Буду за тебя молиться

Мои старики после завтрака, затем после обеда и ужина из дня в день торопились из дому, вниз ― на волю. Они четко следовали моим установкам, ― подчинялись им.

Завтрак, обед, ужин здесь на второй ступени существования являлся лишь видимостью, вызываемой привычкой, сформировавшейся на первой ступени жизни, необходимости в трапезе не было, так как чувство голода людей не тревожило, да и не могло тревожить. Ну, если и испытывали что-то, то состояние дискомфорта.

Лифт, едва разогнавшись, останавливался на этаже ниже и в кабину, поздоровавшись, входили Алексей Григорьевич под руку с Оксаной Игоревной. Кто-нибудь из молодых людей спрашивал:

―Вы вниз? ―Тимур Аркадьевич обычно молчал, и отвечать приходилось его супруге Ирине Павловне:

―Да-да, вниз, на прогулку. Нужно после принятия пищи развеяться, засиделись у себя на высоте.

―Мы тоже, ― слышался мягкий голос Оксаны Игоревны.

Алексей Григорьевич уподоблялся Тимуру Аркадьевичу, замыкался в себе, хотя и мог быть общительным.

Для налаживания контактов требовалось время. Они должны были примелькаться, как говорится: «намозолить» глаза и лишь тогда можно было ожидать какого-то результата.

Прогулки четы Гадаевых, Коколева и Козырь начинались от «Останкинской» башни и затем маршруты их расходились. Алексей Григорьевич торопился увести Оксану Игоревну в сторону, не обращая внимания на бездорожье. Он пожилым людям уступал наиболее выгодные по проходимости участки земли. Мне было смешно, ― это видеть и через какое-то время я решил изменить положение и облагородил прилегающую к башне местность, разместив на ней, видимые глазом дорожки, пересекаемые друг с другом. А еще я расставил скамьи для отдыха. Это, я сделал с целью, чтобы мои подопечные могли чаще встречаться и иметь возможность ну, если не подружиться, то хотя бы визуально сблизиться.

Прошло время, и желаемый результат был достигнут. Мои  персонажи все чаще и чаще перекидывались словом. Их вначале интересовали обычные темы, например, погода. Правда, для того чтобы вызвать моих подопечных на разговор о погоде мне приходилось вмешиваться и делать ее разнообразной. Я вызывал в своем мире то дождь, то снег, то жару. Что еще?  Местный ландшафт. Он тоже для них представлял значение. Здесь я тоже прилагал руку, делая его интересным. Для меня не стоило труда вдруг стать ландшафтным дизайнером. Однажды я, исследовав в голове мысли Ирины Павловны, взял и недалеко от «Останкинской башни» изобразил знакомую из прошлого ей и Тимуру Аркадиевичу беседку, чем затронул их сердца. Они почувствовали приподнятое настроение.

―А помнишь, мы здесь, или нет, не здесь, а в похожем месте впервые поцеловались?

―Конечно, помню, ― раздался голосок женщины, чем-то напомнивший Тимуру Аркадьевичу давно забытый ― девичий. ― Как же не помнить и  пожилые люди поддались воспоминаниям. О многом они тогда говорили. Перед глазами у них гуляли Алексей Григорьевич Коколев и Оксана Игоревна Козырь. Взгляд пожилых людей был тепел и восторжен. В них они вдруг увидели себя. Ирина Павловна вспомнила первую встречу. Тимур Аркадиевич знал, что эта встреча была вызвана рассказом отца о новой книге, в которой ребята тайком помогали пожилым людям, ―  Аркадий Антонович умел зажечь сына своими фантазиями, да и не только его. Хорошо это или плохо, но на тот момент у него, возможно, иссякли истории о былых походах красной армии или же он уже не желал наделять ее ореолом славы победителей в братоубийственных стычках. До каких пор? Он стремился обратиться к мирной жизни. Из всей этой истории важно одно, что Тимур и Ирина встретились летом, в дачном поселке, делая добро женщине, потерявшей мужа на войне: мальчик, утащив тайком пустое ведро, принес, в дом воду, а девушка пока женщина находилась у соседки, навела порядок во дворе. Они столкнулись головами друг с дружкой в беседке, ретируясь, чтобы остаться инкогнито для пожилой женщины.

―А помнишь, у меня тогда большущая шишка вскочила, долго не проходила, лоб болел? ―  спросил Тимур Аркадьевич и невольно потер воображаемую болячку.

― А как у меня болел, ты и не знаешь, ―  тут же откликнулась Ирина Павловна, и они вдруг расхохотались. Да, было что вспомнить. Стукнувшись лбами и от испуга, отскочив, друг от дружки, Тимур и Ирина неожиданно влюбились.

Экскурс пожилых людей в далекое прошлое неожиданно омолодил Тимура Аркадиевича и Ирину Павловну Гадаевых и тем самым несколько приблизил к ним молодых людей.

