Буду за тебя молиться

Темнота была кромешной. Ночь она и есть ночь, даже на второй ступени существования. Удивляться не стоит.

Я достал из кармана сотовый телефон ― «раскладушку», открыл его, и он дал мне свет, наполнив пространство мягким фосфоресцирующим сиянием. Я поднял руку и начал движение, не ощущая под ногами тверди ― земли.

Держа в руке «трубу» я хмыкнул про себя: мы, славяне, все-таки другие, непохожи на англичан, французов, немцев.... ― и нечего нам быть похожими на них, чтобы там не говорил Иван Сергеевич Тургенев. Я бы не смог долго жить в Европе. Не тот у меня менталитет. Они ― эти европейцы очень уж свободны. Над ними ни что не довлеет, нет у них желания зависеть, от кого-либо, даже от Бога, его заповедей они готовы отгородиться. Не случайно же у них получили развитие католицизм, протестантство и другие христианские направления религии, более простые и мягкие в повседневной жизни.

В противовес западу, мы славяне православные и в большей массе зависимы, ― склонны покланяться не только Богу ― всем и всему. Хотя, царское правительство однажды ― это было аж в 1861 году, освободило русский народ от крепостной зависимости, но привычки рабства слишком глубоко в нас внедрились, не скоро мы от них отделаемся. Правда, вопрос нужно ли избавляться от зависимости в полной мере? Зависимость от условий бытия, она вечна. Не принимать ее просто даже смешно. Давайте посмеемся над свободной Европой. Ха-ха-ха.

Плохо, конечно, что нам во всем и везде мерещится барин и этим барином бывает большей частью живой субъект, иногда какое-нибудь направление над нами власть возымеет (например, коммунизм), теперь мы записались в кабалу естественным наукам. Не можем мы без идеи, во всем ищем смысл своего существования. ― Это не мои слова. Я перефразировал мысли своего наставника Ивана Сергеевича Тургенева из книги «Дым». В чем-то я с ним согласен, но не во всем, не могу, например, один частный случай приглашения чужестранных князей править Русью, принять в укор нашему народу. На то он и частный случай: лучше взять на царство кого-то из-за моря, чем поставить своего, имеющего огромную родню. Эту родню тогда в то тяжелое время было просто не прокормить.

«Мой наставник» много лет прожил за границей, в Берлине, Дрездене, Баден-Бадене, Париже, Лондоне и в других городах Европы. Он был либералом или «западником» ― тяготился славянским менталитетом. Может, неслучайно. Это в его корнях. Род Ивана Сергеевича идет от мурзы Льва Тургена, однажды прибывшего из Золотой Орды в Московию и присягнувшему великому князю Василию Васильевичу. До этого он молился огню и кусту и вдруг стал православным и имя получил христианское ― Иван. Так вот, если предок переметнулся в лагерь, где лучше, то почему бы и его отпрыску не сделать «ход конем» ― присягнуть Европе. Он был уже на грани сделать этот шаг. И сделал бы, но удержался Иван Сергеевич, вернулся домой. «Записки охотника» взяли над ним верх. Хотя и ругал он «славянофилов», ох, как ругал. Федору Михайловичу Достоевскому от него доставалось и не только ему.

Телефон давал свет, однако ненадолго, в ненужный момент неожиданно выключался. Для того чтобы снова добиться от него свечения я закрывал аппарат и снова его открыл.

Мое скольжение над землею не нарушалось, размышления тоже: ― интересно, ― шептал я, ― интересно, как бы действовал «западник» Иван Сергеевич Тургенев, имея чудо конца двадцатого века ― сотовый телефон?

Вместо ответа меня накрыла темнота, и я вынужден был для освещения пути закрыть, а затем снова открыть телефон.

Что для наставника явилось бы главным в названии? Физическая суть аппарата или простота его транспортировки ― мобильность. Каковы были бы его действия вне зоны приема и передачи сигнала? Нет связи, спрятал телефон в карман и пошел дальше или же он со зла забросил бы его в гущу леса? Я наблюдал за одним иностранцем: тот попросту разбил телефон и растоптал его ногами. Мне была понятна философия данного поступка, она в том, что был нарушен закон тождества: «мобила» перестала быть мобильной. На лицо несоответствие. А у русского человека, закон работает: нельзя позвонить оттого, что нет поблизости антенны. Телефон то ни какой-нибудь, а сотовый.

Мой аппарат снова погас. Я на мгновение остановился и, активировав чувствительность своего поля, определил: Государь рядом, не отстает от меня. Ну, раз так, успокоился и начал движение.

На небе блеснул диск луны. Я тут же спрятал телефон в карман. Необходимость в нем отпала. Хотя я бы мог им и не пользоваться. Для этого необходима небольшая тренировка, и всего лишь.

