Буду за тебя молиться

Достоевский меня ждал. Я и представить себе не мог, что там, у него все будет совершенно по-другому и мои «репетиции» не особо значимы. В действе найдет место всего лишь один мой эпизод. Однако та работа, которую я проделал, давала мне опыт режиссуры, что для меня было важно.

Закончив прогоны, я изъявил желание оповестить о том Федора Михайловича, было достаточно одного моего порыва, и до меня тут же донесся негромкий сухой голос классика:

― Я жду вас Семен Владимирович. У меня все готово к приему. Господа, собрались и какие господа!

―Хорошо! Сейчас буду, ― сказал я, отчего-то поднял руку, затем энергично с большей, чем обычно силой щелкнул пальцами, тут же произошло чудо ― перемещение. Вместе со мной у дверей дома классика оказались Гадаевы, Коколев и Козырь.

Федор Михайлович стоял у порога, принимал гостей. Он с улыбкой открыл двери и, посторонившись, первыми пропустил нас вовнутрь.

―Здравствуйте господа, заходите в мой дом, ― торжественно произнес Достоевский и повел нас в гостиную ― огромное помещение. Что мне бросилось в глаза: рядами  стояли стулья, на них сидели люди, несколько в стороне, особняком Государь, Ленин, Сталин, Ецин, Гадай, Губачева ― бывшая первая леди уже несуществующей страны ― СССР. Рядом, возле элегантной женщины находился «пустой» стул, не хватало ее супруга: лысоватого человека с черным пятном Диавола, он пока был недосягаем, но «серый кардинал» ― его идеолог присутствовал, и не только он, но и другие участники грандиозных изменений мира, все сидели на отведенных им местах.

Мои подопечные разместились на свободных стульях среди людей, составляющих большинство. Я проводил их глазами и вдруг увидел знакомый мне силуэт человека в черной шапочке натянутой на широкий лоб, приплюснувшей уши. Он мелькнул и спрятался за спинами людей.

―Федор Михайлович, Федор Михайлович, это кто? ― не удержавшись, задал я вопрос.

―А-а-а это? Грузин. Я о нем вам говорил. Это тот тип, который в Фовичах вырезал русскую семью. ―У меня было желание подойти и сдернуть шапочку, заглянуть ему в лицо, но я не мог этого сделать, так как шел следом за Федором Михайловичем. У него для меня было отдельное место.

Я оказался не единственным писателем, приглашенным на действо. На диване сидел недавно почивший метр, почесывая свою бороду; увидел я и знакомых уже мне людей Андрея Пельмина, Василия Голвачова, и своего наставника Ивана Сергеевича Тургенева. Незнакомый мне человек тут же поднялся со стула и назвал себя. Это был Игорь Луканенко. Федор Михайлович шепнул мне, что в скором времени должен подойти и граф Лев Николаевич Толстой. Наверное, задерживается, дела не пускают или же Софья Андреевна ― супруга «расшалилась». Для него было оставлено массивное кожаное кресло. Я поприветствовал гостей классика, уселся на предложенный мне стул и стал оглядываться.

―Семен Владимирович, видите там, у окна, несколько левее четверо русских парней?

―Да-да, вижу, ― ответил я.

―Это прибыли за несколько часов до нашего мероприятия из одного Карельского городка Кондолога. Там в конце августа 2006 года разыгралась жуткая трагедия. Ребят зарезали кавказцы, набросились на них с криками: «Аллах Акбар» и начали наносить острыми ножами удары. Жутко.

―А рядом кто это? ― задал я вопрос.

―Тоже жертва кавказцев. Один из футбольных болельщиков. Был убит в 2010 году. За него на манежную площадь вышла вся Москва. С трудом удалось удержать в городе покой. Одно мгновение и русские поднялись бы. Кое-где мелькали знамена с фашистской свастикой, а ни какой-нибудь там стилизацией. Вот так. Это дело на самотек пускать ни в коем случае нельзя. Я думаю, что нам удастся разобраться в разногласиях, которые вызывают фашистские настроения у наших людей. Не зря здесь на заседание собрались люди разных эпох, национальностей и поколений.

