой роще, подставляя лучам солнца свои щеки, ― грел свое опухшее от удара лицо. Для меня дорогой служила ложбина. Это по ней вешние воды в поисках реки, скатываясь, уносили наполненные семенами сережки берез, шишки сосен, ягоды рябины прочь, лишь только травы и произрастали. Их семена цепкими корешками закреплялись по осени на почве, и вырвать их уже было невозможно. Даже мощные потоки воды оказывались бессильными.

Легко взлетев на пригорок, я увидел хороший дом, а невдалеке скребущий небо могучий разлапистый дуб с голой верхушкой в виде антенны. На него бы надеть тележное колесо и вот тебе дом для аистов.

Дом Федора Михайловича нельзя было сравнить с хоромами зажравшихся «новых русских», обычный барский дом. Он не блистал богатством.

Мне приходилось бывать во всевозможных автобусных экскурсиях и посещать помещичьи усадьбы восемнадцатого-девятнадцатого веков. Я представлял, что меня ожидает внутри.

На широком крыльце, державшемся на невысоких белых цилиндрических колонах, я встретил своего соседа. Его лицо мне показалось знакомым. Что меня несколько удивило? Это одеяние. Выглядел Федор Михайлович старомодно. Мне показалось, что он только вернулся со съемок какого-нибудь исторического фильма. Перед отъездом из Москвы в Щурово я смотрел телесериал о братьях Карамазовых. Герои, мелькавшие на экране, были, чем-то внешне похожи на моего приветливого соседа.

―Вы заинтересовались моим одеянием, ― спросил Федор Михайлович, приглашая меня жестом руки в дом. Он не спешил со мной поздороваться, тем более познакомится. В этом, я усмотрел какой-то особый смысл.

―Да, что-то в нем есть необычное ― из прошлого. Этот вот пиджак, рубаха, галстук, штаны, да и обувь не такая…

―Да, это не пиджак ― сюртук и не штаны, а панталоны… ― Я тут же вмешался: ― Согласен Федор Михайлович, для этих вещей в русском словаре есть другие существительные, но из-за боязни сделать ошибку я выразился по-своему, по-современному, а, не исходя из моделей девятнадцатого века, ― сказал и, сделав паузу, взглянул на хозяина.

―Да-да! Вы правы, ― услышал я тихий сухой голос Федора Михайловича: ― Я человек девятнадцатого века. Там и остался, глядя оттуда, пытаюсь разобраться, найти взаимосвязи, ну и отличия от настоящего времени. Его бег не умолим. Так вот меня интересуют криминальные истории прошлого, хотя я и сочинения современников иногда почитываю, но… ― он замолчал, ― но… ― снова замолчал. Я тут же взял на себя инициативу и продолжил предложение своего собеседника: ― …нет в них того, что заставило бы поверить всему написанному, за мелочами не проглядывается человеческая душа. Я читаю и не верю, ни одному слову ― просто все это ― пиф-паф. А где угрызения совести? Что так легко совершить преступление? Нет, не может быть! Даже непреднамеренное убийство человека мучает, не дает покоя.

―Правы, сто раз правы, я двумя руками «за», ― сказал Федор Михайлович и дал мне возможность продолжить речь:― Современных писателей,  ― сказал я, ― волнуют не души их читателей, а замысловатость сюжета, переплетения событий. И все оттого, что зло трудно предотвратить и не только, но часто и невозможно наказать его, здесь, у нас в России. Алчность довлеет над людьми. Деньги на первом месте. Все продается. ― Этих моих слов было достаточно, мой сосед писатель едва мы перешагнули за порог, тут же подал мне руку, ― сам я бы не посмел, ― пожал мою и назвал себя. Я тоже назвался.

―Ну, вот мы и познакомились, ― сказал Федор Михайлович. ― Теперь хочу вас пригласить на чай. Как вы? ― Я тут же с удовольствием согласился.

Достоевский подошел к образам, стоящим в красном углу, и шепотом принялся молиться Богу, он был, очень верующим человеком. Я для приличия, стоя рядом, молча склонил голову. Мое поведение ничуть не обидело классика. Закончив молитву, он тут же взял меня под руку и повел к столу.

―Одни люди верят: Бог есть, но порой сомневаются, переживая какую-нибудь жизненную трагедию, допускают мысли, что его нет. Другие люди ― есть еще такие, ― сказал хозяин дома и взглянул на меня, ― не верят в него, но по той же причине допускают мысли, что он есть. Так что Семен Владимирович все мы ходим под Богом.

