Буду за тебя молиться

Движение ощутил я не сразу, только набрав приличную скорость. Мне необходимо было торопиться к Ивану Сергеевичу Тургеневу. К тому толкало и желание посмотреть своему наставнику в лицо при передаче телескопа ― подарка Федора Михайловича Достоевского. Какова будет реакция, ― далеко ли они зашли в подковырках друг друга?

Я разогнался, и тут же был вынужден внезапно остановиться, ― чуть было не столкнулся с Андреем Пельминым.

―А я вот по твою душу, ― сказал писатель, слегка затормозив у двух неимоверно-белых березок, стоящих на пригорке. ― Есть одно дело. Хочу у тебя спросить: ты бывал в Оптиной Пустыне? ― Я посмотрел на товарища и задумался. Этот ответ не должен быть однозначным. «Да» или «нет» его не устроит.

―Андрей, не знаю, как тебе сказать. Ты ведь понимаешь, человек за свою жизнь посещает много разных мест. Куда его судьба только не заносит. Порой эти поездки случайные, необдуманные, ради праздного любопытства. Они даже в памяти не все остаются. Оптина Пустынь для русского человека место особое. Туда тянуло, представляешь, тянуло ― Гоголя, Соловьева, Толстого, Достоевского, да и не только их, но и других великих людей. Оно и сейчас памятно. Одно только желание человека отправиться в это святое место много значит. Я бывал в Оптиной Пустыне, как турист, но не как паломник, видно не настало еще время.

―Да, я тоже однажды, ездил туда, и тоже, ― Пельмин на минуту замолк, а затем вдруг голосом артиста Папанова выдохнул: ― как турист.

―Андрей, ну, и что из этого следует? ― задал я вопрос.

― Как что? Ты ведь слышал фразу: «Чукча, однако, писатель, чукча не читатель», так вот я нашел в себе силы и после значительной паузы, когда все «устоялось», внимательно прочитал свой собственный роман о графе Толстом. Это благодаря тебе, помнишь наш прошлый разговор? ― сделал небольшую паузу и снова продолжил: ― Так вот концовка не очень уж и хороша, мой герой, отправившись с Ясной поляны в святое место, так в итоге до него и не добрался. Не добрался, понимаешь? ― сказал, и резко подбросив глаза вверх, уставился на меня. ― Мне ничего не оставалось, тут же принять его вызов:

―Дорогой мой человек, ― выразив в этом обращении иронию, сказал я: ― ты, ведь знаешь, что граф не единожды бывал в Оптиной Пустыни и, задумав отправиться снова, после известного разногласия с церковью, уже совершил подвиг. У него хватило сил, ни смотря на его отлучение, разговоры в высшем обществе, вдруг забраться в поезд и поехать туда, туда, ― повторил я еще раз, ― навстречу с Богом. Деятели религии уж за один этот его поступок должны принять графа назад в свое лоно. ― Не дожидаясь ответа, я тут же переключился с одной темы, посчитав ее законченной, на другую, влезая в стиль написанного Андреем Пельминым, его язык, чтобы зацепить ― и выйти на откровенный разговор. Не все мне нравилось в его романе. Было много вопросов, да и претензий хватало.

―Ты, вот пишешь о великом писателе как о каком-то супермене, да и такое, чего не могло быть, а какие слова у тебя?  ― я на миг остановился, Андрей тут же перебил меня и дополнил: ― Несу чушь, ты хочешь сказать, или иначе бред сивой кобылы лишенный понимания, так?

―Нет, я хотел выразиться иначе: ― сплошная фантасмагория, рассчитанная на продвинутых людей. Он (я не стал произносить имя графа), что не может тебя проверить и оттого, ты, так изгаляешься над «человечищем» или же у тебя есть какие-нибудь личные указания от него самого?

―Да, есть указания. Ты ведь не будешь отрицать что «старичков» начали забывать. Их вначале собраниями сочинений выносили из квартир на помойку, а вот сейчас они и в библиотеках ― этих храмах литературы стали не нужны. «Питерское дело», помнишь? Его по телевидению еще показывали. Солидное заведение, таких в городе раз-два и обчелся и вдруг такой «вынос тел» и каких? ― Пушкина, Гоголя, Тургенева, Достоевского и среди них граф Толстой ― подвернулся. «Что он хуже. Тоже мне цаца!», ― тут же скажешь ты мне. «Одних можно, а что его нельзя?»

