Буду за тебя молиться

Мне были известны высказывания людей, воевавших во второй мировой войне о разбойнике двадцатого века Гитлере ― главном фашисте. Они проклинали не только его, но и его мать, обзывая ее разными нехорошими словами, называя не женщиной ― зверем, например, волчицей, родившей звереныша, а не человека, однако, она была обычной набожной женщиной по имени Клара Пельцль. Одна из многих женщин, пришедшая в этот мир и ушедшая довольно рано, умерев от страшной болезни ―рака.

С пятнадцати лет девушкой Клара Пельцль работала в доме Алоиса Шикльгрубера. В ней ничего не было примечательного, оттого участь была одна, после смерти второй жены хозяина, выйти за него замуж. Никто из соседей ни разу не видел Клару, улыбающейся. Значить, в пору, женщину и пожалеть.

Клара Пельцль прожила с мужем пьяницей, родив ему пятерых детей, трое из них после умерли, остался любимый Адольф и его сестра Паула, которая дожила до старости. Клара любила своего помешанного сына, лелеяла его и воображала, что когда-то он станет священником, возможно, доживи женщина до старости, она бы никогда не поверила, что все плохое, творимое на земле в двадцатом веке это дело рук ее дитяти и других выросших детей, подобных ему.

Екатерина Джугашвили также желала для своего сына Иосифа сана священника. Он одно время учился в семинарии, но бес толку…

Не зря столкнулись эти двое, не состоявшихся священника, находясь во главе могучих стран. Из-за них много-много сыновей так и не оправдали надежд женщин матерей. Но эти сыновья были любимы и оттого даже плохие, будут для них хорошими.

Не желала верить и Ирина Павловна Гадай, что ее сын плохой. Пусть он и близко не стоял возле злодея Гитлера, не находился рядом со Сталиным, но он виновен был в том, что предал идеи своего деда легендарного революционера Аркадия Гадая.

Не было особой необходимости заниматься ему преобразованиями страны, мог бы кто угодно другой занять этот злосчастный пост премьер-министра, но только не он. Нельзя ему было идти на поводе у Ецина. Не думал он о своих близких. Какого теперь было переживать его матери?

Я торопился к себе на башню. Мне необходимо было заняться книгой о Шакине Юрии Александровиче и еще не терпелось увидеть Ирину Павловну Гадай и осмыслить ее действия. До последнего женщина пыталась вырвать своего сыночка из рук разбушевавшихся отморозков ― черных людей.

Злоба этих черных людей из-за того, что Ецин и его приспешники дали свободу отдельным республикам и право кучке чиновников, стоящих у власти в девяностые годы двадцатого века грабить свои народы, не имела придела. Она переполняла их чашу терпения. Черные люди, сообразив, что большой Советский пирог поделен и возврата назад уже не будет, возжелали отщипнуть лакомые куски от России на Кавказе. От паршивой овцы хоть шерсти клок. Это их слова. Оттого, они и начали негласную войну против России, не богатой, нищей России.

Это господа не честно. Ох, как не честно. Найдется и на вас управа. И нашлась. Действия Луканенко и Голвачова были своего рода возмездием поднимающемуся фашизму, пусть не на первом уровне, то хотя бы на втором так как, ставя на место этих молодчиков, они снизили проявление национальной гордости россиян и тем самым внесли в жизнь страны какую-то йоту спокойствия. Что еще? В гостиной Федора Михайловича не удержались не только черные люди, но и бывшие главари страны, разграбившие народ. Они были вовлечены потоком вкупе с черными людьми и отправлены в тартарары.

Ирина Павловна не понимала, да и не хотела понимать, что и ее Егорка, сыночек вместе со своими высокопоставленными соратниками разграблял страну ― некогда великую Россию, пытаясь ее унизить, втоптать в грязь, пусть и для последующего величия. Он поздно понял и ушел из окружения Ецина, поздно, оттого и поплатился.

