Буду за тебя молиться

Пельмин ушел, и я занялся своими делами: вначале разместил в нужном месте чету Гадаевых, а затем следом за ними, выждав время, отправил восвояси Алексея Григорьевича и Оксану Игоревну.

Мне было приятно сознавать, что мои подопечные в ресторане при встрече тепло поприветствовали друг друга и также почтительно попрощались при расставании, одним словом ― вели себя достойно. Они не вспомнили о разногласиях, возникших во время последнего разговора, у стен моей «Останкинской башни». Возможно, им не хотелось ворошить неприятную тему ―  продолжать, начавшийся однажды во время прогулки и не законченный тогда разговор.

Федор Михайлович Достоевский выказывал мне нетерпение. Голос классика звучал у меня где-то внутри, и моя рука при этом невольно тянулась к мочке уха слегка мяла ее. Эти движения позволяли ему понимать меня и быть введение всех моих будущих действий. Алгоритм четко прорисовывался.

Моя неторопливость была неслучайной. Мной владело чувство неудобства, не мог же я просто так на глазах у Коколева или же у Гадаевых увести девушку к Федору Михайловичу. Воспитание, да и  принципы советского этикета не позволяли мне поступать вольно. Для того чтобы молодых людей разъединить, я прежде разместил их на отведенной для существования территории и лишь после предпринял дальнейшие действия: забрал девушку и отправился к лифтам.

Много времени, чтобы покинуть «Останкинскую» башню и оказаться в гостях у Федора Михайловича мне не потребовалось. Дорогу я знал хорошо. Она была длинна для обычного человека, отправившегося в путь пешком, да и не только ― даже при езде на автомобиле требовались часы, но не для меня в моем положении. Я обладал силой: скользил, оставляя позади десятки километров, следом за мной ― Оксана Игоревна. Скоро мы одолели Федину рощу, миновали пруд и приблизились к большому одноэтажному дому писателя. Я его словно фонариком высветил из небытия.

Мой сосед встретил меня у входа, и после приветствий мы оказались внутри. Федор Михайлович оставил меня в прихожей, а сам вместе с девушкой прошел в следующую комнату. Я разрешил ему осуществить необходимые процедуры, сам при этом не присутствуя. Все это было неслучайно, ― мне не следовало вмешиваться в сюжет, задуманный классиком и как-то на него влиять. Во главу угла, прежде всего, ставилась чистота эксперимента.

Находясь в усадьбе у Федора Михайловича, знакомой его душе с детства, я многое для себя узнавал. Узнавал, благодаря его подопечным. Их было предостаточно. Народ своеобразный, я бы сказал, в основном из мест не столь отдаленных. Я не мог, например, ими управлять ― это было под силу лишь только классику, проведшему многие годы на каторге, а затем в ссылке; он владел ими в полной мере, хотя не был для них надзирателем. Мне же можно было их души сканировать, ― это, не возбранялось, пожалуйста. Для этого я морщил лоб и думал, думал, думал. Прохаживаясь в старинном доме, я вбирал в себя информацию. Она здесь была везде. Есть такое выражение: нагибайся и поднимай. Что я и торопился делать. Правда, нагибаться было не обязательно. Конечно же, я не все понимал или же не в полной мере ― Федор Михайлович в это время работал с Оксаной Игоревной Козырь и помочь мне не мог, но у меня была возможность, накопив ряд вопросов, задать их хозяину дома после и получить на них исчерпывающие ответы. Описывать мне этот мир по своей воле желания не было. У Достоевского голова была занята одной проблемой ― психоанализом людей, имеющих всевозможные отклонения. Я мог с ним говорить лишь о фашизме, нашедшем плодотворную почву на русской земле. Что я знал об этом мире? Да ничего! Иван Сергеевич меня просветил, ― выложив предо мной тот минимум, который был необходим для работы. Андрей Пельмин несколько  дополнил его.

Я желал знать о  «второй ступени существования», ну если не все, то почти все. Незнакомый виртуальный мир захватывал и словно водоворот втягивал меня в пучину нового. Это было вызвано моей натурой. Не зря же я много-много лет посвятил работе в научно-исследовательском институте.

