Буду за тебя молиться

Ощущение бытия вернулось ко мне после прихода жены и дочери Елены Прекрасной из магазинов. Они шумно переговаривались, разувшись в прихожей, отправились в ванную комнату, затем после мытья рук на кухню. Все пространство вокруг них было наполнено, словами восторга ― их обуяла эйфория от удачно сделанных покупок. Жена приобрела себе итальянские сапоги. Они хорошо сидели у нее на ноге, плотно облегали икры. Что еще было приятно сознавать: мои близкие не забыли и про меня: купили блендор и теперь проблемы с принятием пищи должны были исчезнуть. Для того чтобы удостовериться в том, жена тут же принялась готовить обед.

Я поднялся с постели и прошел на кухню, поприветствовал дочь, а затем, устроившись на диване, сквозь зубы сказал:

―Познакомился я тут с твоим Юрием Александровичем. Он немного рассказал мне о себе. Чем твой молодой человек отличается от других, ― мне хотелось сказать от твоего бывшего мужа, но я не сказал ― внимательностью. Что бы я хотел еще отметить, ― эта его внимательность распространяется не только на тебя, но и на людей, находящихся с ним рядом,  на себе ощутил, ― помолчал, затем продолжил: ― если ошибаюсь, то на людей близких тебе. Первое ― лучше. Лучше оттого, что в случае ухудшения отношений с тобой он не измениться к другим, например, ко мне и твоей маме, будет оставаться деликатным.

―Мне приятно сознавать, что Юрий тебе понравился, ― тут же ответила дочь. ― То поведение, которое его характеризует, одинаково для всего нашего окружения, ну а для меня в отличие от друзей и чужих людей он более мягок и ласков и всего лишь. Мне этого достаточно. ― Я вспомнил, что первый ее парень ― она вместе с ним училась в школе, был хорош в отношениях с нами мной и женой, но несдержанным и оттого грубым с дочерью. Не знаю, кто из них был провокатором и создавал частые конфликтные ситуации, но ругались они подолгу. Елена Прекрасная отвечала, не подбирая слов: «Ты, дурак, балбес, или, как сейчас говорят лох, ничего не понимаешь и не поймешь…» ― затем, схватив воздух ртом долго перечисляла его другие в кавычках достоинства. Мне и жене это не нравилось, мы не раз обращались к дочери, пытались ее урезонить. «Это все несерьезно!» ― говорила она в ответ. Правда, нет-нет и соглашалась с нами, предпринимала определенные шаги для изменения, сложившегося положения в молодой неокрепшей семье, но толку не было. Разрыв произошел подобно обвалу, правда, не для нас: я и жена долгое время находились в неведении, Елена Прекрасная от нас все скрывала, да и не только она, но и ее молодой супруг. Он, в последствии, явился инициатором рассказать нам всю правду. Произошло это в тот злосчастный день. Я находился в дороге. Муж дочери позвонил на наш городской телефон и спросил у жены: «Тетя Света, ― так он ее называл, ―Елена Прекрасная звонила вам, что-нибудь сообщала?» ― «Да нет, ничего!», ― ответила она. Зять бросил трубку, затем позвонила дочь и во всем созналась: «Мы уже вместе с … не живем, разбежались! Вот так!». Далее шла тишина и длилась ни одну минуту, затем дочь бросила трубку, послышались короткие гудки: «пи-пи-пи…» ― словно сердце остановилось. Это со слов жены.

Елена Прекрасная долго выходила из этого состояния: «пи-пи-пи». Юрий Александрович вернул ее к жизни. Правда, вдаваться в подробности развода я не имел права, мне о том в завуалированной форме сообщила дочь:

―Мы, папа с тобой «битые». Ты попал в ДТП, а я тоже «хлебнула из котла жизни» кущенья, другим такого не пожелаешь. Давай на время обо всем забудем, пока не зарубцуются раны. ― Я тут же кивнул головой, согласился, а что мне оставалось делать: челюсти завязаны. Процесс воспаления длился. Опухоль не спала. Хирург брянской больницы, выписывая меня, успокоил: «Через месяц, полтора шины можно снять. Правда, это не все ― полгода на организм не следует давать полную нагрузку, необходим щадящий режим. Я, думаю, момент полного выздоровления вы почувствуете нутром». Трудно сказать, когда момент полного выздоровления могла ощутить Елена Прекрасная. Должен был пройти ни один месяц, а может и не один год….  ― жизнь покажет.