Так я думал до недавнего времени, но разговор с Достоевским меня испугал. Что если Василию Голвачову не удастся загнать черных людей «в ствол», который он однажды создал и описал в книге «Кнут времени». Прошлое оно и есть прошлое. Им бы там всем и находиться, а не у Луканенко в созвездии миров. Эти миры настоящие ― нашего времени. Террористы, разыгрывавшие национальную идею, поблуждав в них, найдут лазейки и что те крысы  выберутся на землю номер один, на нашу землю, а значит взрывы домов, самолетов, в метро простых людей будут продолжаться. Этого нельзя допустить, ни в коем случае.

Мне недолго пришлось в одиночестве топтаться у входа в «Останкинскую башню», ожидая подопечных. Время пребывания скрасил Луканенко. Он шел к Федору Михайловичу. Однако имел время, чтобы пообщаться со мной.

Игоря я заметил издали. Писатель, приблизился, оглядел меня и поздоровался, затем спросил:

―Ну, как у тебя дела, все ли нормально?

―Да, все нормально. Мне помог выбраться с Эльбонта твой герой Котя ― куратор, так что я снова дома. А вот… ― но Луканенко не дал мне договорить: ― Знаю, все знаю, возникли кое-какие проблемы с черными людьми. Обстреляли их в Аркане, ну и что из того? Для них пули, бомбы… ― ничто. Они же ведь бестелесные и оттого даже всемогущему Коте пришлись не по зубам. ― Писатель несколько помялся и, затем, понизив голос, сказал:

―Ну, да ладно. За ними сейчас гоняется Пельмин. Хорошо, что они еще «не обросли мясом», то есть не стали живыми. Для этого необходимо время. Андрей сразу же рванул вслед за тобой. Он часто пользуется случаем и пропадает в моих мирах. Многие из них хотя и опасны, но более красочны не то, что его. Об одном из своих миров, да и о других тоже, наш товарищ выразился следующим образом:  «Заглянул я однажды ― темно как в жж… Правда, в них легко спрятаться ― затеряться до поры, до времени. Глаза закрыл и вот уже блуждай. Далеко и ходить не надо». ― Вот где я был первые минуты после ДТП, ― мелькнуло у меня в голове. У Пельмина, в одном из его миров. Федор Михайлович при встрече что-то такое говорил, намекал, теперь понятно, отчего Андрей пользуется успехом на второй ступени существования.

―Ты, Игорь прав, ― сказал я. ― Фантазия у тебя на высоте. Правда, подобрано твое созвездие миров сумбурно. ― Луканенко со мной согласился, объяснив это тем, что не было времени долго работать, сидеть над книгами. Издатель рвал из рук. Затем Луканенко снова переключился на Пельмина и сообщил, что он, пропадая на второй ступени существования, или же с корзинкой в лесах Нирваны, соседям говорит о том, что находится за границей в Германии. Матери своей тоже говорил, жалел старушку.

―На второй ступени пропадать можно, но вот в Нирване одуреешь. Я бы там долго не выдержал, с трудом осилил пятнадцать минут, пока добирался до таможни, а если побыть полчаса, час…. Не знаю, что было бы? Нет! Для этого нужны огромные силы. Может, Пельмину родительница помогает. Они, матери, ради сыновей и не на такое способны. Я остался жив только благодаря молитвам своей восьми десяти пятилетней старушки матери.

―Да какая мать? Она давно уже померла. То, что он часто находиться на второй ступени это благодаря девушке, Татьяне. У них такая была любовь, такая любовь. Андрей с Татьяной даже пожениться собирались. Он ей доверял как себе. Не зря же оставлял на девушку свою больную мать во время своих длительных отлучек ― командировок в виртуальный мир. А затем после смерти матери неожиданно на глазах у жильцов большого дома без каких-либо объяснений выгнал Татьяну из квартиры и как выгнал: с шумом-треском. ― Уж не о себе Пельмин писал в последней книге, протаскивая мысль о том, что в создании человека участвует ни один Бог: многие из них примеряют его «личину» ― «шкуру человеческую». Многие Боги ― это Боги языческие ―  мягкие и добрые, злые и грозные. Оттого поведение язычника порой и не предсказуемо. Неужели и Андрей Пельмин по натуре своей обычный язычник, ― мелькнула у меня в голове мысль, но отчего? Что им движет? Зачем ему это надо? И я, не удержавшись, спросил у Луканенко:

―Да разве такое возможно?

