Буду за тебя молиться

Шли тяжелые дни. За время лечения я очень сильно сбавил в весе, находясь в первой больнице, из-за того, что не мог жевать; и потерял ни один килограмм во второй, так как мне «завязали» челюсти ― иначе сделали шинирование.

Шины поставить ― это не брегеты. С ними проблем покушать нет, открывать рот можно, пережевывать пищу тоже, а то, что они выглядят не очень красиво и сдерживают вас, не дают возможности где-нибудь в обществе вести яркий эмоциональный разговор,  при случае оскалится в улыбке, так это пустяки. Тому, кто не носил шины меня не понять.

Находясь в первой больнице, мне питаться было намного легче, чем в той, другой, куда я был доставлен племянницей для прохождения дальнейшего лечения. Там у меня была возможность, набрав полную столовую ложку пищи, забросить ее в рот, предварительно опустив нижнюю челюсть, затем, подняв ее, проглотить.

Еду мне доставляли к постели. Нянечка приходила и называла меню, а я из перечисленных блюд выбирал то, которое был в состоянии осилить. На завтрак готовили манную кашу или же овсяную. С кашами я справлялся без проблем. Весь обед отправить в свой постоянно урчащий желудок мне было трудно. От ужина часто отказывался, ничего подходящего не было. Ребята по палате давали мне кипяток, и я заваривал себе бульоны, чай или же кофе.

На новом месте, мне приходилось поглощать пищу через естественные щели в челюстях, образовавшиеся при ДТП. При ударе об руль я лишился отдельных зубов. Через них я ее просто всасывал, вначале из кружки, а затем из пол-литровой банки: в нее больше входило. Мне ее дала одна из раздатчиц ― сердобольная пожилая женщина. Эта самая женщина предлагала мне и трубочку, но я  от нее отчего-то отказался.

Принимать пищу, мы ходили в специальное помещение, где производилась ее раздача, и где можно было присесть за стол. Однако столов было немного и из-за наплыва больных их попросту не хватало. Я этим пользовался и, получив питание, уходил к себе в палату, чтобы не портить аппетит больным, не имеющим моего диагноза и использующим для принятия пищи ложки и вилки.

Моя палата была двухместной. Тут мне несказанно повезло, при поступлении в больницу я в коридоре неожиданно столкнулся со своим знакомым земляком. Это был Иван Сергеевич, человек очень похожий на Ивана Сергеевича Тургенева. Я ему однажды в Москве помог в книжном магазине. Он, увидев меня от изумления, просто подпрыгнул, возможно, инсценировал восторг, судить о том я не мог.

―Молодой человек, да никак это снова вы? ― воскликнул мой земляк. ― Вас просто не узнать. Что случилось? ―  и уставился на меня.

Как мог я объяснил ему свое положение. Он, выразив мне сочувствие, в свою очередь рассказал о своем злоключении. Я бы написал: хлопая глазами, но это было не так: один из них был закрыт: ― Вот из-за него попал в больницу, ― сказал Иван Сергеевич и указал на глаз пальцем: ― Нарыв неожиданно вскочил. Для путешественника это серьезная проблема. Я не зря испугался. Вытребовал одну из лучших больниц в живописном месте ― в  «Соловьях». Вы знаете, что это место называют «Соловьи»? ― Я кивнул головой, после чего мой знакомый взял меня за руку и, оповестив медсестру, отвел в свою палату.

―Тут у меня есть кое-какие связи, ― сказал мой земляк. ― Я вас сейчас устрою. Жалеть не будите. Вот так. ― Он постоянно всплескивал руками и ужасался тому, что сталось с моим лицом. Я, было, дернулся подойти к раковине, над которой висело зеркало, чтобы взглянуть на себя, но Иван Сергеевич тут же остановил меня:

―Не вздумайте Семен Владимирович заглядывать в зеркало, это сейчас вам делать незачем. ― Я не смотрел. Так как это самое зеркало, после моего похода к главврачу и оформления за собой места в палате Ивана Сергеевича, неожиданно пропало. Не знаю, появилось ли оно после моей выписки? Но это для меня теперь значения не имеет. При желании я мог любоваться зимними пейзажами: смотреть в окно на зеленые ели и сосны на лапах, которых громоздились огромные шапки снега. Они мне напоминали медицинскую вату и когда налетали ветры и срывали снег, я радовался.

Благодаря Ивану Сергеевичу я неплохо устроился: в помещении было тихо и спокойно, да и пищу я мог себе позволить принимать с удобствами. Он меня не стеснял, кушал в специальном помещении за столом, я в палате над раковиной неторопливо сосал свой завтрак, обед или же ужин, блюда,  взбитые блендером, для больных, таких как я.

«Перевязанных» в нашем отделении было немного ― человека три-четыре, не подсчитывал. И все они подобно мне пытались укрыться от посторонних глаз. Правда, это не всем удавалось.