―Андрей, сам в ужасе, время изменилось! Наверное, ничего не поделаешь, ― с горечью выдавил я. ― Мне это тоже не доставляет удовольствия наблюдать. Вокруг нас уже люди совершенно другие, не похожие на тебя, на меня, ― я мог бы еще назвать некоторые имена, но их, этих имен все равно не так много, мы другое поколение, вот!

―В том-то и дело. Граф это понимает как никто другой и оттого желает выглядеть современным. Я, если ты внимательно читал мою последнюю книгу, и по Достоевскому прошелся. Однажды имел с ним разговор. Мне Федор Михайлович сам подсказал тему словами: «Я, Андрей Иванович, описывая героя готов душу высосать из человека, явившегося его прототипом, душу. Вот, так». Оттого в моей книге он, уложив из ружья мертвяка, прикладывается к нему и забирает энергию.

―Ну, и что тебе наш классик на все это сказал? ― спросил я и уставился на собеседника.

―Да ничего. А что он мог сказать? Мы здесь, думаешь, чем питаемся?  Святым духом?  Нет! Энергией мертвяков. Правда, ты и я ―  «хлебом насущным», но мы с тобой живые люди. ― Меня от его слов передернуло. Андрей Пельмин заметил это и успокаивающе дополнил свою речь:

― Семен, да не переживай ты так, не бери к сердцу. Мы живем в том мире, который для нас создал Бог, и трансформировали, канувшие в Лету поколения людей. Мы теперь в ответе за него и то, что в нашей власти должны как-то изменить. Это может не каждый, но если ты наделен силой и обладаешь желанием, лезь из кожи, вноси свое. Будь не только читателем, но и писателем, ну хотя бы как мой герой ― Лев Николаевич Толстой. Однако, запомни физические законы нам не подвластны. То, что есть, ― есть и придется с ними считаться. Граф понимает эти законы, понимает, что на второй ступени он существует столько, сколько находится в сознании здравствующих ныне людей и оттого согласен на любые условия. Я в своей книге для привлечения внимания могу даже матерком выразиться и ничего. Да, а ты не знаешь, граф матюгался? ― вдруг спросил мой товарищ писатель. ― Я в ответ пожал плечами. ― Надо будет у него самого спросить, ― Пельмин на миг умолк, а затем, слегка двинув ногой, приблизился ко мне и прошептал: ― Ты думаешь, отчего тебя так энергично опекает Иван Сергеевич, да и Федор Михайлович работу дает? Он ведь от тебя не отходит. Не знаешь? Я отвечу! Им нужны мы ― живые писатели. Только мы способны о них написать на первой ступени, вызвать интерес у людей первого уровня и продлить существование наших почивших классиков.

Я задумался. Слегка двинул ногой, движение усилилось. Мы разговаривали долго, но отчего-то на месте не стояли: обстановка рядом менялась: чувство было такое, будто я и мой собеседник ходим по кругу, например, заблудившись в лесу. Андрей, заметив, что я отвлекся, сказал:

―На дрожках будто едем. Лошади легко и непринужденно тянут коляску. Такое бывает, когда вдруг перестаешь управлять процессом. ― Опомнившись, я спросил у Пельмина:

―Ну, пусть книги не идут. Народ ленится читать. Аудиокниги можно толкать. Это почти то же самое. А еще, сейчас довольно часто стали сниматься фильмы по книгам классиков. Ленты успешно «крутятся» на телевидении. Они, например, в гипермаркетах распространяются  недорого. Я сам не раз брал диски и …, ― Под упорным взглядом Андрея я замолчал. ― Ну, что еще, ― спросил я, ― разве я не прав?