За мной по пятам следовала Миловидка ― собака Тургенева. Мне было приятно это сознавать. Возможно, она отбилась от хозяина. Мне добродушная псина не мешала и даже наоборот скрашивала мой путь. Расстояние уменьшалось. На ум приходили задачи из школьного учебника: из пункта «А» ― усадьбы Ивана Сергеевича через пункт «Б» ― это мой дом, для Федора Михайловича больше подойдет литера: «Д», отправился некий субъект, ― я с усмешкой называл свою фамилию и сделал большой шаг, затем другой, третий. Мое передвижение усилилось, лицом, здоровой щекой я ощутил приятные потоки теплого воздуха ― меня, сопровождало лето. Иван Сергеевич однажды поведал, что в среде писателей меня уже кто-то окрестил Летним человеком. Ну, и пусть. Что мне?

Миловидка с особым проворством крутилась вокруг, порой терлась боками о мои ноги, ― все делала для того, чтобы подзарядиться от меня энергией. Мой наставник, для генерации своего друга потратился, и помочь был не в состоянии. Я же обладал силой. Собака насытится и отстанет от меня, убежит искать хозяина. То, что Тургенев не остановил ее, хороший знак: он скоро представит меня на форуме перед Союзом писателей. Там будут разбираться различные вопросы, одним из них будет и мой. Я думаю, и Федор Михайлович за меня слово замолвит. Есть надежда и на Андрея Пельмина… ― подобно тому, как я скользил в пространстве, мои мысли не стояли на месте, ― воображение работало. Я не заметил, как добрался до места назначения ― точки, обозначенной мной, как «Д»: впереди в утреннем свете ярко блеснуло зеркало реки, на другом береге на пригорке я увидел церковь, промелькнула Федина роща. Миг и я, резко затормозив, оказался на крыльце.

―Ну, вот и вы! Здравствуйте, здравствуйте Семен Владимирович. Я вас заждался. Хотя, что для нас время, но этот, как там говорят, писательский зуд покоя не дает. Руки чешутся схватиться за перо и писать, писать, писать…

―Да, знакомое чувство Федор Михайлович, знакомое. Правда, небольшая задержка во времени, что запруда из подмытых водою и поваленных деревьев на лесной речке, она позволяет накопить воду ― слова, предложения,  мысли и затем с удовольствием сбросить все это на жаждущие влаги обмелевшие русла, ― белую бумагу  испещряя ее бисером буковок.

Достоевский утвердительно кивнул мне головой и дополнил мои слова:

―Это вы здорово сказали Семен Владимирович. Что-то похожее у меня бывало и ни раз. Да хотя бы во время работы над книгой «Игрок». За месяц выдал на-гора. Не поверите ― всего за один месяц!

Я одобряюще покивал головой и, не удержавшись, задал классику вопрос:

―Федор Михайлович, а что у вас за дела с Иваном Сергеевичем Тургеневым. Он мне что-то о телескопе говорил…

―Ха-ха-ха, ― рассмеялся классик, и  сквозь смех  принялся рассказывать о встрече  с Тургеневым заграницей.

―Мы с ним давние знакомые. Встретились на литературном кружке у Плетнева. Тогда мы были молоды и решительны, спорили до хрипоты, порой у нас чуть было до драки не доходило. Теперь страсти поутихли, отношения стали более ровными, хотя не бес подковырок. Цапаемся, правда, культурно не теряя лица, ― возраст не позволяет, бороды вырастили вон какие, да и положение, ― задумался, затем вдруг опомнился: ― Да, что это мы тут стоим на крыльце, проходите в дом, ― и мой радушный хозяин распахнул двери. Затем, Федор Михайлович увидел Государя с мешком на голове и удивился: ― Ух, ты, не ожидал я лицезреть его величество в одеянии человека, приговоренного к расстрелу. Не ожидал.

―Федор Михайлович, Иван Сергеевич тут вам еще подарок прислал, ― и я, сбросив с плеча ружье, подал его классику. Он принял оружие, разглядывая, покрутил его в руках.

―Вот надутая тварь, ― беззлобно бросил слова хозяин. ― Я все-таки подарю ему этот злосчастный телескоп, подарю…. ― Резко вскинув ружье, Достоевский слегка повел стволом и прицелился. Перед глазами предстала фигура Государя. На мгновение у Федора Михайловича вырисовалась из его давнего прошлого ситуация расстрела, его расстрела на Сенатской площади. Только на этот раз под дулом оружия стоял ― уже сам Самодержец. Удовлетворенно ухмыльнувшись, Достоевский опустил оружие.

―Тьфу ты, разыграл меня Иван Сергеевич, надо же, разыграл, ― прижал ружье к себе и растворил своим телом. Будто его и не было. Затем Федор Михайлович сгенерировал телескоп.