Иван Сергеевич не относился к моей группе больных. Пищу, он получал обычную. Иногда, я с завистью посматривал на котлету с гречкой, отварную  курицу с рисом или же рыбу с картофелем. Жиденькое пюре или суп он и был суп, ― положительных эмоций у меня не вызывал. Еда давалась мне нелегко ― застревала в зубах, проблем не было лишь только с чаем. Даже таблетку и ту мне приходилось разбивать в кружке ложкой до состояния порошка и, засыпав его под губу запивать водой.

Завтрак, обед, ужин ― это было не все. Раза два меня посетила племянница Людмила и натащила всевозможной еды. Людмила не знала, требуемую консистенцию пищи, и ее супы я одолевал подобно прыгуну, берущему чрезмерную высоту ―  с большим трудом, а вот куриные бульоны были кстати. Они основательно поддерживали мой слабеющий организм. Раньше я хотел похудеть и вот дождался момента ― процесс потери веса шел быстрыми темпами. Правда, в конкретном случае я не знал радоваться мне или же огорчаться. Иван Сергеевич, глядя на меня, говорил:

―Терпите, Семен Владимирович, терпите. Процесс сращивания костей идет. Время не стоит на месте. День уходит за днем. Вы считайте эти самые дни, не пропуская ни одного. Отправной точкой для вас пусть будет момент операции.

―Да, вы правы, мне непременно нужно считать дни, ― промычал я. ― Это на меня будет действовать успокаивающе. Хотя бы оттого, что этих дней ― моего нахождения в перевязанном состоянии будет становиться все меньше и меньше и наступит знаменательный момент, когда шины, наконец, снимут.

―Вот-вот!

Наговориться мне удалось со своим земляком лишь только в первый день прибытия в больницу. Я не утерпел и тут же при встрече поинтересовался:

―Иван Сергеевич, вы там, в Москве в книжном магазине что-нибудь стоящее приобрели?

―Нет, Семен Владимирович, ― ответил он, ― хотя все полки заставлены «под завязку». Знаете, при переизданиях русских классиков из книг, я так понимаю, убрали не только букву «ять», но и еще что-то…

―Так вам нужно было тогда съездить в самую главную библиотеку имени Ленина. Есть даже станция метро с ее названием, ― сказал я и, заметив заинтересованный взгляд своего собеседника, сообщил ему: ― Для этого необходимо было проехаться по известной уже зеленой ветке до станции: «Сретенский бульвар», а затем сделать переход на станцию: «Чистые пруды»… ― В этот момент мой земляк очень уж был похож на Тургенева и я не удержался, ― бес попутал:  ― Иван Сергеевич, ― сказал я, ― ни в коем случае не перепутайте: на станцию «Чистые пруды», другой переход на «Тургеневскую», иначе вы заедите не туда… ― и внимательно посмотрел на рослого мужчину. Он опустил глаза, и тут меня позвала медсестра. Она потребовала отправиться с нею в кабинет хирурга.

То, что  наша встреча в Москве была мимолетной, ничего не значило, здесь в больнице мы почувствовали себя как добрые старые знакомые. Я смотрел на Ивана Сергеевича, земляка, отчего-то очень похожего на своего наставника писателя Тургенева и ждал момента, когда он вдруг улыбнувшись, откроется мне:

―Семен Владимирович, неужели вы меня не признаете? Это же я, автор известного вам «Дворянского гнезда» и многих других книг, которые вы читали в детстве, изучали в школе и любили в юности. Посмотрите на меня внимательно?  Неужели не узнаете? ― Но ничего подобного не случалось, и я был вынужден принимать Ивана Сергеевича за того, кем он себя выдавал ― моего земляка. Даже мои внезапные энергетические порывы ничего не давали, вспыхнувшие глаза, точнее глаз моего соседа неожиданно гас. Он опускал голову вниз и торопился укрыться, спрятаться от меня ― уходил в процедурную комнату или же еще куда-нибудь, чтобы только не оставаться со мной наедине.

―Хоть бы бороду сбрил, мне бы было легче воспринимать его как земляка, а не известного миру писателя, ― шептал я сам себе.

Шли дни. Иван Сергеевич, для того чтобы время лечения в больнице бежало быстрее, рассказывал мне истории, привезенные из своих поездок. Картины проступали из марева, пелены и я их делал для себя контрастными и зримыми.

―Дым, дым, дым! ― он застилает мое сознание, ― промычал я земляку и он утвердительно кивнул мне головой.

―Терпите, Семен Владимирович, терпите, ― сказал однажды человек похожий на Тургенева и побежал выписываться из больницы, при этом крепко пожал мне на прощание руку. И тут же следом за Иваном Сергеевичем стали готовить к выписке и меня. Долго держать здесь никто никого не собирался. Восемь дней и шуруй, хоть на улицу.

За время нахождения в одной и другой больницах мне искололи известную часть туловища чуть ниже спины во избежание заражения организма, так как воспалительный процесс не прекращался, напичкали таблетками, сделали рентген головы, затем челюстно-лицевой части, проконсультировали, как себя вести и когда можно снять шины, дали выписки и отправили восвояси.