―Да, Федор Михайлович, «ходим», еще, как «ходим». Мы современные люди России в большей части из-за бездействия институтов государственной власти ― нашего правосудия, лишь на Бога и надеемся. Зло, подобно «цунами» захлестывает нашу страну, как тут в ожидании не отвратности наказания ― ведь можно и сто лет прождать, ― не уповать на Господа, только на него. Лишь он один и способен покарать убийц, насильников, коррупционеров, взяточников…

Мы подошли к столу. Писатель остановился, и я тоже.

―Да, вы правы. Ничего не поделаешь ― время такое. Присаживайтесь, Семен Владимирович. ―Писатель пробежался взглядом и сказал:

―Да, вот хотя бы здесь. Это как раз будет напротив меня. ― Я поблагодарил хозяина, бросив взгляд на указанное место, увидел массивный добротный стул, подошел и сел.

Затем я посмотрел перед собой и увидел столешницу, застланную скатертью ручной работы. Здесь на втором уровне существования достаточно было акцентировать на чем-то свое внимание и нужное возникало, проявляясь из небытия ― пустоты.

―Так…. ― услышал я голос Федора Михайловича и вдруг рядом возле нас, появилась какая-то женщина. Для того чтобы ее увидеть, мне достаточно было поднять глаза.

Она мне чем-то напомнила особу, которая лежала у моей башни, затем долго шла за мной по пятам.

Это ее, невольно, я довел до самого дома моего гостеприимного хозяина. Куда женщина исчезла потом, я не знал, ― была рядом и вот пропала. Незамеченной мышкой проникнуть в дом через парадное крыльцо, она не могла. Тут же попалась бы мне на глаза. Возможно, женщина прошла через служебный вход для прислуги. Правда, что меня в ней удивило? Она была уже в другой одежде. На плечах у нее я увидел просторный сарафан изо льна, на голове высокий чепец. Обувь, если и была таковая на ногах, то пряталась под низким подолом ее одеяния. А это ее одеяние было явно не с барского гардероба ―  мужицкого, не иначе. В Европе, но не у нас на Руси, одежду, что богатые, что бедные носили однотипную,  в зависимости от достатка человека разнилась она лишь качеством материала, наличием допустимых, тем или иным рангом, украшений.

Федор Михайлович дал указания этой самой женщине и она, поклонившись хозяину, тут же исчезла в пустоте, затем появилась из нее, но уже с самоваром в руках, который водрузила на специальном чайном столике, на поднос.

Вода в самоваре клекотала. Женщина заварила чай и заварной чайник поставила на самоварную каморку, сверху. Затем она снова ушла и вернулась с необходимой для чаепития посудой, на следующий раз женщина принесла на подносе, сливки, сахар, мед, варенье, всевозможные пироги и сдобные румяные булочки.

―Меняется жизнь, ох, как меняется, ― начал разговор писатель. ― Обычно делами чаепития, должна заниматься хозяйка или же старшая дочь, а прислуга только помогать, но… ― Федор Михайлович сделал паузу. ― Здесь все не так. Другой уровень. Моя Анна Григорьевна не желает следовать старым обычаям, да и новые не приемлет, оттого и затворница, если и выходит за двери то лишь, для того чтобы….. там, в сарае  у нас стоит…, ― недоговорив, Достоевский махнул рукой, затем продолжил: ― есть кое-какое хозяйство, требует ухода. Жена любит животных, без прислуги справляется и еще ждет момента отправиться в Рай. А это, сами понимаете, возможно, только вдвоем, как говорят, рука об руку.

Я смотрел на Федора Михайловича, не отрывая взгляд, а он говорил, вспоминая свои годы на первом уровне существования:

―Я, Семен Владимирович перебирал женщин. Долго искал Анну Григорьевну ― свою Еву, ― помолчал, а затем поправился: ―Нет, я не так выразился. Она пришла на мое объявление, ― я тогда искал всего лишь стенографистку, ― и нашла меня, ― умолк и снова поправился: ― Нет, не так: это она мне была послана, и я призвал ее к себе…, ― запутавшись окончательно, Достоевский задумался и вдруг стал исчезать. Мгновенье и предо мной была пустота.