Я огляделся: из гостиной была убрана вся ненужная для данного мероприятия мебель; фортепьяно, однако стояло. Я представил заседание заговорщиков из «Бесов» Федора Михайловича для конспирации, разыгрывающих праздник ― именины. За инструментом сидел господин Лямшин, больше не кому. Неожиданно для присутствующих он, взглянул на женщину, ― это была Арина Прохоровна, и неистово принялся бить по клавишам. Какофония какая-то, не музыка. Из зала кто-то не выдержал и закричал:

―Да уймитесь вы, уймитесь, перестаньте барабанить! Тут люди собрались дела великие делать, ― Музыка также неожиданно как началась, ― прекратилась. Я приподнялся со стула и посмотрел, кто это мог сказать и увидел Черного человека и про себя хмыкнул: «Тоже мне великие дела ― взрывать с людьми дома, самолеты, поезда в метро и наземные составы, следующие, например, из Москвы в Санкт-Петербург. Ради чего?

―Я же говорил, ни кто нас не подслушивает, да и окна в доме очень высоки, ― выкрикнул Лямшин, находящейся рядом Арине Прохоровне. ― Зачем нужна эта музыка?

Другой голос из зала предложил вотировать заседание, для чего выбрать президента и тут же назвал кандидатуру Государя. Егор Гадай, словно ужаленный пчелой в мягкое место,  резко подскочил на стуле и что есть мочи закричал:

―Я предлагаю Ецина! Он тоже лицо знатное, хотя будет и из простых людей. ― В зале все засмеялись:

―Как это лицо знатное, но из простых? ― тут же спросил Николай Всеволодович Ставрогин. ― Такого быть не может. Или барин или холоп, вот и все.

―Господа, хотите чаю? ― спросила, войдя в зал, женщина в сарафане и высоком чепце.

Я узнал ее. Не помешала даже напяленная на нее крестьянская одежда, хотя если ее переодеть в современный костюм она соответствовала бы изображениям на фото, которые мне показывал Борис Иванович, муж племянницы Людмилы.

―Как ее звали? Ах, да! Лидия Сергеевна! Это на нее наехала машина, управляемая хохлом или молдаванином. За ним гнались таможенники, и он, обезумев, неистово давил на педаль газа.

―Господа, хотите чаю? ― снова повторила Лидия Сергеевна.

―Дайте, и сливок добавьте, ― раздался из зала чей-то голос.

―Кому дать?

―Мне, Николаю Всеволодовичу Ставрогину.

―А я бы коньяку выпил, ― сказал  персонаж Верховенский из того же произведения Федора Михайловича ―  «Бесы».

―Кто желает, чтобы было заседание, предлагаю поднять руку вверх, ― громко выкрикнула Арина Прохоровна.

―А может, кто-то и не хочет заседания? ― это был не Ставрогин. Возможно, Вергинский. Я не достаточно хорошо ориентировался в лицах и мог ошибиться.

―Господа, мы выбираем президента, и я уже предложил кандидатуру Ецина. ― громко сообщил в зал Егор Гадай. ― Давайте проголосуем. Кто «за» ― поднимите руки. ― В зале зашумели, но поднимать руки «народ» не торопился.

―Я, предлагаю Ленина, ― высказал свое мнение Феликс Эндмундович Дзержинский и почесал маленькую бородку. Он тоже оказался в этом зале.

―Если вы за Ецина, то руку нужно поднять или не поднимать, ― спросил кто-то из присутствующих.

―И я не понял, когда руку нужно поднимать? ― высказал свою неосведомленность один из персонажей Федора Михайловича.

«Народ» загалдел, но тут вмешался хозяин дома и щелкнул пальцами, ― словно перемотал часть пленки. Правда, тихо не стало, но мероприятие сдвинулось с места: в центре зала стояла Губачева Раиса Максимовна и говорила о своем муже. Я догадался: она предлагала его кандидатуру. Рядом прыгал что тот мячик Егор Тимурович Гадай и всячески мешал ей:

―А где твой Губашлеп, где? Нет его здесь. Нет. Он только болтать и мог, хорошо болтать. Отъявленный брехун. А как дошло до дела, так он сразу же и в кусты, то есть укатил в свой Форост. Я и Ецин. Мы все сделали. Мы… ― Гадай закашлялся и затих.

―Товарищи, вызовите сюда Яколева. Он был идеологом всего мероприятия ― перестройки страны. Его слово закон! ― выкрикнула Раиса Максимовна. ― Мы обязаны его непременно выслушать. Даешь, Яколева, Яколева!