За мной приехал сын Людмилы на своей «семерке» и отвез меня в Дятиново. Мне в коей мере представилась возможность день-два погостить у родственников.

Находясь в Дятиново, я отправил факсом выписку из больницы в ГИБДД Брянска, для рассмотрения своего дела о дорожно-транспортном происшествии. Затем я осмотрел свою «Ласточку» ― она стояла в гараже по месту работы сына Людмилы, Александра, а еще съездил с ним на железнодорожный вокзал за билетом. Жена собиралась приехать вместе с дочерью и ее новым спутником Юрием Александровичем на автомобиле и забрать меня, но я отказался, не хотел их «напрягать» ― они все работали, а еще погода была неустойчивой: морозы сменялись оттепелями. Меня вполне устраивал комфортабельный поезд: Брест―Москва.

Проводить меня на поезд вызвался муж моей родственницы Борис Иванович.

Состав стоял две минуты, и я чуть было не остался. Заскочил в последний момент в вагон, а Борис Иванович забросил в него сумку, махнул мне рукой и я отправился в Москву.

За время посадки я ощутил неудобство: моя челюсть остро реагировала на холод, после определил, что и на тепло тоже.

У меня в вагоне взяли билет проверили его и выдали белье, которое я тут же использовал, застелив полку, улегся. Мне, пришлось долго отогреваться, прежде чем моя челюсть успокоилась, скоро я заснул, не замечая остановок за окном вагона и суеты, заходивших и покидающих вагон пассажиров ― моя станция была конечной, беспокоиться не было нужды.

Поезд прибыл в столицу в середине дня. Меня на перроне встретил Юрий Александрович. Он по поручению дочери приехал на Белорусский вокзал, нашел мой поезд и вагон. У меня вещей было немного ― одна сумка, но друг дочери настоял на том, чтобы я отдал ее ему и повел к припаркованному на соседней улице автомобилю. «Мазда» стояла в запретной зоне, и оттого Юрий Александрович торопился. Я после долгого лежания в больницах едва поспевал за ним.

Наконец мы забрались в машину, Юрий Александрович взялся за руль и я тут же успокоился. По дороге домой он принялся рассказывать о себе. Парень учился в институте, получал второе образование ― экономическое, а еще подрабатывал в одной фирме, занимавшейся установкой кондиционеров.

―Знаете, Семен Владимирович, все было хорошо, но случилась беда. Мой директор разбился на автомобиле. Его мать Наталья Алексеевна просит меня взять руководство фирмой на себя. Я ведь у Алексея Григорьевича был доверенным лицом. Не знаю, что и делать. Мне же учиться нужно, я еще только три курса окончил.

В беседе с Юрием Александровичем промелькнуло имя директора фирмы. Оно совпадало с именем моего подопечного, я обратил на это внимание, желал расспросить у друга дочери, но что-то помешало: мысль мелькнула и ушла, мы подъехали к дому.

Юрий Александрович не стал подниматься со мной в квартиру, подождал, когда я выйду из машины, попрощался и уехал. Друг дочери торопился на работу, нужно было вместе с Натальей Алексеевной матерью, погибшего бизнесмена, разбираться в бумагах, «да и в институт не мешало заглянуть: защитить очередную «лабораторку», ― сказал парень. Я пожал ему руку, и мы расстались.

Дома, едва я разделся, и едва прошел в комнату, зазвонил телефон. На связи была Светлана ― жена.

―Привет. У меня тут перерыв. Ты дома? Как добрался? Тебя встретил Юрий Александрович?

―Да, встретил. Уже, дома! Все хорошо! ― ответил я. ― Правда, ему пришлось минут двадцать ожидать поезд. Неудачно подсчитали прибытие. Ошиблись, оттого он даже не зашел, сразу же уехал. Вот так!

―Ну, ладно! Я там приготовила тебе покушать супчик, не знаю, хорош он или нет? Наверное, нужно блендер покупать. Давай, пока, до вечера. Приеду, пораньше, тогда и поговорим.

Мне тяжело было говорить сквозь зубы. Необходима была некоторая подготовка. Иногда получалось внятно, например, после полоскания рта и плохо, если от меня требовали ответа во время еды или же по окончанию трапезы, без профилактических действий. Еще, со связанными зубами, мне приходилось зевать, кашлять, чихать. Это делать было нелегко. Я придерживал челюсти рукой из-за боязни, что резкие неконтролируемые движения могут причинить мне боль, да и не только ― усугубить мое положение. Нужно было приспособиться. Одно было хорошо, ― здесь я был у себя дома. Вспоминая земляка Ивана Сергеевича, я считал дни и рисовал в голове день снятия шин.

Я, бросил в угол прихожей вещи, огляделся, дома не был около трех недель, а казалось вечность. Немного побродив по комнатам, я отправился на кухню, поел и затем только запустил компьютер: мелькнула мысль выйти в Интернет и отправить сообщение Ивану Сергеевичу, что если мне все это приснилось.