―Нас ― мужчин и женщин соединяет жизнь, ― сказал я и вопросительно посмотрел на то место где имел счастье лицезреть Федора Михайловича. Он, тут же, подобно фотобумаге в ванночке с особой жидкостью, проявился.

―Да, да! Это так. Вы правы. Иначе бы она не была для меня Евой. Здесь на втором уровне существования я ей потворствую, моя Анна Григорьевна отдыхает. Хотя многие мои романы сделала своими руками. ― Классик помолчал: ― Семен Владимирович, люди сейчас не те стали. Изменились. Не хотят отчего-то влезать в душу героя ― понимать происходящие события ― мыслят поверхностно. Ищут отдыха. Даже там где необходимо опечалиться они готовы хохотать, отчего это происходит? Не знаю!

Я выждал время и после того, когда наше молчание несколько затянулось, собравшись с мыслями, открыл рот:

―Федор Михайлович увеличилась нагрузка на человека. День рабочий по законодательству восемь часов, а русский человек вынужден «вкалывать» десять-двенадцать, да и выходные прихватывать, при этом он из-за неуверенности в завтрашнем дне: заплатит ли ему хозяин за работу, а что если нет, испытывает мощное нервное напряжение. Оно не сопоставимо с тем, которое довлело над прошлыми поколениями людей. Да, вот простой пример, лет сто назад человек не мог читать про себя, только вслух, иначе не понимал прочитанное, а сейчас читает, продвинулся, ― сказал я классику и обнаружил снова пустоту. Не было смысла обставлять ее атрибутами реального мира? Предметы быта только бы отвлекали нас от разговора. Я говорил и говорил. У меня было желание сообщить Федору Михайловичу о том, что мои современники подобны многофункциональным компьютерам, но вовремя сообразил «не нагружать» моего собеседника чудесами современного мира и оттого остановился. ― Помолчал. Выждал паузу и сменил тему: ― Федор Михайлович, я ведь знаю, отчего вы пожелали со мной встретиться ― хотите забрать у меня женщину. Моя «телебашня», ― я назвал свое сооружение отчего-то телебашней, ― притянула ее… ― Хозяин, смочив тонкие губы в блюдечке чая, сделал большой глоток, затем ответил: ― Мой дуб высок, могуч, но он был хорош много лет назад до научно-технической революции. Время изменилось, мой дуб уже не может конкурировать с вашей башней или, например, с трансформером Голвачова. Правда, я у него в апартаментах не был, но один человек мне о них говорил,… ― Достоевский прервался, затем, подняв на меня глаза, продолжил: ― Я, надеюсь на птиц. Аисты и другие светлые птахи, я бы их так назвал, ― разносят души по первой ступени, а вот вороны, грифы, много еще разных тварей, они здесь работают у нас. ― Федор Михайлович сглотнул из блюдечка чай, ― они для связи с ушедшими людьми. Они не только санитары, очищают мир от скверны ― физического разложения, но и наши помощники. Я и сейчас их использую для обострения своих чувств. Правда, порой я слышу лишь шумы шагов. И вашу женщину я услышал за сотни километров. Она из Рюковичей пришла. Это рядом возле села Щурово. ― Федор Михайлович сделал паузу, отвлекшись, попросил: ― Лидия, принеси Семену Владимировичу из кухни еще расстегаев. Он их полюбил и с удовольствием ест. ― Женщина вышла из столовой, и мой собеседник лично мне сказал: ― Не могу я с прислугой быть на «вы» и называть ее по имени отчеству: «Лидия Сергеевна». Это у меня от барина осталось. Хотя какой я барин? Я бы тут же изменил к ней свое отношение, если бы она сидела с нами рядом, а не подавала на стол. ― Я кивнул головой, принимая во внимание слова хозяина дома, и стал говорить о еде:

―Федор Михайлович, кушанья у вас особые, не то, что наша ― современная кухня. Многое что на столе, я даже не пробовал. У нас настоящего ничего нет. Все продукты имеют различные добавки. Чего только в них не напичкано. Очень много в них наполнителей, консервантов, а еще ароматизаторов, идентичных  натуральным, а как же без них, не купят, ― я отпил чаю и продолжил: ― Хотя еще не так давно мы кушали все натуральное. Но для этого необходимо было выстаивать в магазинах огромные очереди. Теперь очередей нет, порой я думаю оттого, что в магазинах не стало хороших продуктов. Правда, полки ломятся. Магия какая-то, иначе и не скажешь.