―Сто раз прав? ― словами Федора Михайловича ответил мне Андрей Пельмин. ― Только сначала подумай. Этого всего мало. ― Мы сделали круг. Две неимоверно-белые березки, стоящие на пригорке, в который раз проплыли мимо нас и исчезли из виду. ― Взгляни на наших звезд эстрады, да и не только на них, ― окинь взглядом маститых политиков, которые тусуются в Думе, в Доме правительства или на телевизионных шоу. О них, что только не говорят ― порой чушь всякую. Они подают на суд. Неустойка ― рубль. Один рубль, а не миллион. Для чего? Чтобы вернуть свое доброе имя, хотя какое оно доброе? Нет, нет и нет ―  поднять ажиотаж вокруг своей персоны. Выжать из народа всплеск энергии. Энергия положительная или негативная все равно ― всем нужна на любой ступени существования. Даже тебе обычному смертному она нужна. Представляешь, нужна, вот так, ― и Пельмин провел ладонью по горлу.

―А мне зачем? ― спросил с недоумением я.

―Как зачем? Ты что не от мира сего, не желаешь, чтобы твои книги расходились огромными тиражами?

―Желаю! ― ответил я и задумался. Андрей Пельмин был прав. Мое «Дворянское гнездо» заинтересовало Ивана Сергеевича. Он ухватился за меня, поэтому я оказался на второй ступени существования. Мое имя пока неизвестно, но в будущем, я обязан расписаться и себя показать. Одного хорошего языка, чутья предвидеть события недостаточно. Мне необходимо продолжать над собой работать, совершенствоваться, завоевывать книжный рынок и время от времени зариться на «небосклон», усеянный звездами. Я должен все сделать, чтобы не подвести своего наставника, а значит вырваться «на олимп».

Мой собеседник ― неординарный писатель заставил меня задуматься, взбаламутил мое серое вещество. Что если мы, пришедшие на «сцену» молодые литераторы, должны будем зависеть от этих самых «старичков» и все время работать на подъем их престижа. Может такое быть? Да! Но ведь ни Иван Сергеевич, ни Федор Михайлович не пытались на меня надавить. У них есть организация ― Союз писателей. На заседаниях этой организации давно бы подняли бучу. Революционеров везде хватает. Ну, а если не они, то лентяи бы постарались. Они способны загубить, не начав, любое дело.

―Андрей, а что творится на заседаниях Союза? ― спросил я. ― У Ивана Сергеевича я не осмелился расспросить, может, ты мне расскажешь, хотя бы настолько, насколько это возможно.

―А-а-а, ты и об этом уже знаешь, ― сказал мой собеседник и, пожав плечами, тут же выдал: ― Да, ничего особенного. Все как у людей: заседание открывает президент Союза. Ты в курсе кто у нас сейчас всем верховодит? ― Андрей назвал имя и фамилию знаменитого писателя, недавно умершего. ― Между прочим, он как Иван Сергеевич и Федор Михайлович тоже ходит с бородой. Может и нам отпустить. А-а-а? ― Увидел мое равнодушное лицо и продолжил: ― Так вот этот президент просит присутствующих предлагать кандидатуры в президиум, далее за названных лиц голосуют. Выбранные люди проходят и садятся за длинный стол на сцене, и кто-то из них берет на себя обязанность вскрыть ящик, подобный тому который используется для голосования на дому для людей больных или немощных.  Правда, этот ящик у нас служить для сбора вопросов. Их затем разбирают на собрании, но не все, а те, которые заслуживают внимания. За них должны проголосовать. Там есть вопросы для отдельных индивидуумов, судьбоносные…, ну да ладно, ― и мой собеседник махнул рукой. Этот взмах руки меня заинтересовал. И я тут же стал приставать к Андрею, разъяснить мне, что это еще за такие судьбоносные вопросы.

