Буду за тебя молиться

Возле сооружения, к которому я приложил мозги, и поднял на высоту, в ожидании меня, прохаживался какой-то человек. Он был не молод, среднего роста, крепкого телосложения, выглядел по-современному: в джинсах, на ногах спортивные ботинки, на плечах куртка, высокий воротник, которой придерживался затянутым поверх шарфом и оттого не пускал холод к шее, ушам, а при втягивании безволосой головы, заменял головной убор.  Я подошел к нему и остановился.

―Андрей Пельмин, ― сказал человек, протягивая мне руку. Я назвал себя и пожал его ладонь. ―В нашем полку прибыло, ― тут же бросил Андрей. Показав рукой на дверь, я пригласил мужчину к себе наверх. Он согласился, и мы направились в сторону лифтов. Быстро поднялись.

―Да, тут у тебя, что на той башне?

―Останкинской? ― спросил я.

―Да! ― донесся до меня голос Андрея. Он был мягкий, глухой. Пельмин прошелся по периметру, вглядываясь через стекла в горизонт: ― Хорошо, здесь. Можно вспомнить юность. ― Сделал паузу, а за тем продолжил: ― Я тут недавно заходил к Василию… ― Я сразу сообразил: ― Голвачову. ― Так у него, конечно, круче, но неспокойно ― постоянно жди подвохов. Платформа, на которой ты находишься, вдруг начинает уходить куда-то из-под ног, а затем резко взмывает вверх. Да и влево и вправо ― никто не отменял. Резкие большой громкости звуки и кромешная тишина. Яркий свет и чернота. Болтаешься, что гав… в прорубе…, ― он помолчал и добавил: ― У него ты постоянно находишься в напряженном состоянии и должен как-то реагировать. Того и гляди, чтобы не опростоволоситься. Ну, а если опростоволосишься. Порадуешь хозяина. Загогочет. Не по себе станет. Уж лучше к нему и не ходить. ― Пельмин прохаживался, делал круги, я ходил за ним следом. Он был младше меня, правда, ненамного ― человек моего поколения. Мне с ним было легко. Я выжидал, искал возможность приступить к серьезному разговору.

―Андрей, я не знаю как вас по отчеству…

―Не нужно называть меня по отчеству и на «вы» ― тоже не годится. Сам знаешь у писателей, поэтов главное имя, фамилия, некоторые берут себе псевдонимы. Так вот я для тебя Андрей Пельмин. А ты для меня… ― он назвал мое имя и фамилию.

―Да, согласен, ― ответил я.

―Профессия, наша профессия делает человека значимым, необходимости нет выкладывать подробности о себе в беседах. Они в книгах. Интересно ― читай, не ленись. Все найдешь. Правильно, я говорю? ― спросил мой гость.

―Правильно! Но, я тут новичок, недавно только приставлен Иваном Сергеевичем к делу, и многое хотел бы знать. Вот, не так давно ходил в гости к Федору Михайловичу. Представить себе не мог, что когда-нибудь смогу, побывать у самого Достоевского, у…, ― но докончить предложение не успел, меня тут же перехватил Андрей и продолжил: ― У этого пиита «униженных и оскорбленных» или, как еще о нем говорят, писателя невротиков и психопатов или … ― он замолчал, потом откашлялся и, взглянув на меня, тут же закончил свою речь: ― Федор Михайлович хороший человек, я его обижать не собираюсь. Эти, только что приведенные  слова о нем, не мои. ― Уж не Ивана Сергеевича, подумал я. ― Ты тоже должен быть готовым услышать о себе много хорошего и плохого. Правда, это все в будущем. Нас писателей никогда не жалели, ни коллеги, не читатели, ― сказал Пельмин, ― и знай, не будут жалеть! ― Ну, да ладно. Ты от меня, что хотел услышать: «здесь на этой ступени существования мира ― это? Это, знаю, ― и Андрей похлопал меня по плечу. ― Мне импонирует виртуальный мир. Ты, если когда-нибудь что-то мое из последних книг читал, то мог заметить, что темы для них я черпал, находясь вот здесь, да и продолжаю…, ― Андрей повел вокруг себя рукой, ― я часто нахожу их среди нашей пишущей братии. Люди неординарные. Ты тоже скоро освоишься, и будешь иметь возможность черпать здесь информацию. ― Помолчал и вытолкнул: ― Это на свое усмотрение… ― Я не дал договорить и спросил:

―Граф Толстой, здешний? Он никуда не отправ…

―Да, нет, я могу тебя с ним познакомить. Интересный человек. Его жена Софья Андреевна давно рвется в Рай, а он, нет, вот и куролесит здесь на втором уровне. Дыму такого напустил…

― «Дым», «Дым» ― это же роман Тургенева.