―А вы Семен Владимирович чаще захаживайте ко мне, не забывайте навещать старика. Я уже вам сказал, что мне особо и не с кем поговорить о душах ваших современников, они разительно отличаются, «от голубков моего поколения»…  ― я не удержался и влез со словами: ― что те вороны. ― Да, точно подмечено. ― Федор Михайлович сделал глоток чая и продолжил: Но это не сразу они становятся такими. Отдельных индивидуумов, я наблюдаю еще до рождения ― в утробе матери. Реплики их формируются в виртуальном мире лишь только родители, да и не только они ― близкие люди начинают говорить о зачатом ребенке, а уж затем четкость становится значимой, ну а идеальной ― только на втором уровне, после смерти. Вот так....

Я молча посмотрел на классика. Он теребил бороду, затем медленно поднял глаза:

―Что я хотел сказать? Вы мне можете быть полезны. Поэтому приходите без церемоний, даже к обеду. Я вас жду. Ох, не представляете, какими яствами угощу, пальчики оближите. ― Я тут же с благодарностью принял предложение Федора Михайловича и отпил глоток чая.

―Да и вот еще что Семен Владимирович, мне стыдно сознаться, но я в этой, другой «литературной кухне» не все понимаю, хотя и пытаюсь разобраться. ― Писатель сделал многозначительный жест рукой и продолжил: ― Странное дело: кто бы мог подумать, что мой негативный персонаж, преступник Раскольников, заметьте негативный, возомнив себя сверхчеловеком, способен был всколыхнуть весь мир. Не так много пройдет времени и идея о сверхчеловеке «потянет» за собой идею о сверхнароде. Правда, для этого к моему имени вначале приплетут Ницше с его книгой «Воля к власти». Хотя его воля к власти равноценна воплощенной воле к жизни. Да-а-а, и еще Шопенгауэра. А теперь представьте, что я и вот эти вышеназванные господа протоптали путь к новой метафизике человека. Гитлер ― этот главный фашист ― явился всего лишь воплотителем наших идей…. Чушь собачья, да и только. Я здесь не причем. Мне, очень хотелось встретиться с этим воплотителем идей о сверхчеловеке и сверхнароде. Однако, сколько я не поднимал вопрос на заседаниях Союза, мне так и не позволили, ― этого изверга без задержки вместе с Евой Браун отправили в Ад. ― Достоевский нервничал. Я это заметил когда он, взяв в дрожащие руки блюдце, в который раз отпил из него чай. Выждав время и успокоившись, классик продолжил: ― Но, что страшно ― они ― эти идеи о сверхнароде не канули в Лету, они занимают современную Россию. Мой сверхчеловек ― я так понимаю, новый Раскольников ― Баркашов, или еще там кто-то другой, должен возглавить новое российское общество и заставить людей почувствовать себя сверхнародом. Зачем это России, испытавшей на себе все изуверства фашизма? ― Я молчал. Мне было понятно, что, поставив вопрос, Федор Михайлович сам на него попытается ответить, не удастся, значит, ответит позже. ―Политики, ― это они, только они, ― возвысив голос, выдохнул Достоевский ― разрушители некогда огромного государства и разъединители наших народов,  посеяли хаос в умах людей, затем разладили хозяйство, а это соответственно привело к огромным людским потерям. Прошлые потери, например, в период первой мировой войны, затем гражданской меж усобицы, сталинского правления настоящими политиками подаются теперь как изуверства, а о потерях настоящих они умалчивают, считают их не преднамеренными. Оттого, наверное, и не мучают этих ребят «кровавые мальчики». Оттого!

―Федор Михайлович, мне понятны ваши переживания, ― откликнулся я и прямо посмотрел классику в глаза.

―Подождите молодой человек. Я не закончил свою мысль, ― прервал меня Достоевский. Я извинился и, взяв чашку, сделал большой глоток чая, затем еще и еще.

―Так вот, разделение страны и начавшаяся конкурентная борьба каждого отдельного индивидуума за выживание при огромном наплыве бывших сограждан ― теперь уже иностранцев, подстегнули фашистские настроения и ни где-нибудь, а в самой России. Так вот пока не поздно, я хочу на примере отдельных людей, например, той же Лидии, влезть в душу и определиться, отчего все это происходит. Эта женщина дополнит мои размышления  ― ее непреднамеренный убийца теперь иностранец. Хотя, какой он иностранец? Хохол, а может молдаванин. Я, найду его и постараюсь разобраться в перипетиях произошедшего.