―Хорошо, скажу, все равно ты об этом рано или поздно должен будешь узнать, ― помолчал, набираясь духа, и продолжил: ― На заседание выносятся вопросы об уходе в Рай или в Ад того или иного классика на второй ступени существования. Правда, на основании их инициативы, никто насильно не заставляет. Уход ― это приобретение для Союза дополнительной энергии. Энергия сиюминутна и может быть потрачена, например, на тебя, чтобы раскрутить твое имя на первой ступени. Меня ведь тоже когда-то раскрутили. Я находился глубоко в жж…, ― Андрей остановился, ―не буду договаривать где, я заметил, что ты не любишь жаргонные словечки, ― взглянул на меня и продолжил: ― «Раскрутка» возможна только в том случае, если все писатели, входящие в Союз, отдадут за тебя голоса, то бишь энергию. Один голос ― один кусок энергии. Отдав энергию, мы, истощив себя, подключаемся к энергетической банке ушедшего писателя, и что те Голвачовские кибернетические пауки ограничены, находимся какое-то время на коротком поводке ― по усадьбам. Здесь, лишь только у нас новеньких писателей вычурные сооружения. У классиков они проще. Что я тебе скажу: я уже ни один год толкаюсь на втором уровне существования, но такое состояние пока не испытал, да и не мог испытать. Тебе тоже в ближайшее время не грозит ― это удел писателей обосновавшихся здесь на постоянное место жительство.

―Андрей, выходит не только они, ― я не посмел сказать ―  «старички», назвал Ивана Сергеевича и Федора Михайловича классиками: ― зависят от нас, но и мы от них? Вот ты, благодаря им раскрутился на первом уровне?

―Да! Но у нас ситуация намного лучше. За нас молятся живые люди на первой ступени!

―Мне мать сказала: «Буду за тебя молиться», ― тут же, не сдержавшись, выпалил я.

―Ну, вот, и за меня моя мать тоже молится, но она уже очень стара и плохо себя чувствует, я опасаюсь, что однажды вдруг мать не вытащит меня со второй ступени…Такое возможно. Меня в обиду не дадут, но здесь и солнце слабее светит, и птички поют ненастоящие, и…― Пельмин неожиданно остановился, замолчал, а потом вдруг расхохотался.

―Ты чего, Андрей?

―Да вот буду тебя просить, чтобы ты не скупился на слова и писал обо мне всякую чушь. Обид никаких с моей стороны не будет. Сам понимаешь без энергии здесь нельзя, ― сказал и снова засмеялся. Затем на время, неожиданно умолкнув, взглянул на меня и с серьезным видом открыл рот:

―Ты оказался прав. Нужно быть не только писателем, но и читателем своих книг! Я это тоже понял. ― Я кивнул головой, и слегка усмехнувшись, тут же ответил Пельмину:

―Но, это ведь сложно, быть читателем своих трудов, порой даже для меня, ― я тут же вспомнил свою первую книгу о Юрии Александровиче Шакине, затем не дописанную другую и высказывания своего героя в мой адрес. ― А уж для тебя это неподъемная ноша. Я не могу понять, как ты сумел открыть последний свой томик. Нашел силы. Нет в нем ни капельки правдивой информации ― ложь, не завуалированная ложь, попросту кривда. Ну, что тот мешок с гексогеном, набитый под завязку. Того и гляди взорвется. Написал и забыл, чтобы вдруг не сгореть от стыда.

―Не сгоришь! ― улыбнувшись, поторопился ответить Пельмин. ― А потом если ты читал мою книгу и от начала до конца чувствовал ее лживость, разве ты не пытался найти у себя в голове правду, ну хотя бы с целью уличить меня?

―Да, пытался и находил, не раз находил! ― ответил я и понял, что имел в виду мой собеседник, крапая книги об известных классиках. На миг задумался и, следуя словам Андрея Пельмина, тут же принялся разбирать произведение Ивана Сергеевича Тургенева «Отцы и дети». В нем ведь тоже есть ложь, например, ложь о судьбе Фенечки, простой дворовой девки. Мой наставник, склонившись над столом, долго размышлял, прежде чем сделал ее женой героя книги, барина Николая Петровича Керсанова. В жизни простая швея, родив ему дочку, оказалась не годна для венчания с барином Иваном Сергеевичем ― писателем. Она могла стать женой только на второй ступени существования. Это реально! Хотя и смешно: реально в виртуальном мире. ― Нужно будет поискать эту особу ― швею, ― подумал я.

―Поищи, ― усмехнувшись, сказал Андрей. ― Она где-то рядом возле твоего наставника. Любит Иван Сергеевич появляться в разных видах, ипостасях, прятаться, чтобы его не признали. Дрожит, боится за свой авторитет барина, не хочет его уронить. Это у него черта характера осталась с первого уровня.