Информация проникала в мою голову, и заполняла все ее клетки. Я ощущал разницу миров; на первой ступени материя неразделима с энергией ― божественной или иной не в том суть ― развивается благодаря ней. Еще при рождении человек получает ее подобно заряду и носит в себе. Она держит человека от безрассудных поступков, позволяет даже юродивому жить, так как в его теле достаточно энергии не только для осуществления биологических процессов, но и для проведения физической работы, пусть и ограниченной. Правда, наращивать свой умственный потенциал такой человек не в состоянии или же может, но не значительно, за то, перебираясь с первой ступени на вторую, тут же отправляется в Рай. Вызвано это тем, что он  не в состоянии произвести выбор. Дети тоже не имеют выбора. Я не видел их на второй ступени существования. Но они могли  находиться здесь, генерируясь взрослыми людьми, с большим запасом энергии или писателями. При генерации создавалась копия и всего лишь. Уж кого здесь достаточно так это различных животных, птиц, насекомых. Правда, они тоже копии. Оригиналы идут в Рай. Исключение представляют вымершие особи. Они исчезают навсегда, в Аду. Генерация видов необходима для того, чтобы индивидуумам на второй ступени существования можно было без труда определиться и сделать единственно-правильный выбор. Они не должны испытывать сомнения, колебаться.

Этот виртуальный мир ―  мир «энергетических теней» ― душ, не закрепощенных в материальных оболочках, свободных от необходимости их «таскать», не нуждавшийся в сложных биологических процессах. Души, что те белки скользят по веткам или пичуги, или насекомые, перелетают с одного места на другое и все это по воле, вначале на заре человечества магов, колдунов, мессий, гуру, пророков, мыслителей, математиков, философов ― всех не перечислишь, затем уже писателей. До поры до времени эти души находятся в состоянии покоя и в зависимости от объема, который определяется интеллектом, достигнутым человеком на первой ступени, могут подобно солнечному зайчику накрывать ни одно материальное тело или же ни один предмет. «Запасы душ» Федора Михайловича я бы не сравнил с горой металлолома. Они эфемерны. Я бы сказал, призрачны, хотя и имеют форму, ту, которой обладали на первой ступени существования.

Долго морщить лоб и познавать новый мир мне не пришлось, скоро я почувствовал движение воздуха и предо мной появился мой знакомый писатель ―Андрей Пельмин.

―Привет, еще раз, ― сказал он и пропустил  в помещение Егора Тимуровича Гадая и Бориса Николаевича Ецина. Тут же открылась дверь соседней комнаты, и в прихожей появились: Федор Михайлович с Оксаной Игоревной.

Моя подопечная не удержалась, ее глаза ярко вспыхнули, она, взмахом головы отбросила волосы назад и подобно амазонке-воительнице набросилась на своих врагов ― бывших властителей России.

―Убийцы! Убийцы миллионов невинных людей! Уж Федор Михайлович с вами голубчиками разберется. Он найдет для вас соответствующую статью, мало не покажется! ― выкрикнула моя подопечная и, плюнув им в лицо, направилась в сторону двери. Я тут же, предприняв все, что было необходимо в подобных случаях, чтобы Оксана Игоревна больше ни чего не могла сказать, обратился к классику с желанием забрать свою подопечную, на что Достоевский, улыбнувшись,  сказал:

―Семен Владимирович, Оксана Игоревна Козырь совершенно свободна, ― сделал  небольшую паузу и продолжил: ― Я бы с вами с удовольствием побеседовал, но поймите меня: работа не стоит, господа прибыли, ждут участия, ― и классик махнул рукой в сторону холеных индивидуумов.

Они ― господа, здесь в новом мире прекрасно выглядели, ну что живые. Так и тянуло сорваться с места и вытереть об них ноги, но прежде изрядно испачкав сапоги, например, в навозе. Но не было этого самого навоза, ― животноводство в стране было разорено, не только большие комплексы, но и хозяйства поменьше, например, такие как Щуровская ферма на несколько тысяч голов.

От Федора Михайловича я вышел с Андреем Пельминым и с Оксаной Игоревной Козырь. Мне предстояло воротить ее на место к Алексею Григорьевичу Коколеву, затем я мог быть свободным и заняться исключительно собой.