―Этот вот прибор, Семен Владимирович, обязательно отдайте своему наставнику. Это ему от меня подарок, ответный. Я давно обещал. Пусть насытится. Видно Ивану Сергеевичу не удалось провести отпуск на славу. У него даже собака какая-то куцая, часто убегает от хозяина, чтобы где-нибудь да под лататься.

Федор Михайлович пригласил меня присесть на диван для беседы. Государь находился рядом возле нас. Миловидка ― собака Ивана Сергеевича в дом не пошла, осталась за дверями, возможно, подзарядившись, она отправилась по своим следам в обратный путь или же устроилась на крыльце, ожидая моего появления. За пределами дома я услышал слабый звон колокольчика и повернул голову.

―Это жена Анна Григорьевна выгнала на луга арендованную у знакомого мужика корову. Дети наши уже большие, но …

―Понятно, чувство неизменности бытия должно присутствовать даже здесь на второй ступени существования, так как «человек на земле — существо переходное, находящееся в состоянии общегенетического роста».― Классик утвердительно кивнул головой, затем, медленно подбирая слова, сказал:

―Я, Семен Владимирович пишу сценарий. У меня как вы знаете героев предостаточно для будущей драмы или трагедии…, ― не могу утверждать, что в итоге получится. Да вот недавно было еще одно пополнение: из ваших мест. Слышали, есть такое село Фовичи, так там, один грузин вырезал всю семью русских.

―Я знаю, кто это, я знаю. Здесь национальность не причем. Это Черный человек, ― влез я тут же в речь Федора Михайловича. ― Он снова вернулся, отвез деньги и вернулся, хотел на время затаиться, но выдал себя зверским убийством.

―Что значит, у людей нет Бога, ― взял снова инициативу классик: ―  Умер он, Бог, ― нигилисты проклятые, везде «нагадили». Базаров растлил людей через идеи Ивана Сергеевича, вашего наставника. Так, что знайте, кто руку приложил, низложив отцов и расширив дорогу детям. Вот Бог и не спасает никого. Да, одна из жертв ― женщина из  Щурово. Она оказалась в Фовичах, можно сказать, случайно: приехала помочь дочери. Ее могло и не быть. ― Федор Михайлович задумался, а затем принялся подробно описывать, случившуюся трагедию: ― Что здесь выходит за рамки? Я пытался понять: четко подобрано, представьте, одно цепляется за другое, легко поддается описанию. ― Классик в двух-трех предложениях раскрыл натуру убийцы, сообщил о том, что изверг работал на одном из предприятий Москвы, «в городе денег», где и сблизился с парнем из названного села. Тот доверился ему, привел к себе в дом, помог в Фовичах приобрести жилье ― домишко, замолвил слово при оформлении гражданства, где нужно поставил свою подпись, познакомил его со своей женой, детьми, соседями. ― Ошибкой  русского парня было то, что он однажды взял у этого грузина на хранение деньги. Правда, сумма большая, ― сказал Федор Михайлович. ― Русский парень находился в столице, когда изверг решил их забрать, не мог дождаться до утра, пришел за деньгами к жене своего товарища. Та, потаенных мест мужа не знала, и объяснить ничего не могла, выложила свои. Их оказалось недостаточно, ― Достоевский сделал паузу, а затем снова продолжил: ― Рядом находилась мать, опоздавшая на автобус, она тоже вывалила содержимое кошелька. Денег все равно не хватало, и грузин распалился: отколотил женщин, затем изнасиловал жену товарища, ее старую мать и малышек, не пожалев даже двухлетнюю больную девочку, метавшуюся в жаре; испугавшись угроз со стороны плачущих женщин, всех убил. Тут же завалился в чужом доме спать, а утром приехал из Москвы его товарищ и, увидев такое кровавое дело, бросился в милицию. Грузин успел его перехватить, связал и принялся выпытывать, где тот спрятал деньги.  Парень погиб, но не сказал.― В заключение рассказа классик сказал:

―Вот и задумаешься, после случившегося, а нужно ли нам приводить к себе в дом разных там грузин, хохлов или молдаван ― помните моего подопечного, который, убегая от таможенников, проехался на машине по двум женщинам?