―Да дался тебе этот Тургенев. Нечего тебе Ивана Сергеевича зазря поминать. Я же с тобой говорю о Льве. Лев, понимаешь кто это? Он не побоялся рассориться с церковью еще там в нашем мире. Памятник Пушкину ставили, так не поехал, отказался из-за боязни показаться в свете, чтобы не было лишних вопросов. Посредники между ним и Богом ему, видите ли, не нужны. Он напрямую желает общаться, ― помолчал и резко выдал: ― Они мне тоже не нравятся! Да и еще. У него огромно желание познать, нет, я не так выразился, охватить всю вселенную и ощутить себя в ней и над нею, это будет то, что надо, ― закончил свою мысль Пельмин и в знак подтверждения его слов раздался резкий голос самого графа:

―Андрей, ты правильно сказал, правильно: «ощутить себя в ней ― вселенной и над нею». ― Я вздрогнул. Было отчего. Один из значимых политиков двадцатого века потрясатель мира, сказал о нем: «Какой матерый человечище! Вот это, батенька, художник...» ― И вот этот батенька вдруг откликнулся, то есть неожиданно дал о себе знать и тут же исчез. Мои слова: «Лев Николаевич! Лев Николаевич…» ― я желал продолжить общение, упали словно в пропасть, не найдя никакого отклика.

―Не пытайся его остановить. Он уже далеко, ― сказал Пельмин. ― У него как у всех нас писателей на этой ступени существования есть своя база: «Ясная поляна». Он там находится. Будет желание, посети старика. ― Я кивнул головой и переключился на творчество собеседника. Мне было интересно одно его произведение, о всемирной пустоте, наделавшее много шума среди читающей братии и я, для того чтобы уяснить для себя некоторые моменты, спросил:

―Андрей, а дом,  дом, ― я не знал, как его обозвать, чтобы не обидеть писателя, задумался, подбирая нужное слово, и Пельмин меня опередил: ― Дурдом, самый, что ни на есть обычный дурдом и герой в нем.

―Да, дурдом, и герой в нем ― это все для того, чтобы не шокировать своих читателей описаниями картин этого вот мира, ― я повел рукой. ― Ты же о нем пишешь. Иначе причем тут пустота…

―Пустота ― это Рай. Их этих садов Эдема превеликое множество, У каждой пары: Адама и Евы, он индивидуальный. ― Андрей сделал паузу и, улыбнувшись, сказал: ― На Камчатке есть долина гейзеров, а тут представляешь райская долина. В свой Рай нужно еще попасть, а затем устав от него еще и согрешить…

―Ты имеешь в виду, что  супруга должна отреагировать на подмигивания змея и, соблазненная им, уговорить Адама сорвать запретный плод манго, затем этот плод должен быть съеден, так?

―Это частный случай. У каждой пары: Адама и Евы грех свой особый и не обязательно это должен быть плод. Словом должен быть грех, а уж после того, когда грех совершен, душа мужчины и женщины снова попадают на первый уровень существования. И неизвестно где они могут оказаться. Один мой знакомый нашел себе жену в Америке. Даже неженатые или же незамужние люди находят в первом случае свою Еву, во втором ― Адама. Это может быть девочка из пятого класса или же мальчик, мелькнувший по жизни и куда-то исчезнувший. Ничего не поделаешь: у каждого своя судьба, своя пустота. Она эта пустота беспредельна ― не имеет границ. О ней ― пустоте можно фантазировать до бесконечности, и я даю волю мыслям, опираясь на свой интеллект. Ты, при желании тоже можешь проявить себя на этом поприще. Дерзай, осваивай пустоту!

―А что такое Ад? ― спросил я у Пельмина.

―Ад ―это Нирвана. Тебе разве об этом не говорил Иван Сергеевич? Это полное освобождение. Ноль эмоций. Ноль фантазий. Мне сейчас трудно судить, я не знаю, что выберу в будущем, перебравшись полностью в виртуальный мир ― на вторую ступень существования и пресытившись ею. Здесь можно находиться сколь угодно долго. Зависит все от значимости земного пути человека. У простых людей и души простые ― они надолго не задерживаются. Фьють и в Эдеме. Их виртуальная оболочка, что нательное белье едва хватает ее на сорок дней, сгнило и все, а вот гении добра и зла могут здесь на второй ступени находиться бесконечно долго. Это зависит от их желаний, да и не только, поэтому многие из известных людей не торопятся уходить. Рядом всегда можно найти интересного собеседника. Да хотя бы взять того же графа Льва Николаевича Толстого, он на мои первые слова, едва я только начал о нем писать, откликнулся. Словно ждал этого момента. Прошло время, и я его нашел, познакомился… «Ясная поляна» теперь для меня, что второй дом. Я часто там бываю.