Для выяснения было достаточно минуты. То, что было, было,  иначе бы не соединился со своим работодателем, если быть точным ― коллегой. Он, правда, тут же предложил мне воспользоваться «аськой» ― программой, работающей по схеме: вопрос ― ответ, так как электронная почта требовала большего времени. Я не преминул откликнуться и отправил ему свой номер. Мы пообщались минут десять в «аське», ― необходимости особой не было. У нас была возможность обращаться друг к другу напрямую. Иван Сергеевич дал мне наставления на будущее. Я должен был обязательно побывать в своей «Останкинской башне». Для этого мне необходимо было освоить новый маршрут иначе по прошествии какого-то времени «астральная тропа» не определившись, станет не доступной и тогда придется добираться до своей башни через Брянск или же Дятиново, то есть те «точки», которые однажды я обозначил.

―Тебе не следует пасовать. Ложись на диван или в постель, закрой глаза, расслабься, мышцы должны быть не напряжены и представь одного из своих героев, затем, делаешь мысленный рывок, ― движение началось. Управлять собою, ты знаешь, как, не раз перемещался. ― Я тут же внял его словам и посетил свою «Останкинскую» башню. Лифт быстро поднял меня на высоту. Неторопливо, я обошел по кругу «свое седьмое небо» ― рабочий «кабинет», вглядываясь в дымку горизонта, услышал голос Ивана Сергеевича. Мой наставник приглашал меня посетить его апартаменты. Я тут же забрался в лифт, но прежде чем покинуть свою резиденцию навестил Тимура Аркадиевича и Ирину Павловну Гадаевых, затем Алексея Григорьевича Коколева и Оксану Игоревну Козырь. У девушки из кармана куртки выглядывал уголок конверта. Парень и девушка находились в состоянии покоя. Я не стал их беспокоить, развернулся подобно солдату на месте и отправился навстречу в усадьбу Ивана Сергеевича.

Дорога мне была неизвестна, хотя раньше, в молодости я бывал в усадьбе и не раз: ездил вместе с экскурсиями на туристических комфортабельных венгерских автобусах «Икарус». Но то время давно прошло, а сейчас, оглядывая просторы, я ничего не узнавал, будто смотрел глазами Ивана Сергеевича. Природа была другой. Деревья, кусты, травы меняли облик местности, а значит и восприятия поместья. На лицо были отличия, так как еще в начале двадцатого века многие постройки семьи писателя основательно пострадали от пожара или же выгорели совсем, отрадно сознавать то, что большое количество вещей, принадлежащих знатной фамилии, было вывезено и оттого только и сохранилось. Правда, из-за конструктивных неточностей при воссоздании памятника пусть и незначительных при наложении, сохранившегося в голове «слайда», и той картинки, которую я в настоящее время лицезрел, наблюдался некоторый диссонанс.

Я неторопливо прошелся по липовой аллее приблизился к оригинальному изогнутому зданию с резными узорчатыми верандами, крылечками, обвитыми плющом с маленькими окошками мезонина и анфиладой комнат, пытаясь снаружи заглянуть в их внутреннее убранство. Весь облик дома воздействовал на меня, помогая проникнуться духом старого времени. Для этого мне достаточно было находиться рядом. Я стоял и чего-то ждал, не понимая возникшей задержки. До меня дошло, когда откуда-то со стороны вышел мой коллега Иван Сергеевич в одежде охотника с ружьем за плечом.

―Здравствуйте Семен Владимирович, ― поприветствовал меня мой наставник. ― А я вот на охоте был, прошелся немного с ружьишком в окрестностях речки Исты… ― Понятное дело, у Ивана Сергеевича многое из написанного работало само по себе, правда, необходимо было это написанное проверять. Я думаю, он и на Жиздре успел побывать, бросил взгляд на Бежин луг, посетив деревенских ребят в ночном, прикорнул где-нибудь в укромном месте в лесу и подслушал разговор влюбленной крестьянки и зазнавшегося приказчика, да и еще многое сделал. Такая расторопность Тургенева была вызвана тем, что у него все было запущено и работало, одно сочинение не мешало другому: персонажи  не перекрещивались, да и территориально действия развивались бес препятствий. Чего не могло быть у меня. Я вправе был запустить что-то одно, для того чтобы запустить другое свое сочинение, мне необходимо было остановить работавшее. Это было связано с временными нестыковками, да и с тем, что одни и те же персонажи у меня участвовали во многих произведениях. Я, усевшись за написание новой книги, порой даже имена не менял, оставлял прежние, лишь дополняя их характеры и насыщая свои вещи новыми событиями. Мои герои, что те самоцветы блистали всеми цветами радуги.  На них было, выражаясь словами матери, любо дорого посмотреть.