Мой товарищ согласился составить мне компанию. Я не утерпел и тут же поинтересовался о господах, которых он привел к классику. На что Пельмин без заминки ответил:

―Я здесь не причем. Их Федор Михайлович выписал для работы!

―Постой! Как это выписал? ― с недоумением спросил я. ― Что можно вот так запросто выписывать людей?

―Да, можно! Тебе разве не приходилось в библиотеке заказывать редкую книгу через межбиблиотечный каталог?

―Приходилось! ― ответил я. ― Но это книгу, а здесь…, ― я многозначительно помахал рукой.

―А здесь то же самое. Процедура такая же. Никаких проблем, ― поспешил откликнуться Андрей, затем помолчал и добавил: ― Семен, ты подобно классику тоже можешь использовать все возможности, которые предоставляет нам писателям вторая ступень существования и даже более. Мы же с тобой Фигаро там, Фигаро здесь, ― имеем ни одну степень свободы, ― Андрей потер лоб и продолжил: ―Так что пользуйся, черпай информацию не только на второй ступени существования, но и в нашем мире. Что ты знаешь о своих подопечных?

―Все, что исходит от них самих, ― сказал я. ― Мне стыдно копаться в их грязном белье, вот!

―Глупости. Ты писатель, а не обычный человек. Той информации, которую ты получаешь, непосредственно от своих подопечных, может быть недостаточно, при необходимости иди к живым людям и разговаривай о них,  выпытывай, что собой представляют твои герои. Ты имеешь полное право! Писатель! Этим все сказано!

У «Останкинской» башни я расстался со своим товарищем и поднялся к себе. Находясь на «седьмом небе» я просканировал Оксану Игоревну Козырь. Она не испытывала ненависти к своему убийце то ли хохлу, то ли молдаванину. Девушка ненавидела господ, которых привел Пельмин в усадьбу Достоевского, и с которыми она имела возможность случайно встретиться. Они ― эти господа попали к классику через «накопители» ― усадьбы, башни, и прочие места обитания, принадлежащие моим коллегам ― писателям. Их, этих господ считала моя подопечная Козырь убийцами, а хохол или же молдаванин, был для нее таким же горемыкой и не более. Что еще я узнал? Этот горемыка, убитый очередью из автомата таможенниками, гнавшимися за ним, был зол не на женщин, сдержавших его продвижение вперед ― к свободе, ни на таможенников, а на господ, разваливших Союз, и в первую очередь он люто ненавидел Губачева. Из-за него этот человек был вынужден изменить свой образ жизни и заняться не законной деятельностью ― перевозкой через границу контрабанды. Правда, и девушка, и парень могли лицезреть только приближенных к Губачеву людей и то ушедших, но ни его самого, так как жизненный путь бывшего президента страны еще не окончен. Губачев наслаждался всеми благами, которыми могла снабжать богатого человека земля. Это его жена пострадала. Она после длительного лечения у высококлассных специалистов в Германии, ―у нее нашли рак, ― умерла. Затем Раиса Максимовна после участия в отдельных незначительных эпизодах, разыгранных немецким писателем антифашистом на второй ступени существования, была затребована Достоевским и уже находилась где-то на полпути следования в резиденцию классика.

Мне необходимо было не отвлекаться и больше уделять внимание своим героям. Пельмин прав. Недостаточно пользоваться информацией только на одном уровне, важно узнать Тимура Аркадиевича и Ирину Павловну Гадаевых, Алексея Григорьевича Коколева и его девушку Оксану Игоревну Козырь при других обстоятельствах. О последних событиях, произошедших в их жизни, я намеревался разузнать, отправившись в скором времени к матери в Щурово. Из телефонных разговоров с нею я кое-что знал об Оксане Игоревне. Мой брат Федор ― начальник почты мог мне помочь. Он знал людей. Да и его жена Валентина, носившая по домам почту могла мне многое порассказать. Информацию о чете Гадаевых я мог найти в Интернете, из переписки с людьми, знавшими их при жизни, используя электронную почту. И еще, я продолжу наблюдение за взаимоотношениями своих подопечных. Пусть они встречаются и ведут беседы.