Мне было интересно с Андреем Пельминым. Я, в разговоре с ним не замечал секунд, минут, часов. Он также как и я, единожды оказавшись здесь, больше не желал покидать этот мир и по возможности занимался своими персонажами. Они, эти, его персонажи могли находиться не только на первой ступени жизни, но и на второй ― просто существовать. Для этого достаточно было его участия.

―Ты, не сиди здесь в своем «тереме» ― башне, не замыкайся, хотя вид преотличный, заводи друзей. Федор Михайлович звал тебя?

―Да, ― ответил я. ― Он и сейчас стучится ко мне в голову. У него есть ко мне какое-то новое дело.

―Ну вот, обязательно посети старика, постарайся найти что-то общее для продолжения знакомства. Ну, например, предложи ему в рулетку поиграть. Он же игрок, ― взглянул на меня и продолжил: ― Ты, что не знал?

―Да знал, но он ведь однажды раз и навсегда дал себе зарок не посещать казино.

―Ну и что. Когда это было и где, на первом уровне, а здесь на втором ― он зарока не давал. Если хочешь знать у него здесь, в усадьбе есть игральный автомат, и он на досуге балуется. Вот русская душа, не то, что твой наставник Иван Сергеевич Тургенев. Думаешь, отчего Федор Михайлович играл в Баден-Бадене, запросто так, от нечего делать?  Денег ведь у него особо и не было. Так вот, от лени. Русский человек не любит работать. Ему бы на дороге деньги найти или же случайно выиграть. Федор Михайлович брал под ненаписанную книгу деньги ― аванс и проигрывал весь в рулетку. На что он надеялся? Отыграться и отдать деньги редактору, чтобы «не париться» над чистыми листами. Их ведь нужно правильно «замарать». Но отыграться у него не получалось и приходилось писать. А писал он как? Думаешь, он корпел над бумагой, нет, надиктовывал текст Анне Григорьевне, то есть использовал то, что в каждом русском человеке заложено от природы, ― способность придумывать. Слышал его пословицу: «Русский думками богат?».

―Слышал! Мне о ней Федор Михайлович говорил. Да и еще, он говорил, что по жизни русский и дурак синонимы.

―Ну, ты понял, о чем я говорю. Федор Михайлович свой человек, держись за него. ― Андрей Пельмин помолчал, затем, бросив на меня взгляд, сказал: ― Ну, заглянешь к нему, а после, я думаю, ты и у меня побудешь, поглядишь, чем я занимаюсь. Да и еще у тебя уже появились герои. Веди их по тропе существования. Скрупулезно разбирайся в их судьбах. Не торопись. Чем больше у тебя будет желающих отправиться в Рай, тем больше шансов прижиться в этом мире, посещать его, находиться в нем и вести при этом обычную жизнь простого человека.

Я предложил Андрею Пельмину присесть за небольшой столик у окна и отобедать. Он хитро взглянул на меня и согласился:

―Мне интересно. Я давно не был на «Седьмом небе», думаю, что у тебя здесь так же как когда-то было в советское время, можно полакомиться жульеном с шампиньонами, а еще мы за время обеда совершим полный круг, так?

―Да все это есть. Пол вращается. Да вот, смотри, опля, ― я щелкнул пальцами, и началось движение.  Мы уселись за столик. Он появился у нас за спинами после согласия моего товарища покушать. Конечно, весь этот комплексный обед отличный от обеда в заводской столовой или же студенческой, был иллюзорным, но он позволил нам продолжить разговор и наговориться вдосталь.