―Заходите, заходите, ― сказал мой наставник и жестом руки показал на дверь. Я неторопливо вошел вовнутрь. Писатель следом, тут же в прихожей переодевшись, он по-хозяйски принялся знакомить меня с обстановкой комнат в которой не последнее место занимала мебель, являющая собой лучшие образцы работы русских и иностранных мастеров восемнадцатого ― первой половины девятнадцатого веков. Некоторые из ее экземпляров, как я заметил, являлись редчайшими произведениями прикладного искусства, выполненного в стиле «Ампир», и удивили меня скромностью и изяществом линий. Солнце, заглядывающее в пространство комнат, наполняло их светом и теплом красного дерева и карельской березы, из которой были изготовлены все эти шедевры. Что еще ― было ощущение домашнего уюта, возможно, по причине мерно тикающих старинных английских часов.

―Они не простые, ― заметив мое любопытство, сказал Иван Сергеевич. ― Каждые полчаса тишина нарушается мелодичным звоном. ― Мы прошли в гостиную. На своем прежнем месте стоял огромный уютный диван из кожи, так называемый «самосон», столь любимый писателем. В рабочем кабинете я увидел письменный стол, за которым рождались его лучшие произведения. Именно в русской деревне Иван Сергеевич испытывал особенный творческий подъём и вдохновение.

―Здесь воздух как будто полон мыслей. Они, мысли сами напрашиваются, лезут в голову, ― произнес мой наставник, дав мне понять, как ему дороги здешние места, эта усадьба и я, пользуясь своими способностями, тут же представил отцовский дом и ― отвлекся.

―Семен Владимирович вы где? ― спросил писатель и, не дождавшись от меня ответа, продолжил: ― Понятно, находитесь у матушки. Она  часто стоит у икон, молится за вас. Благое дело!

Я очнулся, пришел в себя и Иван Сергеевич принялся знакомить меня со своим домом, ничего не утаивая. Он нараспашку открывал одну дверь за другой, мимоходом даже персонажей показал, людей простых и не привередливых, правда, в одну из комнат зайти не позволил, лишь дал заглянуть:

―Здесь, его величество почивает, ― приложив палец к губам, чтобы я не зашумел, сказал он и на цыпочках отошел.

Я, подобно своему коллеге осторожно, ступая, отправился за ним следом. ― Не помню, отчего у меня задержался этот народец? ― продолжил свою речь писатель, ― но что важно, ― он поднял вверх указательный палец, ― император вынуждает меня приводить к ним то одного, то другого человечка для всяких там разговоров. И я угождаю. А еще мне приходиться подсовывать им своих героев ― крестьян. Очень они любят говорить с болотным человеком ― Хорем, с грамотным Калинычем, да и другие, например, Овсянников у них пользуются спросом. Любит их величество обсуждать проблемы с лесником по прозвищу Бирюк. «Больше бы таких людей, ― говорит Государь, ― Россия бы процветала». Иногда и помещики идут вход. Им, его величеству очень скучно: жена и дети маются, их всех необходимо собрать чтобы отправить в рай, но не получается: грехи покоя не дают. Они хотят понять свою неправоту, отчего им пришлось вдруг отказаться от власти, ― низложить с себя корону. Есть ли их вина в развале страны. ― Иван Сергеевич, сочувственно вздохнул. Я, при этом подумал, неплохо было бы его отправить к Федору Михайловичу, там у него собирается соответствующая компания из политических деятелей.  Он привечает и злодеев и мучеников, людей простых и знатных. Он мог бы, занявшись императором, после на праведный суд к ответу поставить и Губачева ― бывшего секретаря коммунистической партии Советского союза, как говаривал один мой знаковый: «взять его за яй…».

Мы обошли весь дом, и, снова оказавшись возле дивана, остановились. Хозяин тут же предложил присесть, после того как я начал устраиваться, расположился и сам, но не рядом, а таким образом, чтобы меня всего лицезреть. Между нами мог сесть человек, да и за мной было предостаточно места. Я заметил, что Иван Сергеевич желает со мной продолжить разговор. Настроился соответственно, как вдруг до моих ушей донесся еле заметный храп. Это было так неожиданно, что я даже подскочил:

―Что такое? ― спросил я у Ивана Сергеевича. Он ухмыльнулся и, усаживая меня снова на диван «самосон», сказал:

― Думаю, граф Лев Николаевич зачитался. Я ему однажды вот здесь на диване, который сам сон навевает, дал свою новую книгу, попросил немного прочитать и высказать замечания, а он просто заснул, представляете... ― Я стал снова присаживаться, но раздался голос  графа: ― Ничего страшного в этом нет, ну, устал я, за то меня простите …. Нет бы, посадил меня на обычный диван или «не спи батенька, не спи» тогда другое дело. Такую бы рецензию выдал, ― и захохотал, удаляясь восвояси.