Они, и Алексей Григорьевич Коколев, и Оксана Игоревна Козырь, уступая и позволяя чете Гадаевых заговаривать с собой, внутренне меняли их натуры. Только через эти изменения те могли понять своего сына Егора. Даже после смерти своего чада они ― родители не находили места, тревожились. Он их беспокоил. Не знаю, как бы они отнеслись, наблюдая его рядом с собою, и имея возможность общаться, может быть, тут же отторгли, заставили себя забыть и не вспоминать о нем, но, находясь вдали от своей кровиночки, они только о нем и думали.

―Умер Егор оттого, что людям сделал зло, ― не раз говорил Тимур Аркадьевич своей супруге. ― Даже быстрый уход из правительства не спас его. Такого натворить? Просто уму непостижимо!

―Ну, нельзя же так говорить о родном сыне категорично… ―  тут же, пытаясь смягчить слог мужа, парировала Ирина Павловна. ― Мы же ничего не знаем. Я уверена он людям зла не желал, он хотел как лучше, так получилось. Необходимо разобраться. И вот в этом нам могли бы помочь молодые люди, если ты не будешь себя вести как тот бука.

―Хорошо! ― отвечал Тимур Аркадьевич, теребя рукой короткие седые волосы на затылке. ― Может, и могут помочь, а может, и нет. Это наш с тобой крест. Я согласен пополной отработать все  свои грехи или же броситься головой в Ад ― поминай тогда, как звали.

―Не смей мне заикаться об Аде! Не смей! ― повышала голос Ирина Павловна и, отвернувшись, замолкала. Тимур Аркадьевич тоже закрывал рот, но после таких разговоров, он сам шел на контакт с молодыми людьми. Супруга тут же находила его ладонь и мягко, в знак благодарности жала ее, а еще заискивающе заглядывала в глаза.

Алексей Григорьевич Коколев был моложе их сына ― лет на десять и оттого советское время захватил всего лишь мельком. Чем оно запомнилось мальчику-пионеру? Обычными продуктами. Они были без выкрутасов: колбаса ― колбасой, которую можно есть, молоко ― молоком, ― оно продавалось в бутылках с большим горлышком, хлеб ― хлебом. А еще в магазинах было много мороженой рыбы: хека, трески, камбалы, ледяной. Мать порой приносила из универсама ранние огурцы, клубнику, черешню, яблоки, арбузы, и конечно конфеты. Ох, как он их любил, особенно шоколадные. Икра тоже была на их столе, правда, не из магазина в институте ее давали женщине вместе с продуктовыми наборами. Однако мальчик от нее отворачивался, замыкал зубы на замок и цедил слова:

―Не хочу я твоей  икры ― ни черной, ни красной. Ну, и что из того, что ее трудно достать, что она дорогая. Я ее не люблю.

Другое было время ― деньги не главное. У матери, она одна воспитывала сына, в красненькой книжечке было написано: «партия ― ум, честь и совесть нашей эпохи». Неизвестно кто как, но она чтила постулаты той своей эпохи и воспитывала сына в определенных рамках. Ум, ― пожалуйста: сын закончил институт. Честь, ― тоже привила. В плохих делах парень замечен не был. К тому же ее Алеша очень был совестливым, о том не раз говорила соседка ― старая коммунистка ― до мозга костей.

Оксана, та являлась порождением девяностых годов, ― перестройки ― времени разлада народов некогда живших вместе ― ее продуктом. Она знала, что такое деньги. Но также как и ее парень не способна была на подлость. Наверное, оттого, что выросла в селе, у людей на виду. Ее едкие слова, как соляная ― желудочная кислота, способная вызвать язву, однажды больно поранили Ирину Павловну. Разговор зашел о людях менявших прежние устои в стране. Пожилая женщина, сын, которой наряду с другими людьми, стоял на верху, пыталась, не разглашая его имени, представить их всех как борцов за новую Россию. Не удалось.

―Да сволочи они все до единого человека. Себе в карман. Ваучеры вначале хотели сделать именными, но смухлевали и вручили на предъявителя, чтобы затем без проблем забрать их и забрали. Где, спрашиваю я вас, где мои две машины «Волги»? А этот Пончик, ― Оксана так выразилась о сыне Тимура Аркадиевича и Ирины Павловны ― так тот, пуще всех старался, в кавычках, конечно, он даже память деда своего предал. Уж ему на том свете воздастся. В Аду его ждет гиена огненная и самая большая сковородка: лижи, не хочу!

Лицо у Ирины Павловны потемнело, а у девушки наоборот стало красным. Супруга Тимура Аркадьевича чуть не упала в обморок. Тимур Аркадиевич тут же ее поддержал и попытался прекратить этот нелицеприятный разговор:

―Оксана Игоревна, да не надо так нервничать. Взгляните на себя. Вы до предела возбуждены. То, что было, то давно прошло. Жизнь не стоит на месте ― меняется и меняется к лучшему. В ней много и хорошего, так ведь? ― Тимур Аркадиевич Гадаев, умоляюще взглянул на девушку. Я побоялся, что она вдруг резко выкрикнет: «Это где много…― в дерьме, что ли?» Но мои опасения не сбылись, Оксана Игоревна неожиданно пожалела Ирину Павловну.