―Возможно. Еще как возможно. Не мог же он ей прямо и открыто сказать: «Дорогая, я тут, оставляя тебя одну, днями и ночами торчу на второй ступени. Да и не только на второй, возвращаясь домой, я обязательно заглядываю к Луканенко в Нирвану, мне до зарезу нужны грибочки, так что ты меня и не жди, буду поздно». Иными словами: мне не до тебя! ― помолчал и добавил: ―Нет, он от своей  девушки многое был вынужден скрывать. Оттого и выгнал ее. Он знал и не раз убеждался в том, что Татьяна его любит и ни при каких обстоятельствах не бросит. Вся жизнь девушки наполнена любовью к Андрею. Татьяна молится на него, и он, не живя с нею, может пропадать где угодно и сколько угодно долго. Вот так-то!

Я и Луканенко нарезали возле «Останкинской башни» круги и неторопливо вели беседу. Мне пришлось поделиться с ним одной своей идеей, что основными героями в новой книге, которую от меня ждет Иван Сергеевич, будут женщины ― матери. Она будет продолжением первой книги. Юрий Александрович ― новый русский, бизнесмен потеряет свое значение и снизойдет до уровня пенсионера. На смену ему придет бойкая девушка, чем-то похожая характером на Оксану Игоревну Козырь. Она завладеет фирмой, женив на себе внебрачного сына Юрия Александровича. В последующих главах мужчины будут лишь дополнять своих женщин. Они, женщины, проявятся как матери. Ни одну из матерей я не стану обвинять за проступки их сыновей и не собираюсь, какими бы они в будущем не оказались злодеями эти их сыновья. Женщины они есть женщины. Сергей Луканенко одобрительно покивал мне головой, а затем сказал:

―Это тяжелая задача и справиться с нею будет нелегко. Обращайся к Ивану Сергеевичу. У него есть чему поучиться: так мастерски нарисовать портреты героев своих книг не каждый сумеет. Мне, например, до него далеко. Да и многим из современных писателей. ― Помолчал, затем сказал: ― Что же, хочу пожелать тебе удачи на литературном поприще и жму руку, ― он крепко сжал мою ладонь. ― Мне пора! Задержался я. Достоевский «телеграфирует», ждет меня. Рад был увидеть тебя живым и невредимым. Что посоветую: не уподобляйся Андрею ― не шастай по созвездию миров. Создавай свои и их совершенствуй. Я после разговора с тобой решил многое изменить…

Вдали среди поросли березок появилась Ирина Павловна Гадай, Оксана Игоревна Козырь и следом за ними по зеленой траве скользили Тимур Аркадиевич Гадай и Алексей Григорьевич Коколев. Их всех сопровождал мой коллега писатель Андрей Пельмин с корзинкой полной грибов.

―Здравствуйте! ― бросил он слова приветствия мне и еще не успевшему уйти Луканенко. ― Вот, доставил по назначению, ― сказал лично мне, затем продолжил: ― совместив полезное дело с приятным. ― Поднял вверх свою корзинку и сообщил: ― Вот это грибочки, и какие грибочки!

―Андрей, а как там… ― не договорил, его тут же прервал Пельмин: ― Да все нормально, собрал и твоих пригнал к Федору Михайловичу. Там с ними Голвачев разбирается, решил «опустить по полной», ― и Андрей от груди махнув рукой вниз, громко засмеялся. ― Все путем!

―Ну, я пошел восвояси, ― взглянув на меня, отрапортовал Луканенко. ―Мы уже простились, не следует затягивать расставание, ― и тут же удалился, издали, помахав на прощанье рукой Андрею Пельмину.

Андрей приблизился и подал мне руку. Я пожал его крепкую ладонь.