―Хорошо. Я бы тоже хотел знать и разбираться в происходящем. Люди теряют свое обличие. И что странно ― грамотные люди с высшим образованием. Раньше народ хоть был темен, оттого что не знал грамоту и не мог почерпнуть знания, например из хороших умных книг. До него творения классиков доходили не в полной мере или же в перевернутом виде. Он шел за призывами шулеров от политики, трансформировавшими хорошие идеи ― в плохие. А сейчас современный человек просто не желает читать и все тут. Это та же безграмотность. Поэтому сейчас писателям необходимо быть более изощренными и приложить максимум усилий, чтобы сделать свои идеи доступными, пусть не через книгу, так через живопись, кино, музыку, фото, Интернет. Я, не знаю, что еще можно ко всему этому добавить ― главное нужно использовать современные средства доставки правильных идей в мозг каждого человека, лишь бы противостоять вновь нарастающему насилию.

―Я устарел, ― сказал классик, ― меня ваши слова пугают. Я ничего не понимаю. Это то, что мне мешает. Современный человек готов от меня брать и что-то берет, но чтобы подпустить меня к себе. Нет, не хочет. Не вижу я его лица. Можно много страниц исписать, но все это бес толку. Хотя я свою работу всегда выполнял исправно. Правда, вначале долго тянул, до-последнего, затем поставив себя в экстремальные условия, писал и писал до изнеможения. Иначе не могу. Русская лень, понимаете. Знаете пословицу: «Дурак думками богат!» Я бы, опираясь на наши сказки, выразился иначе ― русский думками богат, так как в народном творчестве что русский, что дурак ― едино. ― Я тут же прервал Федора Михайловича и, ухватившись за такое оригинальное высказывание, дополнил:

―Федор Михайлович да вы спасли будущее нашего народа. Я, благодаря вашим словам увидел предназначение русских людей в глобальном мире. Мы русские должны быть генератором идей, немцы, японцы, французы, еще может быть кто-то из народов….― это станет понятно позже, их разработчиками, а китайцы изготовят все в «железе». Идеальный тандем!

―Семен Владимирович, вы не о том говорите, не о том. Нам русским сейчас быть бы живыми, сохраниться как нация. ― Достоевский замолчал. Он собирался с мыслями:

―Так, на чем я закончил? Ах, да! Я долго тяну, прежде чем подступиться к письменному столу: раскачиваюсь, а потом вдруг сажусь и пишу, пишу, пишу, глядишь все уже и готово. Мне часто приходилось работать по заказу. За два месяца такие романы выдавал…. А сейчас я уже не в той форме, не могу с обычной присущей мне легкостью описывать что мужчин, что женщин. Тяжело мне с мужчинами, тяжело ― за последние годы уж очень они стали замысловатыми, а вот у женщин я еще нахожу отзыв, пока нахожу. ― Достоевский помолчал, а затем продолжил: ― Жена меня уже не ревнует. Я бы сказал, доверяет. Хотя наш этот мир ― не тот, ― снова помолчал. ― Мне не зря понадобилась Лидия, хочу забрать ее у вас. Для того, чтобы через нее залезть в душу убийцы, как говорят сейчас на первой ступени, выйти на убийцу. ― Сделал паузу и продолжил: ― Я его чую. Вот вы сказали мне о том, что люди мучаются, совершив даже непреднамеренное убийство, ― Федор Михайлович снова замолчал, и я это молчание понял, как предоставление мне возможности высказаться, немедля открыть рот:

―Да, мучаются, ― ответил я. ― Должны мучиться. Да вот не так давно один известный публицист Эдвард Рад… Рад…, как его…― имя помню, а фамилия начисто вылетела из головы, забыл понимаете; так вот он на машине наехал на человека. Как он плакал и сокрушался о своем содеянном проступке. Ничего сделать нельзя было: человек умер, не довезли до больницы… Напротив ― одна дамочка при наезде на тротуаре на пешеходов печалилась лишь только о своей разбитой дорогой иномарке. Что плохо, таких людей подстать этой дамочке, сейчас много. Тысячи.