Жена, достала из холодильника кастрюлю с супом и подогрела его на плите, затем разлила по тарелкам себе и дочери. Для меня она суп специально измельчила только что купленным устройством ― блендером в большом стакане.

―Ну, вот первое для тебя готово, ― сказала Светлана Петровна, бегая глазами по сушилке с посудой. ― Я думаю, из пиалы удобно тебе будет кушать? Или же налить во что-то другое ….

―Удобно! ― ответил я. ― Удобно! ― И, оставив диван, уселся за стол.

Для того чтобы не раздражать близких мне людей странными звуками я свои сосания совмещал со стуками ложек о тарелки. Первое легко без проблем улеглось в желудке. Я, остался доволен. Второе блюдо жена слегка разбавила водой и тоже взбила. Оно ни чем не отличалось от супа. За все последнее время я нормально поел.

Дочь уехала, пожелав мне скорейшего выздоровления. Я и жена остались одни. Через час-другой пошли спать. Укладываясь в постель, я отчего-то вспомнил солдатскую поговорку: «солдат спит, служба идет», и очень-очень захотел лечь и проснуться здоровым, но до полного выздоровления было еще далеко.

Утром, в шесть часов после звонка будильника жена встала и принялась собираться на работу. Я следом за нею дернулся, голову поднял, но остановился, а мне ведь хотелось, как ни в чем не бывало подхватиться, позавтракать и сесть за компьютер, оставалась недописанной книга, но, ощупав кончиками пальцев опухшее лицо, и осознав свое положение, повернулся на другую сторону, попытался снова заснуть. Лежал часов до десяти, ворочался. Порой, на время впадал в забытье. В ушах слышался шум, отдельные фразы: «Ну, где же вы Семен Владимирович. Я вас с нетерпением жду. Мне важно….». ― Я открывал глаза, затем они сами собой закрывались. Проходило время, и снова голос Федора Михайловича Достоевского требовал: «Мне необходим разговор с Государем, как вы это не поймете». ― Недолгая тишина и пространство вновь заполнялось каким-то непонятным шумом и так происходило до тех пор, пока я окончательно не отрешился ото сна, не поднялся. Возможности продлить сон до момента выздоровления не было. Слова: «солдат спит, служба идет», подходили, но не для меня, а призванных в армию, хотя и теребили душу. Я умылся и отправился на кухню. Для меня была приготовлена каша ― «овсянка для питья». Я поглотил ее и принялся готовить обед. Жена приходила с работы поздно вечером, и мне никто не мешал экспериментировать. Больничная еда была безвкусной из-за недостатка в ней приправ, и у меня развилось желание поглощать все острое, наверное, оттого я бросал под шустрые ножи блендора в готовящийся суп или второе блюдо соленые огурцы, маринованные грибы, даже селедку, а порой и то и другое вместе, понемногу. Что еще? На кухне у меня на первом месте была кипяченая вода. Я ее чайниками сливал в графин. В ней была необходимость, шла на ура-а-а. Для того чтобы добиться нужной консистенции при приготовлении пищи мне приходилось щедро пользоваться графином и подливать воду во вторые блюда, а порой и в первые. Работа блендора убирала разницу между ними. Вкус, благодаря новому кухонному устройству усреднялся, лишь только коктейли были понятны и что-то значили, оказавшись во рту. Их, спутать ни с чем нельзя было, ―  это успокаивало. Для полоскания, а их следовало делать часто, я использовал воду с содой, еще чистил зубы порошками и пастами. Но, наверное, не так усердно ― избежать в будущем стоматита мне не удалось.