―Это не все, ― сказал он, отдавая в мое распоряжение чету Гадаевых, Коколева и Козырь. ―Там, ― непонятно махнул рукой, ― еще какая-то женщина «валяется». ― Пельмин был несдержан в выражениях. Я о том знал и поэтому простил ему слово: «валяется». Толку от моих проволочек ожидать не следовало.

―Где? ― спросил я.

―За башней, ― тут же выдал Андрей.

―Хорошо, заберу! ― сказал я и поинтересовался: ― Ты ко мне на «Останкинскую» ― зайдешь?

―Нет, ― ответил Пельмин, немного помялся и спросил: ―Да, о чем это тут с тобой балакал этот…, ― сделал паузу, ― Луканенко, наверняка что-нибудь такое в подробностях про меня говорил?

―Да, говорил. Андрей, прими мои соболезнования по поводу смерти матери, ― сказал я в свою очередь.

―Рассказал… понятно, ― с грустью произнес писатель. ―Я, как мог долго  скрывал ее кончину, и она для меня оставалась живой. Но время идет, и скрывать становиться все труднее и труднее. Вот так!

―Пойду, нажрусь грибочков и в свой мир, в преисподнюю, забурюсь до скончания века…

―Андрей, не смей, ― крикнул я, ― не смей! Жизнь ведь не стоит на месте, идет! Знай, будет в ней и хорошее…

―Да не переживай ты за меня, что вы все лезете в мою жизнь… ― сказал и замолк, затем буркнул: ― извини, все будет нормально. Есть, кому за меня беспокоиться, пока есть, ―  и отчего-то подмигнул мне глазом. Я догадался, кого Пельмин имел в виду: ― Татьяну и поэтому, успокоившись, сказал:

―Это хорошо! ― Пельмин развернулся и пошел прочь. Я, оставив своих подопечных у входа в башню, отправился искать женщину, о которой мне сказал товарищ. Нашел быстро. Это была пожилая деревенская баба Мария Ивановна. Я поднял ее и слегка просканировал. Мария Ивановна оказалась из Щурово Брянской области, моя землячка. Правда, смерть приняла вдали от дома в селе Фовичи. Весь ужас случившейся трагедии, зажег меня, а затем словно из ушата холодной водой вылился на голову, плечи, ― растекся по всему телу. Я резко отскочил от нее и, после того, когда успокоился, поднял и повел женщину за собой, размышляя над тем, где мне ее разместить.

Едва «новенькая» и мои подопечные встретились, как лицо у Оксаны Игоревны Козырь искривилось, и она без сознания, если это понятие уместно на втором уровне существования, рухнула наземь. Мария Ивановна тут же подскочила к ней и наклонилась. Нетрудно было догадаться: встретились мать и дочь. Я вмешался в ситуацию и рядом положил вновь прибывшую, затем Коколева, чтобы заняться четой Гадаевых. Разместив пожилых людей на двадцатом этаже, я спустился на лифте вниз. Меня тревожила одна только мысль: что же мне делать? Как разрулить положение.

―Семен Владимирович, ― неожиданно раздался голос Федора Михайловича, ― спешу вам сообщить, что черных людей мы «закопали», ну вы понимаете меня, что это означает. ― Голвачев загнал их «в ствол времени» и поместил глубоко-глубоко, в мезозойскую эру. Правда, один, Черный человек сбежал. Ну, да ладно, поймаем и его, никуда он не денется. И еще, у вас проблема: не знаете, куда определить «новенькую» Марию Ивановну?

―Да Федор Михайлович. Она мать моей подопечной Оксаны Игоревны. Я не пойму, отчего сыр-бор. Не могут ужиться, а ведь родственники.

―Так вот, отдайте ее мне. Я, не знаю, каким образом она попала к вам. Все вместе с нею убиенные люди: ее дочь, внуки  находятся у меня. Да, поправлюсь: внуков нет, они сразу же вознеслись на небеса. Правда, их убийца ― это и есть тот сбежавший Черный человек. Однажды он был осужден на пожизненное заключение. При погрузке в особый вагон в городе Новозыбкове, ― этот город вам знаком, ― для транспортировки в Якутию конвой допустил оплошность: он попытался сбежать, и был убит. А вот теперь…

―Понятно, Федор Михайлович, бегает на свободе. Ну да ладно. Он добегается. А эту женщину, как там ее ― Марию Ивановну, забирайте, ― и я с облегчением вздохнул. ― Такой груз с плеч.