―Этого бы идеолога да как гниду, к ногтю. Раздавить, товарищи, раз-да-вить, ― по слогам произнес, прятавшийся за спинами Черный человек, ― да и Пончика тоже, не мешало прижучить, ― оттолкнув Егора Тимуровича Гадая неожиданно громко закончил он свою речь и снова на время исчез за спинами людей. Исчез, но не для моей подопечной Оксаны Игоревны Козырь. Она его видела и тут же поддержала. Гадай, мячиком прыгал у нее перед глазами, то, открывая Черного человека, то, пряча его. Коколев Алексей Григорьевич пытался успокоить свою девушку. На миг она затихла, пока копалась у себя в карманах, затем достала известное мне письмо, развернула исписанный лист бумаги и снова открыла рот:

―Я сейчас тебе прочту, я прочту! ― сказала Оксана Игоревна, обращаясь к Егору Гадаю. ―Ты, наверняка, не удосужился прочитать мое последнее послание. Да и не известно читал ли ты мои предыдущие письма:  народная правда может и глаз выколоть.

―Что это еще за глупости, ― с запозданием и со злостью в голосе сказал Ецин. ― Что это еще за глупости. Мы же условились ― все здесь господа, даже нищие, но господа. Я на танк у «Белого дома» забирался ради чего? Чтобы все стали господами, все, без исключения, ― и он попытался щелкнуть пальцами, но не удержался и упал.

Николай Всеволодович Ставрогин нехотя засмеялся и спровоцировал смех зала. Некоторые из присутствующих на заседании просто покатывались. Федор Михайлович снова вмешался в процесс и навел порядок.

―Господа, вы знаете из истории, что Николай второй он же кровавый, зачем нам избирать президентом такого человека?

А Губачев, а Ецин они разве не кровавые? Люди, вспомните погромы в Сумгаите, саперные лопатки на головах граждан Тбилиси. Танки в Вильнюсе, захват телебашни, а затем, что творилось в Москве, а? А Приднестровье, Карабах, Фергана, Баку и снова Москва, да и многое-многое другое… Мало они загубили людей своей свободой? Зачем отпустили вожжи «русской тройки» на крутой опасной дороге. Несись куда хошь! Хошь с обрыва в пропасть, разбивайся, так что ли? Вот и разбились! ― Выкрикнул из зала голос.

Я поднял глаза, но человек их говоривший исчез, будто его и не было. Это был Черный человек. Он явно желал жить в Союзе и мстил стране, которая отторгла его маленькую республику от себя. Душа его желала широты, той, которая была возможна в СССР. Он не нашел того чего искал в усеченном пространстве новой России, оттого и мстил. ― Один предатель, другой властолюбец, ― выкрикнул Черный человек, я увидел, как он потянулся рукой к голове, ― думал, сейчас снимет шапочку и даст себя опознать, но нет, ошибся, грузин лишь почесал затылок и продолжил: ― Для того чтобы порулить страной Ецин в Беловежской пуще собрал выродков и за бутылкой они все порешили. По воспоминаниям одного из его телохранителей Ецин подошел к карте России, обнял ее руками и развязно произнес: «Ну, теперь надо мной никого нет!» Вот бы его, Бурбулкина, Гаврилина, Старовую, Явлинова, Чубаса да и многих других лукавых приспешников, да поставить к стенке, проблема тут же была и решена. Но предателю Губачеву это было уже не выгодно. Он получил от Запада и Америки свои тридцать серебряников и оттого тут же заключил с Ециным мир, уступив место у руля страны.

Наступила минутная тишина, и тут же раздался голос Коколева. Он не желал, чтобы возглавлял собрание кто-то из его современников:

―Николку, Николку в президенты. Он пострадал из-за того, что не мог поступиться христианской православной верой. Он и прав, он и виноват! Одной рукой царь отправлял солдат, чтобы они расстреливали народ, затем, убоявшись Господа, тут же другой ― неистово крестился. И как крестился…

―Это, как в книге Максима Горького есть такой персонаж Булычев, он говорит, если я украл, да церкви дал, я не злодей, а праведник, ― выкрикнул кто-то из зала, спрятав лицо. Правда была колючей. Это поняли многие, но отчего-то большинством голосов был избран Государь Николай второй. Он, чинно встал, слегка склонив голову, поблагодарил присутствующих и уселся в кресло. Егор Тимурович Гадай и еще некоторые люди из зала были недовольны и ворчали. Ецин, поднявшись с пола и устроившись на стуле, кому-то рядом доказывал о необходимости раздела страны:

―Кто из политиков, в то время мог удержать страну в рамках ― границах бывшего СССР? ― ГКЧП? ― он помолчал и сделал заключение: ― Да никто! Меня винить не за что. Значит, так должно быть!