―Да, это так! ― сказала она, отхлынув. ― Вот, оно хорошее, и прижалась к Алексею Григорьевичу. Мне больше хорошего и не нужно. Я бы его, не променяла, ни на Ржавого, ни на Черного. ― Я для себя тут же перевел: ни на Чубаса, ни на Немца. О них говорит Козырь. Больше не о ком. ― Девушка на миг замолкла. Но ненадолго: ― Одна женщина за этим Черным увивалась, раскусила, человек он лживый, и правильно сделала, что бросила. Мне не нужен никто другой, пусть даже он будет олигархом. Да, в нашей жизни всего хватает, но это все из-за непомерной алчности управляющих страной, ― Оксана Козырь энергично махнула рукой куда-то высоко вверх, ― их законов. Они даже честного человека толкают на воровство. Зарплата, например, тысяча рублей в месяц за работу не у частника, а на государственном предприятии. Моя соседка почтальонша Валентина ее получает. Там наверху, наверное, думают, что на нее можно купить мотоцикл. В советское время ― да! Но нет уже советского времени. Эта тысяча  равна рублю. Пусть они все там подавятся своей тысячей, подавятся…. ― Алексей Григорьевич заметив, что его подруга снова начинает распаляться, принялся девушку успокаивать.

―Не нужно говорить о плохом. Не нужно. ― Оксана Козырь замолчала. Примолкла и чета Гадаевых.

―Не выгодно жить в России, работают, то есть производят продукт всего лишь тысячи человек, а миллионы на заднице сидят, ― за ними ведь нет ничего. Такое положение разорительно для любой страны, разорительно, ― вдруг сказал Коколев и спор разгорелся снова сильнее прежнего.

―Мы не в состоянии платить налоги. Отчего? «Вверху» на крупных предприятиях зарплаты для топ-менеджеров задраны, до неимоверных размеров, «внизу» ― нищенски малы. Я, чтобы хоть как-то свести концы с концами вынужден работникам деньги выдавать в конверте. Об этом всем известно: правительство знает и радо-радешенько. У них есть возможность обелить себя. Они вниз кивают на нас и говорят: «Мы и рады не воровать, да не можем, мы вынуждены брать. Оттого, что народ наш вор, «химичит» и не додает в казну».

―Я пыталась открыть свою фирму, ― выпалила резко со злом его подруга Оксана Игоревна, ― не откроешь. Рекет не дает работать. Появляются люди, желающие тебе оказать помощь в кавычках. Честно, нельзя. Нелегально работать на много проще и ненакладно. Правда, все это до поры до времени. Отчего бы администрации не заняться восстановлением предприятий и организаций тех, которые были раньше, и навязывать их достойным людям. Возможно, что «крышивание» тут же и исчезло бы.

―Она права, ― поддержал Оксану Игоревну Алексей Григорьевич. ― Это в Москве порой можно затеряться как-то обойти «крышу». Да и то мне приходилось брать в штат крепких парней. Они почти не работали, так по мелочи, но за то я за ними был как за каменной стеной.

Домой чета Гадаевых и пара молодых людей, возвращались не в настроении. Правда,  вместе. На душе у тех и у других был неприятный осадок. Его бы смыть огромной волной взаимного понимания. Но для того, чтобы поднять эту волну, необходимы были силы. Их, у моих подопечных еще  не было.

Мне трудно было выяснить, кто из моих подопечных выразился, что рыба гниет от головы, но этот штамп мучил Тимура Аркадиевича. Он долго не мог заснуть. Лицо фосфоресцировало, да и по телу нет-нет и проходили электрические судороги. Ирина Павловна успокоилась значительно раньше супруга. Она умела, вдруг, отчего-то засомневавшись, в сыне, убедить себя в том, что он не виноват, просто его подставили нехорошие люди. Они, благодаря сыну заработали миллионы долларов и покинули страну. Живут в свое удовольствие. Те, которые заработали меньше, остались. Делают деньги. Однако и они не верят, что их отпрыск виновен во всех безобразиях, произошедших в стране, они его даже считают правым. Иначе нельзя было. Нельзя. Их лица мелькают на трибунах. Благодарственные слова они возносят ему, их сыну. А сколько было цветов на похоронах, ― нет, не мог он быть извергом, ― думала Ирина Павловна. Девушка неправа. Неправа. Она молодая, поэтому не понимает. Плохо, что озлоблена. Ох уж эта молодежь.

Коколев и Козырь, поднявшись к себе в помещение, возобновлять спор, не захотели. Смысла в том не было. Правда, Оксана Игоревна не удержалась, и высказалась о пожилой чете, их беспокойстве.

―Ты заметил, эта Ирина Павловна что-то скрывает, да и Тимур Аркадиевич тот еще орешек, попробуй, расколи его.

―Не нужно его колоть, ― сказал в ответ Алексей Григорьевич. ― Мне радостно было слышать, что я для тебя, то хорошее, что было и есть в жизни. Я тебя люблю. ― Молодые обнялись и затихли довольные друг дружкой. За окнами темнело. Спускался вечер. Рукотворный. Я был его создателем. Окунув своих героев в темноту, я желал их всех примирить. Для этого мне не жалко было энергии, я был готов потратить столько, сколько необходимо.