Я, думаю, что появление у стен твоей башни Марии Ивановны стало возможным из-за того, что Пельмин внес неразбериху: при сопровождении твоих подопечных случайным потоком этапировал и ее. Так что Семен Владимирович, я скоро буду у вас, ждите. ― Помолчал, а затем не выдержал и обронил: ― Давно хочу побывать у вас в ресторане «седьмое небо» и попробовать… это, как там, французское блюдо ― жульен из шампиньонов. О нем мне один наш знакомый сказывал… ― я сразу догадался кто.

―Добро пожаловать Федор Михайлович, жду! Правда, этот знакомый в настоящее время занят другими грибами…

Проблема разрешилась быстро. Я тут же поднял на ноги пожилую женщину и спрятал ее от глаз дочери, затем занялся Алексеем Григорьевичем, дав ему несколько наставлений, как вести себя с любимой девушкой. Оксана Игоревна вибрировала, она была неустойчива. Ее били конвульсии. Нет, не такие, как у живых людей, что-то электрическое. В воздухе пахло озоном. Алексей Григорьевич тут же взял ее за руку, придав девушке, твердость ног, и они под моим присмотром поднялись на свой этаж.

Я, спустился с верхотуры вниз и отправился к женщине, матери Оксаны Игоревны. Моя подопечная была ее старшей дочерью. Они жили вместе. Я тут же понял, отчего дочь так остро отреагировала при встрече с матерью. Их что-то объединяло еще. Да они были близки, но не только это вызвало такой бурный всплеск эмоций. На матери лежала какая-то задача, и она не должна была вот так вдруг неожиданно оказаться здесь на второй ступени существования. Мне требовалось время, чтобы разобраться и я бы разобрался, но тут появился  Достоевский.

―Здравствуйте, Семен Владимирович, ни как мы с вами не расстанемся. Уже сегодня два раза встречались и вот снова…

―Ничего страшного, ― ответил я. ― С хорошим человеком можно и сто раз встречаться.

―Идемте, Семен Владимирович, показывайте мне ваши хоромы. Интересно посмотреть, как живут молодые писатели, интересно… ― сказал Достоевский. Я поднялся с корточек, так и не успев до конца просканировать эту женщину. А все из-за неудобства, которое ощутил при появлении рядом знатного классика. Он взял меня под руку, и мы направились к «Останкинской башне».

―На обратном пути я обязательно ее заберу, ― бросил мне Федор Михайлович. Я пригласил классика в лифт и, предупредив о том, что может заложить уши, надавил нужную кнопку. Зашумели двигатели и мы устремились вверх.

―Вознесение на небеса, ― сказал Достоевский. Хотел еще что-то сказать, но голос его вдруг внезапно исчез. Время остановилось. Меня ждали на первом уровне. Я был необходим живым. Хватало проблем. На экране сотового телефона я увидел: на связи авто слесарь Николай Новиков. Он известил мне о том, что моя «Ласточка» отремонтирована и просил, чтобы я, прибыл в Дятиново, оплатил их труд и забрал автомобиль. Забрал как можно быстрее.

―Сергей Самсон, мой напарник негодует место в гараже на вес золота говорить он, так, что поторопитесь, ― сказал и отключился. Возможно, так оно и было. Многие автолюбители стремятся в теплое время года что-то подтянуть, отрихтовать, полученные вовремя не удачной езды или же парковки вмятины, подкрасить царапины и даже заменить некоторые детали в своей машине, не только один я. На ремонт машины ушло две недели. Это немного. Я тянул, выжидал. У меня было желание совместить свою поездку с посещением суда, так как без водительских прав на автомобиле далеко не уедешь. Ох, как я желал забраться в свою «Ласточку» и вдавить педаль акселератора в пол.