―Я, порой перед тем, как что-то описать в своей новой книге, мне не в полной мере известное, ― сказал Пельмин, ― разыгрываю, ― для наглядности ставлю сцену. Здесь это позволительно, в тоже время, сделать куда как проще. Героев ― персонажей участвовать предостаточно. Да ты и сам скоро это поймешь, стоит тебе раз-другой что-нибудь попробовать и вот ты уже не только писатель, но и режиссер. ― Мой собеседник поерзал на стуле, пытаясь устроиться поудобнее, и продолжил: ― Не знаешь, отчего Иван Сергеевич вдруг, вырвался в отпуск? ― сделал паузу и сам ответил: ― Я думаю, занят на съемках ленты о немом крестьянине и собачке по одной из своих книг. Он окончательно перебрался на вторую ступень существования: умер в 1883 году и теперь в нашем мире печататься не может, лишь только влиять при выпуске издания книги, той или иной картины по вышедшим когда-то произведениям. Да и при постановке спектаклей иногда нет-нет и покажет свое не согласие, затарахтев барабашкой за занавесом. На втором уровне существования ему нравится, а вот Федор Михайлович тот бы давно уже был в Раю, но как говорят: «Рад бы в Рай, да грехи не пускают» ― ему не дает покоя то обстоятельство, что жизнь пошла по наихудшему из вариантов им предсказанных. Он отметил плохие стороны ― бесовские черты в характере людей и предупреждал их, для того чтобы не поддаться Сатане, советовал почитать Бога, а люди не вняли классику. Ладно, русский народ выиграл в войне с фашизмом, казалось ну вот и все, так нет: нашелся правитель Губачев и, занявшись реформированием, неумелыми своими действиями все испортил. Низвергнул страну в тартарары. Он, породил неимоверное богатство в карманах у одних и огромную нищету у других людей, но это еще не все, он  разрушил огромную страну территориально, тем самым, создав условия для ненависти и междоусобной борьбы народов, некогда живших вместе, ― посеял семена фашизма.

Расположившись вместе с Андреем Пельминым за столиком, я был вынужден подобно Федору Михайловичу привлечь для нашего обслуживания официантку. В качестве нее я выбрал Оксану Игоревну. Мне было неудобно привлекать Ирину Павловну, не того разряда, да и возраста была эта женщина. Она и ее муж могли быть лишь только посетителями. А раз так, я взглянул на товарища и, получив от него: «добро» ― кивок головой решил пригласить в ресторан и их. Чего не сделаешь для создания настроения культурного времяпровождения.

Затем я щелкнул пальцами: пожилые люди поднялись со своих мест, забравшись в лифт добрались до нужного этажа, прошлись вдоль стеклянных окон и, выбрав один из столиков, устроились за ним, после чего в ожидании обеда стали обсуждать что-то свое, семейное.

До нас доносились их слова. Из отдельных понятых нами отрывочных фраз стало ясно: они говорили о сыне ― «Пончике». Это им была недовольна Оксана и от незнания с кем имеет дело, с неподдельной злостью высказалась об их нем  сыночке во время прогулки. Алексей Григорьевич тоже «прошелся», но он на момент перехода на вторую ступень, жизнь свою устроил и был не так агрессивен к нему.

Я взял со стола салфетку, свернутую пирамидой, развернул и бросил ее на колени, тоже проделал и мой гость Андрей. Затем, он посмотрел на меня и вдруг сказал:

―Давно я не был на «Седьмом небе», давно. Оттого и дал согласие на твое предложение. Правда, мне здесь не все нравиться. Измени обслуживание. Пусть нам обед принесет девушка, ― Пельмин взглядом показал на Оксану Игоревну Козырь, ― которую ты наметил, но затем вызови ее молодого человека. Она же здесь не одна? Я чувствую. За ним она тоже пусть поухаживает, и после присядет рядом к столу. Когда они еще смогут вот так запросто побывать на «Седьмом небе». В наше далекое время и то трудно было попасть в этот ресторан. Сейчас его вообще нет ― сгорел…

―А кто поухаживает за четой пожилых людей? ― спросил я.

―Кто-кто? ― вопросительно переспросил Пельмин и тут же выдал: ― Я думаю, что женщина сама легко справиться с ролью официантки. Им прислуга ни к чему. ― Затем мой собеседник внимательно осмотрел мужчину и сказал: ― Мне пожилой человек напоминает одного молодого из компании ребят «шоковой терапии», недавно ушедшего…

―Ну, да потому что он, отец Егора Гадая, ― без задержки выпалил я. ― А рядом с ним мать этого реформатора.

―Так-так, понятно,  ― сказал мой собеседник, и умолк в раздумье. Я тут же отдал мысленные распоряжения женщинам ― Оксане Игоревне и Ирине Павловне, после чего попытался перевести разговор на Федора Михайловича Достоевского, своего соседа.