Время шло неторопливо. Я считал дни, складывал их и приближал тот момент, когда выйду из дома и отправлюсь в поликлинику, затем мне, наконец-то разомкнут челюсти. О-о-о, что это будет за состояние ― не известно. Его еще нужно будет испытать. Жене брата сняли с переломанной руки гипс, и она по телефону долго жаловалась мне:

―Сеня, у меня пальцы плохо работают, трудно что-либо удержать в руке. Порой, думаю, а вдруг это на всю жизнь? ― Я успокаивал ее. Она в ответ говорила: ― Что для меня твои слова, ты вон сам мычишь. ― Для разговора с матерью мне приходилось готовиться. Были моменты, когда слова вылетали легко, но долго говорить я не стремился ― несколько слов и отдавал трубку жене.

Настал день и я отправился с женой в поликлинику, отпустить меня одного она не захотела.

―Вдруг завалишься где-нибудь? Ты же головой ударился, а ни чем-нибудь… ― Мне пришлось с нею согласиться. Мы вначале зашли к терапевту, затем к хирургу, тот сказал, что мы не по назначению, следует обратиться в стоматологическую поликлинику. Там, меня тоже «послали»:

―У нас, здесь нет нужного оборудования, ― сказал врач, дал адрес платной клиники для того, чтобы я сделал у них снимок и только после его просмотра он брался «открыть» мне рот. Не знаю, как долго бы я мыкался со своими завязанными челюстями, но жена через знакомых нашла специалиста, и я показался ему. Что важно, он имел степень доктора медицинских наук. Мне с ним было легко. Я подробно описал свое настоящее состояние и  процесс выздоровления. Затем поспешил сообщить:

―У меня, все еще наблюдается онемение верхней части губы. Воспалительный процесс… ― Он не дал мне договорить. ― Так, понятно. Нужно еще чтобы прошло время ― неделю-две. Я жду вас…, ― и врач назвал число.

В назначенный день, я и жена снова отправились к доктору. Добирались мы на городском транспорте: вначале на метро, а затем несколько остановок пешком, так было удобнее.

Он принял быстро, вне очереди. Предложил сесть в стоматологическое кресло. Для снятия шин привлек своего ученика, молодого человека, который тут же сообщил мне, что процедура неприятная и мне придется потерпеть. Я  кивнул головой, и он приступил, возился со мной около часа, больно не было. Закончив процедуру, позвал доктора. Тот долго говорил, что мне необходимо делать и как себя вести. Я запомнил следующие его слова:

―Будьте осторожны во время еды, не делайте резких движений. Челюсти необходимо разрабатывать. Яблоки, да и другую жесткую пищу не есть, иначе лечение все насмарку. ― Я слушал и ждал момента, чтобы быстрее вырваться на улицу.

Я вырвался, вначале из кабинета врача, а затем и из поликлиники. Пусть мое состояние еще желало быть лучшим, но мне теперь можно было не сосать пищу подобно младенцу. Я мог кушать. Одно меня смущало: онемение верхней губы до конца не прошло. Я мял ее пальцами и слышал голос доктора: ― «Полгода, ни как не меньше потребуется, не меньше». Да, снова мне нужно торопить дни, все делать, чтобы они бежали и бежали нескончаемым потоком, приближая день полного выздоровления. За столом, я понял, что не только процедура снятия шин неприятна, но и насыщения желудка ― трудно было просунуть ложку в рот или же кусочек хлеба, да и жевать то, что попало вовнутрь словно «замороженными» зубами не доставляло удовольствия. Наверное, это состояние спровоцировало ночью галлюцинации и я в потоке странно одетых людей: солдат и матросов, шел на штурм  Зимнего дворца, затем отбивал нападение солдат, прячущихся за танки, не подпускал их к «Белому дому». Рядом Федор Михайлович кричал: «Та-та-та» и совал мне в руки, словно, огромной разрушительной силы оружие ― обычный телескоп: «Отдайте, батенька это Ивану Сергеевичу, непременно отдайте. В кровавых сполохах металась фигура Государя и Губачева. Последний плакал и говорил: «Я же хотел как лучше, я же хотел как лучше!». В голове мелькнула мысль: мне не следует больше тянуть время и необходимо, во что бы ни стало сопроводить Государя к Федору Михайловичу. Достоевский давно его ждет. У него есть на него планы. Пусть теперь Государь с мешком на голове предстанет на суд бывшего узника, приговоренного к расстрелу.