Не сразу Иван Сергеевич начал разговор. Он  выждал для приличия некоторое время и, удостоверившись, что нам никто уже не может помешать открыл рот:

―Семен Владимирович, что я вам скажу: принципиальное многообразие человеческих типов, впервые выделенных писателями нашего века, свидетельствует о бесконечной ценности всякой неповторимой и свободной человеческой личности. Даже крепостной порядок, имевший когда-то у нас в империи место, не умолял достоинств души, хотя и представал зловещей мертвой силой, чуждой природной гармонии. Душа сохранилась, и любовь сохранилась, ― немного помолчал, почесал свою бороду и неторопливо продолжил: ― Я открыл для себя Россию и русского человека, положив начало «крестьянской теме» в отечественной словесности. «Записки охотника», вышедшие из-под моего пера… ― ну вот выдал себя, ― всплеснул руками Иван Сергеевич, отчего мне тут же пришлось отреагировать и сообщить ему, что я знаю, кто он такой и секрета тут нет, после чего Тургенев продолжил: ― стали для меня смысловым фундаментом всего дальнейшего творчества. В отличие от Федора Михайловича Достоевского я занят исследованием феномена «лишнего человека», претендующего, ну если только на минимум удобств, так вот у него нет желания возвыситься над людьми, стать сверхчеловеком или же Богом. Мой «лишний человек» не экспериментирует со своей жизнью, ― тут же продолжил Иван Сергеевич, ― готов прожить ее всю без остатка, чтобы слиться с природой. Это ведь о чем-то говорит?

―Да, Иван Сергеевич, о многом! Но современный человек уже не таков. Он, хотя и ищет уединения, забивается, словно в угол, в глухом месте для ощущения края, границы ― дальше некуда, но в желании слиться с природой, противопоставляет себя ей, противопоставляет себя случайно оказавшемуся рядом такому же горемыке ―другому человеку. По телевидению мелькают картинки известной в прошлом певицы, убежавшей от мира сего, одного миллионера, живущего на природе с семьей и прославляющего уединение, есть и еще отдельные личности, но и что из того?  Этот, например, миллионер, что тот петух забияка. Готов всех заклевать. Для чего он живет?  ― задал я вопрос и ответил: ― Чтобы жалеть себя. Одно для него утешение ― еда натуральная, холод, жара ― натуральные, порой мелькнет мысль, что и жизнь натуральная, но так ли это? Нет и нет! Мы уже не натуральные, нами движут, раньше бы сказали, ― страсти, но это не страсти ― условия игры, которую однажды кто-то когда-то написал свыше. И я не знаю, на каком языке программирования она создана, но это точно не бейсик, не паскаль…. Игра нам эта я бы сказал, навязана, неизвестно с какой целью и зачем. Жизнь проходит мимо нас и в огромном мегаполисе страны и на ее краю, в захолустье ― да где угодно, не в этом суть.

―Но не у вас мой коллега, не у вас! ― парировал мой собеседник. ― Вы любите рассуждать, оттого и полны сил! Для вас этот вот виртуальный мир явился с широко открытыми воротами. Что, скажете, разве это не так?

―Да, так, согласен, я полон сил, но что-то все-таки сделал не так. Зачем Бог послал мне испытание, я ведь мог и погибнуть, ― сказал и вздрогнул: этот вопрос больше бы подошел Федору Михайловичу Достоевскому ― человеку изначально религиозному, а не  нигилисту. Хотя Тургенев тот человек, у которого я узнал о второй ступени существования, к тому же он мой наставник. И мне не предстало спрашивать у людей, не посвященных в произошедшее со мной и моими близкими людьми  событие ― аварию. Это было бы просто не этично.

На минуту не более Иван Сергеевич задумался, ― песок между пальцами не сыпался, ― время остановилось, затем я услышал характерное его шуршание и время снова пошло.

―На каждого человека у Создателя есть свой план, ― сказал мой наставник. ― Вы же неслучайно забрались в Интернет и начали искать работу. Понятное дело: во что бы то ни стало, желали помочь матери, а людям вы согласны помочь?

―Конечно, согласен, да и пытаюсь, ― я помолчал, а затем продолжил: ― Да и помогаю, хотя бы тем, что как могу, лезу из кожи, чтобы осмыслить наше существование, но кто меня читает…

―Будут читать Семен Владимирович, будут. Всему свое время! У вас наблюдается конфликт художника с душащей его обыденностью. После резкого интеллектуального подъема ― это восьмидесятые годы двадцатого столетия ― в стране произошел духовный спад. Я думаю, что все это вызвано временным обнищанием души, погнавшейся за материальными благами. Пройдет! Должно, пройти! Не зря это поняли американские Интернет-миллиардеры, такие как Марк Цукерберг, Билл Гейтс, Карл Икан и другие  ― это у меня сведения от Стива Джобса, он здесь на нашем уровне. Они свои лишние деньги, хотя деньги никогда не бывают таковыми, отдали на благотворительность. Обжорам, проедалам деньги не нужны. Только людям ищущим. Реализаторам идей. Здесь это понимают. Необходимо время чтобы поняли это и у нас в России. Для этого не дни и не месяцы ― годы нужны.

Что-то резко треснуло, ― это было похоже на разряд конденсаторов, изображение исчезло, затем у меня заложило уши. Наступила тишина, я внезапно переместился из иллюзорного мира второй ступени и оказался у себя в квартире, ― пришла жена.