Мы сидели и пили чай, предаваясь размышлениям. Я долго не решался спросить у классика о его ощущениях в этом мире ― на второй ступени существования. Затем, сообразив, что в другой раз мне может и не удастся больше вот так непринужденно беседовать с известным человеком, открыл рот:

―Федор Михайлович, а вы не можете поделиться впечатлениями, которые здесь испытываете. Довольны ли вы своими возможностями, влиять на этот мир и тем, что здесь происходит?

―Доволен или нет? ― переспросил Федор Михайлович и задумался: ― Как вам сказать? Доволен! Я имею возможность изменить то, что однажды посеял и взрастил в том мире ― в вашем мире или мире первой ступени! Так, кажется, называется время, которое мы, имеем возможность, проживать, прежде чем уйти. Однажды я в своих книгах, посеяв идею о сверхчеловеке, подстегнул события, ― то, отчего я предостерегал мир, ― сбылось, пусть это произошло и после моей физической смерти, но оно нашло свое место. Теперь, мне необходимо все исправить, ―  и Федор Михайлович откинулся на стуле. Вздохнул: ― Надулся, под завязку, ― сказал он. ― Хорошо! ― Я, взглянув на него, подумал: моя бабушка Вера Борисовна тоже любила испить чаю, по пять стаканов выпивала с одним кусочком сахара. Мой благодетель выпил не меньше.

Федор Михайлович встал. За ним следом поднялся из-за стола и я, поблагодарил хозяина:

―Спасибо за гостеприимство. Мне было приятно с вами чаевничать и разговаривать. Многое для меня в этом вашем мире стало проясняться.

―И мне тоже, ― сказал он. ― Не без вашей помощи. ― Мы вышли из дома. Лидия Сергеевна тоже дернулась следом, но Федор Михайлович тут же остановил ее, и женщина принялась убирать со стола, а затем спряталась где-то в доме.

Мой сосед немного прошелся рядом со мной, затем вдруг остановился. Тормознул и я. В одном из окон мелькнул призрачный силуэт женщины. Нет, ―это не была моя подопечная, наверняка, ― жена  Федора Михайловича ― Анна Григорьевна. Она ждала только его. Женщина готовилась под руку отправиться со своим мужем в Рай, вникать в его дела на второй ступени существования ― не желала. Однако классик здесь был необходим: он как никто другой разбирался в происходящих событиях, вызванных распадом некогда огромной страны, вопреки желаниям народов. Зря ― Губачев, Ецин, Кравчик и Шушкин: ― бывший генеральный и первые секретари  республик не понимая, что делают, сотворили страшное злодейство и тем самым невольно открыли ящик Пандоры. Только они, низложив огромную страну, позволили фашизму всплыть со дна истории на поверхность. Нашлись люди готовые внедрять его в головы русского человека. Русский человек, опираясь на фашизм, надеется на будущее благосостояние страны. «Мы бедны, ― кричат невидимые плакаты русских фашистов ― только оттого, что у нас рабочих людей добро забирают пришлые люди. Они отделились от нас и пусть катятся к себе. Мы к ним не лезем и им нечего лезть к нам. А еще у нас добро забирают «верхи». Вон Губачев, хоть и власть потерял, но живет не в России ― в Германии, живет припеваючи: организовал свой фонд и отмывает через него деньги ― серебряники Иуды. А другие? Те тоже не лучше. За границей пристроились. Эти «верхи» готовы все то, что не в состоянии сами переварить отдать не нам, ― людям России, а чужим народам ― они наше добро развозят на самолетах по миру, рекламируя его как помощь. Впору нам самим принимать помощь, страна вымирает: уходят миллионы. Зачем росчерком пера в бедуинском шатре прощать долги нашей стране. Россия правопреемница СССР ― пусть отдают наши деньги. Отдают. Отдают. Накорми своего человека, а уж затем... можно и поделиться, затем. Бейте чужих, бейте! ― кричат везде и всюду фашистские плакаты». ― Федор Михайлович переживает, мучается. В пору и мне задуматься, отчего все это происходит в нашем мире. И до каких пор будет длиться…

Недавно у нас в стране выбрали нового президента. Он не похож на Губачева, не похож на Ецина. Но у него премьер-министр со старым багажом, из прошлых людей. Он почитает старших товарищей, все никак не может с ними порвать, а надо, иначе в будущем с ним народ расправится. Не нужен нам президент, жалеющий богатых. Кто пожалеет нас ― бедных и обездоленных людей. Подавай нам правителя нового, с независимыми взглядами!