Я принял слова писателя и подумал, что в книжном магазине, и в больнице со мной лежал Иван Сергеевич Тургенев. Андрей Пельмин, скажи я ему о том,  тут же согласился бы с моими доводами. Их предостаточно. А может это и не он? ― мелькнуло у меня в голове. Ну, да ладно. Ложь, но приятная. Я бы мог использовать известного человека в одной из своих книг. Мой собеседник в качестве героев использует известных людей и ничего ему, хотя явно, нарывается на грубость с их стороны. ― Задумался. Мне было непонятно, зачем Ивану Сергеевичу какая-то Фенечка? Он мог заполучить себе княжну Ирину Осинину, в замужестве Ратмирову. Род ее имеет корни Рюриковичей. То, что надо. Для этого моему наставнику достаточно быть Литвиновым Григорием Михайловичем или Потугиным Сазонтом Ивановичем. Здесь далеко ходить не надо. Все в одном «флаконе» ― книге. Даже дальняя родственница им прописана. Это на ней он чуть было не женился. Под прикрытием персонажа можно вытворять что угодно. А может, я ошибаюсь? Нельзя! Уж, не с княжной ли Иван Сергеевич ездил на курорт? ― задал я себе вопрос, затем махнул рукой! Мне до того, какое дело. Главное понимать происходящее здесь на втором уровне, а не слыть профаном. А то чего доброго к прозвищу «Летний человек» получишь еще одно, но такое, от которого будет после тошно.

―Да-а-а, что, моя ложь тебя заинтересовала? А ты полазай по страницам своего наставника, покопайся. Иван Сергеевич Тургенев, весь в своих книгах. Найдешь такое, ― мало не покажется!

Андрей Пельмин был прав: для того чтобы знать своего наставника необходимо внимательно и вдумчиво прочитать все его произведения. Там не одна может быть «Фенечка зарыта», или знатная особа благородных кровей. Ведь не случайно много лет шла молва о певичке Полине Виардо, а на старости лет писателя о его романе с Савиной, не зря…

«Тургенев» читается легко и гладко ― ложь промелькнет, и не заметишь. Это Федор Михайлович, тот весь на виду. Он не для бар, хотя и они его читали, правда, после ругались. Из-за чего? Правды много было, не прикрытой правды. А им хотелось льстивой лжи. Он был больше понятен нищему студенту, простому чиновнику, какому-нибудь захудалому, но образованному дворянчику и, наконец, грамотному мещанину. Федор Михайлович предугадывал будущее. Много тому подтверждений. Я не зря внял его словам и обратился к книге, той, которую он мне предложил проштудировать: ― «Бесы». Достоевский словно предчувствовал рождение нового потрясателя мира ― Владимира Ильича Ульянова и начал ее писать в год его рождения в 1870 году ― весной.

Работа  Достоевскому давалась тяжело. При написании «Бесов», они эти самые «Бесы» ему и мешали, так можно сказать о кознях, обрушившихся на плечи писателя. Однажды, он, не удовлетворившись своей работой, написанное, более десяти печатных листов уничтожил, и снова сел за книгу с чистого листа.  Даже после, когда роман был уже написан, не все шло гладко с его выпуском в свет. При издании произведения цензура урезала основную главу, на которой держалась вся книга. Лишь спустя много лет, писатель, литературовед и биограф классика, Людмила Ивановна Сараскина открыла читателю тот вариант, который желал бы видеть Федор Михайлович Достоевский.

―Ну, что? И до Федора Михайловича уже добрался? ― спросил у меня Андрей Пельмин, наморщив лоб. Он находился рядом и видел, как я с благоговением разбирал книгу классика, пытаясь понять, для чего он взял произведение «Бесы» за основу своего действа, которое намеривался разыграть в ближайшее время. Особое место я уделил одной главе. Это ее сюжет Федор Михайлович собирался использовать для соединения не соединимого: уже известные читателю герои должны будут встретиться с новыми персонажами и ни с какими-нибудь, а из другой эпохи. Достоевский желал их столкнуть. Для чего? Для понимания причины возникновения и воскресения идей фашизма в мире и здесь у нас в России?