Четко тикали секунды, слагаясь в минуты на больших часах «Мирон», находящихся напротив. Они висели на стене, я смотрел на них и не видел, только слышал их поступь ― шаг. До меня доносился шум открывающейся двери, затем дверь захлопнулась, послышался поворот ключа в замочной скважине. Жена сняла верхнюю одежду, обувь, ткнула ноги в домашние тапочки, прошла в ванную комнату, и принялась мыть руки, ― до меня донесся шум воды. Шум прекратился, ― она отключила воду, затем я услышал ее шаги все ближе и ближе.

―Ну, где ты? ― спросила жена. ― В спальне?

―Да, в спальне, ― ответил я и поднялся с кровати, до этого лежал на покрывале, для удобства, подложив под голову подушки.

―Дай я на тебя посмотрю! ― сказала жена.

―Ну, посмотри! ― я поднялся во весь рост. После чего она взяла мое лицо руками и принялась крутить его то в одну, то в другую сторону, давая возможность свету, льющемуся из окна напротив высветить мои впалые щеки.

―Ну, ничего, конечно еще заметно: опухоль на одной из щек не до конца спала, но ты уже значительно лучше выглядишь, не то, что там, в больнице. Я столько натерпелась. О чем только не передумала,  ― она на время замолчала. ― Ты, покушал? ― вдруг спросила жена и тут же получила мой ответ:

―Да! ― затем она сказала мне, чтобы я отдыхал, а сама отправилась на кухню, объяснив:

―Я голодная, как собака, целый день бегала по этажам, ― в школе их было три ― из учительской, то в один класс, то в другой…. ― Жена ушла, и с кухни я услышал характерные звуки посуды, а затем ее голос:

―Сеня, да ты же почти ничего не ел, так нельзя, ― последовало молчание и затем снова слова: ― Я поем и с Еленой Прекрасной поеду в магазин, с минуты на минуту, дочь должна подъехать. Мы тебе купим блендор. У них есть. Аппарат что надо. Она довольна. Буду тебе супы делать нужной консистенции, иначе ты не наберешь вес. Усиленное питание вот, что для тебя необходимо. ― Я согласился, выдавив из себя: ― Угу. ― Меня клонило в сон, и оттого застать момент прихода Елены Прекрасной  и отъезд близких мне людей из дому не удалось: находился далеко. Иван Сергеевич, он овладел моим вниманием. Правда, ни сразу. Первые  его слова были очень тихи, и я вначале не обратил на них внимания:

―Семен Владимирович, ― чуть по громче: ― Семен Владимирович, ― затем уже громко: ― Семен Владимирович, вы что, снова отвлеклись: я вас не вижу, да и голос ваш не звучит. ― Я откликнулся, и мой наставник обрадовано провозгласил: ― Ну, вот другое дело: не пугайте меня так батенька, помолчал и продолжил: Хорошо, что я вам показал Государя. Мне с ним тяжело, не справиться. Через вас ― точнее говоря ваши мысли, за него ухватился Федор Михайлович Достоевский. Представьте, желает заполучить их высочество. Оно и понятно. У него претензий к царствовавшим особам предостаточно. Правда, это царь, да не тот. Ну, да ладно. Так вот, я вначале попирался, хотел, было, не отдавать императора, за то, что он меня выставил в одной из своих книг с неприятным названием «Бесы», но затем сдался. Зачем мне Государь, что с ним делать? Да и еще у меня нет особого желания сопровождать когда-то сидевшую на троне особу к нему в усадьбу, буду вам обязанным, если вы Семен Владимирович выручите меня. Федор Михайлович будет рад снова вас видеть. ― Я сопротивляться не стал. После того момента, когда я заглянул в комнатку Государя, где-то глубоко в голове у меня созрело решение встретиться с классиком снова и попросить его допустить мою персону присутствовать в предстоящем невероятном событии ― встрече видных людей из разных временных континуумов. Меня  устроило бы если и не само участие в этом действе, то хотя бы возможность быть свидетелем. Баталии должны были разгореться не шуточные.

Тургенев попросил меня подождать и принялся собираться. Скоро, он предстал предо мной экипированным под охотника. На плече у него висело ружье ― раритетная двустволка. Для дичи он взял ягдаш. За спиной  стояла тень царствовавшей особы. Она то слегка меркла, то приобретала четкость изображения, и тогда можно было различить мельчайшие детали одежды Государя. На нем был военный мундир двубортный, шитый в талию и с цветным кантом по краям, панталоны, высокие сапоги, а еще я заметил орден святого Георгия четвертой степени.

―Ну, вот, я и готов, то есть мы готовы, идемте, ― сказал мой коллега и направился к двери, я следом. Едва мы вышли из дому, как тут же в ноги писателя бросилась собака и, улыбаясь, стала юлить вокруг хозяина. Он потрепал псину за ушами, и сказал, обращаясь ко мне:

―Это Миловидка. Я ее генерировал по впечатлениям из детства. Она была любимицей отца, а вот теперь и моя.

―А отчего я не видел ее раньше? ― задал я вопрос Ивану Сергеевичу.

―Да все просто. Миловидка то возникает, то исчезает. Это зависит от моей энергии, ― ее потенциала.