―Андрей, но ведь еще в пору царствования… ― я назвал имя самодержца Российской империи, ― что-то похожее на фашизм уже существовало. Межнациональные распри не были экзотическим явлением. Случались погромы. Царизм для отражения ударов народа от себя настраивал нации друг против друга. Высокомерие и чванство людей богатых над обычными: ― «униженными и оскорбленными», как сказал классик ― дало идею о «сверхчеловеке». Лишь только при Советской власти в условиях определенного достатка и такого же ― определенного равенства для всех людей в стране удалось изменить ситуацию и достигнуть национального спокойствия…

―Да, ты прав! Мы за годы Советской власти научились понимать, что СССР ― страна не только для русских, но и …― мой собеседник принялся перечислять нации. ― А сейчас любой русский нищий вправе сказать этим, еще более обездоленным нациям: «Вы отделились, ну вот и живите у себя на родине, нечего лезть к нам ― забирать у нас последнюю работу», хотя они-то не отделялись ― это Губачев, Ецин, Кравчик, Шушевич и другие товарищи, хотя какие они товарищи? ― авантюристы, конъюнктурщики нового мира, преследуя свои корыстные цели, по живому разъединили нас. Им этим разъединителям сейчас хорошо. Даже Губачев и тот, попытавшись снова пролезть во власть и, получив по морде от одного из избирателей неплохо устроился: создал свой фонд, получает на его счет «серебряники» и тратит их в свое удовольствие, живя в Германии. ― Андрей Пельмин задумался, я тоже.

―Ну, ладно, мне пора. Времени для разговоров у нас еще будет достаточно, ― сказал мой собеседник,  поднимаясь.  Я тоже встал и, взглянув на стол, сказал:

―Андрей, ну ты же не притронулся…

―А, жульен из шампиньонов? ― он показал рукой на пустую посудину. ― Чистенько! ― Я улыбнулся. Материально ни я, ни он не насытились, но эмоционально что-то мы от обеда приобрели, грех было жаловаться.

Во время расставания, Андрей Пельмин, пожимая мне руку, сказал о Егоре, сыне Гадаевых:

― Конъюнктурщик, этот их отпрыск, «любитель шоковой терапии», да и его дед может тоже был таким. Хотя там есть и романтика. Молодой, четырнадцати лет от роду, не мог же он думать лишь об одном положении. Положение ― это старость… Правда, желания забраться «наверх» в нем все же преобладали. Я, будет время, пройдусь и по нему. Об одном легендарном полководце я написал, может, ты читал?

― Да, и скажу больше: я служил под началом его сына генерала. Он любил проверять посты, так говорили солдаты…

Андрей Пельмин помолчал, ни чего не ответил, забираясь в лифт, не удержался: ― Этого Егорку молодца, да сюда бы, чтобы посмотрел на муки родителей, да и Ецина неплохо мордой ткнуть! Он где-то здесь крутиться: писатели перебрасывают его, словно футбольный мячик с одного места в другое. ― У меня мелькнула мысль, что возможно этот самый Егорка находился в ведении моего собеседника, хотя я мог и ошибаться, поэтому ничего не сказал, лишь кивнул в ответ головой.  Андрей уловил мои мысли, но тоже смолчал. Пусть все идет, как идет. Я сейчас возьму Оксану Игоревну и пойду к Федору Михайловичу. Он хочет ей и Лидии Сергеевне ― женщине, которую ему я отдал раньше, учинить очную ставку. Вызов Федора Михайловича был не случаен, он заполучил в свое распоряжение хохла или молдаванина, виновника в гибели этих двух женщин. Классик все сделает, чтобы разобраться в истоках возникновения ненависти на самом низшем уровне и найдет нити, ведущие к людям, забравшимся на вершину власти, которым фашизм на руку. Непредумышленное убийство женщин, совершенное хохлом или может молдаванином станет убийством жертвенным, давно задуманным «рулевыми» страны, так как они, занявшись реформированием огромного государства, посеяли семена алчности, убрав препоны, сдерживающие людей, от обогащения любым способом.  Им, для своего обогащения, необходимы люди, презираемые, низшего сорта, для того чтобы за работу в рабских условиях платить копейки и еще чувствовать себя благодетелями. Я отчего-то не удержался и смачно плюнул, словно скверну низвергнув из себя, а затем принялся растирать  свой плевок ногой.

―Вот они эти благодетели, вот они где…

―Ну, давай, пока. До встречи! ― крикнул мне мой новый знакомый и исчез. Будто его и не было. Такова жизнь на втором уровне существования. Многое, что здесь происходит, будто в тумане и на бегу или в киселе из которого пытаешься выбраться и не можешь, что только для этого не делаешь: на одном месте перебираешь подобно мухе лапками. Толку никакого. А если что и произошло, то попробуй, вспомни, когда было и было ли на самом деле. Здесь нет ничего реального ― на то он и виртуальный мир.