―Семен, ты домыслил, отчего твой наставник рьяно нападал на Федора Михайловича, винил его в растлении? Тряхани «Бесов» чтобы им тошно в Аду стало, тряхани!

Андрей Пельмин явно пытался меня «завести». Правда, я ничего плохого в этом не видел. Мне было важно разобраться во взаимоотношениях своего наставника Тургенева и в прошлом друга, а затем соперника Достоевского. Где они «Бесы», прошмыгнувшие между этими двумя известными людьми. Мне порой казалось, что Иван Сергеевич только оттого и читал книги Федора Михайловича, чтобы выискивать в его трудах подвохи для упреков классика сам городил ложь там, где ее не было. Наверняка, моего наставника волновал вопрос, отчего он, используя хороший русский язык, гладко написав то или иное произведение с точки зрения развития сюжетной линии, не всегда значим в читающем мире, как Федор Михайлович.

―Тяжело Достоевский писал очень тяжело, ― перехватил мои мысли Пельмин, ― попробуй, прочти его: язык сломаешь, и сцены описывал, часто надуманные, лишь, для того чтобы поднять злободневные насущные вопросы жизни и смерти. Шума возле него было предостаточно. Больше чем вокруг кого-либо из известных литераторов. А это Ивана Сергеевича часто выводило из себя. Не знаешь, порой думаешь, ну и что из того, вот они ругали Федора Михайловича, ругали так рьяно, как будто восхваляли.

Зря Иван Сергеевич упрекал классика в растлении подростка-девочки, влюбившейся в него? Эту героиню чье имя было задето, наверняка звали Сонечка, впоследствии она стала известным математиком. Начало списано с нее. Любовь подтолкнула перо Федора Михайловича. Далее, развивая сюжет книги, он видел перед собой уже другого человека, так как не желал вреда своей девочке, не мог желать, даже судьбу при мимолетной встрече-расставании начертал ей непростую ― великую.

―Андрей ты ведь пользуешься приемом выбора персонажа в жизни и переноса его жизненных ситуаций на бумагу?

―Да, этим все пользуются. Данный прием «эксплуатируется» многими писателями. Яркий пример тому Волконский-Болконский графа Толстого.

Мне был не понятен выпад Ивана Сергеевича. «Кухня» писателя для него должна быть известна. Примером могла быть та же Фенечка. Жизнь ее по книге благополучна, даже счастлива, чего нельзя сказать о героях книг Федора Михайловича. Терзания души вынуждали его ставить своих героев в тяжелые ситуации. Он, «выдергивал» реального человека из жизни, изменял имя, фамилию, а порой обозначал всего лишь одной буквой. Этих букв у Федора Михайловича не так много, а вот литеры ― герои Ивана Сергеевича порой злят. Ну, да ладно. Дальше, классик извлекал события из его жизни те, которые необходимы для раскрытия темы, не обязательно следуя хронологии, то есть, переставляя местами, при необходимости внося изменения и даже дополнения. Это еще не все ― находил в жизни героев подобных первому, выбранному с соответствующим характером, и «высасывал», как есть из них души. Что получалось? Страшно подумать. Главное то, что этот первый персонаж в зависимости от развития событий в книге, брал на себя грех второго, третьего ― всех своих двойников, тройников. А писатель? Где его вина? И в чем? Я ненадолго задумался.

―Семен, что тебя тревожит? ― тут же спросил Пельмин, ― о чем ты печешься, может….

―Андрей мне не дает покоя осуждение Иваном Сергеевичем, нашего классика Федора Михайловича. Он не замечает допустимую ложь в его книгах. То ли намеренно не желает ее видеть или же не понимает. Федор Михайлович не мог быть извергом, подобно герою его книги «Бесы» Ставрогину, растлившему девочку подростка Матрешу, хотя и очень скрупулезно до мельчайших подробностей описывает данное событие. Я думаю из-за того, что у него перед глазами возникает образ Сонечки, он неожиданно перескакивает через событие изнасилования и сообщает: когда все кончилось, затем снова у него идет разбор души Ставрогина и осознание греха Матрешей: «Я убила в себе Бога», ― говорит девочка и заходит в крошечный чуланчик, вроде курятника. Николай Всеволодович Ставрогин не препятствует дальнейшему событию: «Я сидел и ждал, а затем заглянул в щелочку, увидел ноги. Она повесилась».