―Да, помню, вы правы Федор Михайлович, раньше они эти люди, пытающиеся найти у нас работу, составляли единый народ, входили в состав страны под названием Союз Советских Социалистических республик. Этот наш Союз имел другой строй и не вызывал таких жутких разногласий среди населения. Хотя нас русских правительство и тогда прижимало ради идеи интернационализма. Правда, мы за это и поплатились. Кем нас только не обзывали, даже фашистами. А все оттого, что Губачевым для разрушения страны была разыграна национальная карта. Ну да ладно, что важно было в той жизни, например, взять брежневский период: никто не голодал. Хлеба хватало, да и зрелищ…

― Вы, Семен Владимирович, сто раз правы, ― сказал Федор Михайлович. Я осторожно пробежался пальцами по больному месту, массируя его, и выждав время, приступил к вопросу давно меня занимавшему:

―Федор Михайлович, не знаю, как к вам подступиться, вы великий человек и мне неудобно занимать ваше время по пустякам, но я, во что бы то ни стало, хочу заниматься не отдельными персонажами, а овладеть приемом «сценической площадки», не получается у меня на второй ступени существования свести сюжетные линии воедино. Этот мир не похож на тот, в котором я живу, да и книжному образу он не идентичен. Может быть, вы на каком-нибудь примере поможете мне, ― я замолчал, пытаясь сформулировать вопрос до конца, но не успел, классик тут же перебил меня:

―Что вы Семен Владимирович, о какой помощи вы говорите, я сам хочу вас привлечь для проведения одного мероприятия, чтобы разобраться в происходящем. Правда, вам, как и мне, необходимо к нему подготовиться. Для этого возьмите роман о нигилистах, мой, а не вашего наставника. Хорошенько изучите его, ― Федор Михайлович поморщил лоб, почесал бороду и продолжил: ― Я тут однажды присутствовал на постановке спектакля Петербургского малого театра по этой своей вещи. Она прекрасно сделана, нет слов. Распаляешься до такого состояния, что готов подскочить со стула, будто дали пинка, побежать быстро-быстро между рядов, по коридору, резво забраться на подмостки и, вклинившись в происходящую на сцене жизнь, остаться до скончания развития действий, ― классик, на миг умолк, а затем вдруг сказал: ―Там у меня и Иван Сергеевич прописан под именем новеллиста Кармазинова. Ну, да ладно… ― махнул рукой. Затем не сдержался и громко выдал:

―Зацепил все-таки. Я не хотел расстраиваться, но не получилось…. ― Достоевский умолк. Затем снова открыл рот:

―Он ведь умер ведь, как не русский, заграницей в Бужевале близ Парижа и если бы не его завещание, похоронить в Санкт-Петербурге на Волковом кладбище, я бы его никогда не простил, никогда …. ― и принялся креститься.

Мне было не по себе. Мои пальцы в который раз пробежались по больному месту лица, мне показалось, что я сижу у своего наставника Ивана Сергеевича Тургенева на диване «самосон» и все бы ничего, но через мгновение я отчетливо услышу храп графа Льва Николаевича Толстого. Я не выдержал и тут же резко подхватился.

―Да сидите вы, не бойтесь, ― сказал Федор Михайлович, и  хитро сощурив глаза, похлопал меня по плечу. ― Нет здесь его, нет! ― Я тут же подумал: уж не шутки ли Достоевского, там, в усадьбе моего наставника. Может, никакого Льва Николаевича и не было. Он давно уже находится где-то в Раю. Хотя, не соответствия были на лицо.

―Я сейчас не в силах вам что-либо показать, но обещаю, что вы будете приглашены мной на действо, которое состоится, наверное, через месяц, не ранее. Чтобы понять, точнее, проникнуться в то, что будет разыграно, вам необходимо попробовать сделать небольшие сценки у себя на башне, выделив главных героев. Что я еще вам скажу: ― ищите зацепки. Вот вы сейчас думаете о письме вашей подопечной, выпавшем из кармана ее кожаной куртки? ― О, каком-таком письме? ― спросил я, подняв вдруг голову. ― Да ладно вам Семен Владимирович, не думали, так думайте. Да, и еще пользуйтесь прерыванием, этот прием позволяет довести сцену до совершенства. Для этого у каждого писателя на второй ступени существования есть свой определенный жест: я, например, делаю щелчок пальцами, и действие остановлено, следующий щелчок запускаю его, вы не бойтесь, экспериментируйте! ― Он замолчал.

Я сразу догадался, наша беседа закончена и поднялся с дивана, при этом невольно оглянулся. Федор Михайлович усмехнулся и пошел меня проводить до Фединой рощи. В стороне, близ реки паслась рябая корова. Классик сгенерировал ее для жены, чтобы занять женщину, объяснив своей подруге, что арендовал у крестьянина. Она, его Анна Григорьевна на первой ступени жизни была отличной стенографисткой, но задействовать жену здесь в полной мере Федор Михайлович уже не мог, да и не было необходимости, ― Издатель или правильнее выразиться Создатель не стоял над душой, не торопил, здесь ни к чему была поспешность. Классик, находясь на втором уровне существования, это хорошо понимал, понимал и то, что яблоко, прежде чем упасть на землю, должно было созреть.