―Все понятно, ― сказал я и пошел вдоль липовой аллеи. Нам не нужны были торные дороги: устраивали еле видимые тропинки. Иван Сергеевич хорошо знал местность. Не один год бороздил просторы орловской земли, да и не только захватывал и другие области: калужскую, тульскую, брянскую, но это сейчас, после того, когда Брянск разросся. А раньше не было такой области. Даже Щурово однажды было под юрисдикцией города Орла. Вот, что, подумал я, возможно, это обстоятельство и позволило этому Ивану Сергеевичу, предстать передо мной тем Иваном Сергеевичем ― земляком. Я уже хотел спросить у него, но мой наставник быстро оторвался от меня и уверено повел меня прочь от усадьбы. Мы довольно быстро вышли к окрестностям небольшой реки Исты, затем спустились с кручи и пошли по мокрому желтому песку в направлении ключа, известного под названием малиновой воды. Ключ этот бил из расселины берега, мало-помалу превратившись в овраг. Мы добрались до ключа, огляделись. У залива образованного впадением ручья в реку сидели два мужика, один удил рыбу, другой держал на коленях горшок с червями. Иван Сергеевич поздоровался с ними, я следом, слегка качнув головой. Мужики вели себя достойно, сняли шапки, склонив на время головы, и снова их надели. Государь находился в тени за нашими спинами и оттого мужикам был не виден. Я, окинув их взглядом, подумал: ну и что, что простые люди, вряд ли они пресмыкались бы, даже перед царственной особой. Меня, будто разгадав мои мысли, тут же поддержал писатель:

―Степушка, тот, что в руках держит горшок, никогда ничего ни у кого не просил. У него гордая душа. Да и Туман, так зовут другого, себя в обиду не даст… ― У нас за спинами послышался шум: кто-то спускался к ручью. Не оглядываясь, писатель сказал:

―Это мужик Влас, тоже один из моих знакомых. Пошли. Не будем останавливаться, а то придется с ними разговаривать. Мы потеряем время. Нам, как знаете нужно торопиться. Федор Михайлович уже нас заждался, ― и мы двинулись вперед. За нашими спинами начался разговор, ― персонажи Ивана Сергеевича принялись расспрашивать Власа о походе в Москву, о его тяжелом бытии: смерти сына, неуплаченном помещику оброке, о его жене от голода свистящей в кулак. Тем у них хватало. Я понимал, у Ивана Сергеевича после передачи Государя Федору Михайловичу, возможно, отпадет желание держать мужиков у себя, и их судьбы могут измениться: мужиков ждет Рай, их души воспарят и покинут вторую ступень существования.

Мы продвигались быстро. Собака еле поспевала за нами. А вот Государь тот скользил без напряжения ― легко.

Иван Сергеевич отделавшись от одного вопроса, который я порывался ему задать, все делал для того, чтобы я не способен был тут же сформулировать другой. Наверное, предчувствовал, какую тему я желаю поднять: меня волновал его давний разговор за границей в Баден-Бадене с Федором Михайловичем, о роли  русского писателя по отношению к родине, Достоевский тогда сильно зацепил за живое Ивана Сергеевича. Ох, как сильно!

Наконец настал подходящий момент, и я уже было открыл рот, но тут под ногами у меня мелькнула тень собаки, ― она перебила мои мысли, затем я услышал голос Тургенева:

―Семен Владимирович, поднимите глаза немного выше и левее, видите там, он показал рукой, еле заметные линии… ― Они ― эти линии приведут вас к Федору Михайловичу. Я чувствую перед ним вину, а потом не нужен мне его телескоп, ― мой наставник помолчал, затем я снова услышал его голос: ― хотя принесите. Да, а Федору Михайловичу тогда передайте от меня тоже подарок, ― он снял с плеча ружье и бросил его мне. Я поймал оружие. Оно было, что та пушинка. Иван Сергеевич усмехнулся, подошел к Государю и натянул ему на голову мешок, чем вызвал у меня неподдельное удивление, тут же помявшись, он объяснил: ― Семен Владимирович, не нужно вам смотреть в глаза Государя. Хотя его и причислили к разряду святых мучеников. Их мучеников предостаточно. Особенно на тот период времени. Он, я бы сказал, без преувеличения был всего лишь их предводителем, ― помолчал и отрезал: ― Не смотрите…. Да и еще, не в службу, а в дружбу скажите Достоевскому от меня, что много-много лет, я имею счастье жить в России, дышать ее воздухом. Я ее страстно люблю и страстно ее ненавижу. ― Наступила тишина. Говорят, что тишина ― это пространство незаполненное звуками, хотя, находясь в нем, человек сам его населяет множеством звенящих цикад в темноте ― ночью или же стрекочущих кузнечиков на солнце ―днем, в знойном воздухе. Тишина заставляет человека заснуть или же отключиться ― потерять сознание. Я ушел в небытие ― далеко-далеко. И это произошло незаметно, то есть помимо моей воли.

Да здравствует небытие!