―Не бери ты близко к сердцу, ― тут же выпалил Андрей Пельмин. ― Не бери. Все это давно уже в прошлом!

―А вот этот телескоп, тоже в прошлом? ― спросил я и снял с плеча тубу с прибором. ― Да?

―Семен! Это всего лишь кусок энергии для твоего наставника Ивана Сергеевича. Он сейчас испытывает не лучшие времена … Тебя, да будет известно, он взял не от хорошей жизни. ― Мы долго молчали. У меня не было желания говорить о своем наставнике. Я не выдержал первым и снова начал разговор, вернувшись к книге товарища о Толстом:

―Андрей, вот этот твой граф «железная Борода» не противится злу, убивает направо и налево.

―Ну, и что из того? Убивает! Один из героев объясняет, каким образом ему удается это делать, не нарушая данного Богу обета. Но ты, читая обо всех этих убийствах, не испытываешь чувств угрызения совести, подавленности, нет у тебя и злости, ты равнодушен к происходящему. Это всего лишь пиф-паф. Чего тут непонятного? Главное в книге ― сюжет. Он должен быть увлекательным. Я беру деньги за это и не только я, многие современные авторы со мной солидарны. Мы не хотим брать грех на душу, зачем? Зачем ради ассигнаций, бумажек надевать на себя маску, личину убийцы? Да и стоит ли? Нет! В настоящее время от писателя того и не требуется. Вот во времена Достоевского другое дело. Тогда нужна была смелость. Никто не хочет повторить подвиг Федора Михайловича. Никто! Это он отважился, взял в руки топор, пусть вначале ненастоящий ― бутафорский, но, размахивая им, он в последствии ощутил его тяжесть. Он ― топор с картонным лезвием, перестал быть театральным реквизитом, ― держа его в руках можно свихнуться, сойти с ума. Я не хочу. Да и не в силах сделать то, что сделал Достоевский. ― Пельмин помолчал, а затем, толканув меня локтем, сказал: ― Да вот не так давно вышла в продажу компьютерная игра, вырисована очень реалистично, ― не замечаешь, что перед глазами монитор, начинаешь все и всех громить, убивать ― море кровищи ― страх за душу берет и что?  Вначале игра пошла, но скоро продажи остановились. Фирма потерпела крах. Реализм в сценах убийства никому не нужен. Запомни это!

―Да-да. Ты прав, ― ответил я и задумался о книге Федора Михайловича Достоевского, влезая в подробности.

―А вот вы где? ― раздался у нас за спинами голос Ивана Сергеевича, ― а я все жду, жду, жду…. ― Голос становился тише, тише, а затем несколько возвысился: ― Мне уже давно пора подкрепиться, а вас все нет, нет, нет…― и тишина.

Писатель поздоровался и снова умолк, затем, увидев у меня за плечами тубу с телескопом, вдруг оживился: ― А это, я так понимаю, подарок от Федора Михайловича? ― показал он рукой.

―Да, это телескоп, ― и я отдал прибор Тургеневу. Рядом возле моего наставника крутилась Миловидка. Собака была благодарна не только моему наставнику, но и мне, заглядывая в глаза, она не раз улыбнулась и, вызывая желание, заставила, чтобы я ее погладил, а затем и потрепал по холке.

Иван Сергеевич не стал дожидаться момента расставания с нами и уединения, он прямо у нас на глазах растворил телескоп в себе. Контуры его фигуры стали резче, да и лицо неожиданно повеселело, засветилось, он погладил бороду и, кликнув Миловидку, ушел в лес на Исту, махнув нам на прощанье рукой. Андрей тут же увлек меня за собой:

―Идем, я хочу тебе показать свои хоромы, посмотришь, как живут в отличие от маститых, обычные писатели. ― Я  тут же согласился и отправился следом за Андреем Пельминым.