―Сволочь! «Берите свободы, сколько проглотите», держи карман шире! ― прошептал Черный человек, скрывавший свое лицо. Следом за ним, перекрывая его шепот, голос четко произнес:

―Должно так быть? Да я тебя, ишь ты, должно! Не должно! Мы голосовали на референдуме за целостность страны. Хотя Губачева Михаила Сергеевича Запад и Америка тогда уже купили, и он готов был сдавать территории. Развал страны был необходим ему для смены строя ― перехода от социализма к капитализму. Я помню, он орал в телевизоре, из динамиков радио, в толпах народа на улицах, фабриках и заводах, пропагандируя Яколевскую перестройку, ходил весь в лучах славы, как дурачок, опьяненный похвалами, ― четко произнес тенор из зала. Так мог сказать лишь только Лигачев, но этого политика на втором уровне существования еще не было. Да и голос у него был ниже и жестче. Тот же тенор снова произнес:  ― Ему бы вас, Кравчика и Шушкина в тюрьму, а затем отдать под суд, не простой, а суд народа.

―Да-да, ― послышался твердый голос Государя, ― мешок на голову и тому, и другому, и третьему, и на эшафот. ― Федора Михайловича эти слова заставили передернуться: ― Они, цари все такие. Им бы людей вешать, расстреливать, да морить в тюрьмах, ― услышал я его голос. ― Вот тебе и христианин. Вот тебе ― «и прав, и виноват».

―Армия была сильна, ― снова ворвался в зал тенор. ― Она не позволила бы развалить страну, не позволила, но эта сволочь подсказала, что и как, затем устроила на виду у всего мира позорную посадку самолета с немчиком на красной площади, заметьте, неслучайную, а спланированную, для того чтобы развязать Губачеву руки: тут же «полетели головы» из высшего командного состава. Повесили маршала Ахромеева, дали в руки пистолет генералу Власову, других противников и непредсказуемых людей, имеющих свое мнение, уволили. Обстановка в стране стремительно накалялась и вот Яколев, боясь предстоящего съезда на котором Центральный комитет готовился снять Губачева посоветовал создать ГКЧП ― отдушину для народа, ее заметьте, создали инициаторы перестройки. Сам Губачев постарался, руку приложил. Я думаю, была еще одна причина ― попугать Запад и Америку. Генеральный секретарь КПСС пожелал еще дополнительных серебряников, и они дали их ему, и давали много раз даже Ецину носили чемоданами «зеленые», а он после говорил в своих выступлениях-отчетах, появившись перед телезрителями: «Не знаю, куда четыре миллиарда долларов делось, не знаю. Транш ― тю-тю. Вот так!» ―Тенор многое еще хотел сказать, заикнулся об Уренгое и диверсии иностранных специалистов, заведомо разработавших ущербную программу запуска второй ветки газопровода. Его ввод позволил бы увеличить вдвое приток валюты в страну. Затем он упомянул о Чернобыльской трагедии и о стремительном падении цен на нефть. Дядя Сэм постарался, ― съездил на Ближний восток и где надо надавил, угрожая ядерным оружием.

―Все это было спланировано и произошло не в одночасье, но в итоге вызвало в стране экономический кризис, ― констатировал тенор, хотел еще что-то сказать, но тут поднялся хохол или молдаванин и сказал, что все эти Губачевы, Ецины, Гадаи, да и не только они ― сволочи! Затем я увидел Черного человека и вздрогнул.

―Сними шапочку, сними шапочку, ― шептал я. Мне не терпелось его опознать.

Но изверг не снял, а принялся во все горло кричать:

―Да-лой! Да-лой! Да-лой!

Народ из зала тут же подхватил слова Черного человека. Среди скандирующих людей, Федор Михайлович показал мне жертвы из Фовичей этого изверга: несчастную молодую женщину и ее мужа. Рядом возле них отчего-то недоставало старой матери, а еще погибших от его рук детей. Достоевский объяснил, что они вознеслись в Рай. Я тут же попытался обратиться к Евангелию и припомнил слова, указывающие на то, что однажды и убийцы и их жертвы будут стоять рядом. Вот они и стоят. Что их примирило? Смерть!

Из массы народа вверх тянул руку Шигалев, персонаж книги «Бесы». Но, кто его видел, кто его слышал? Никто. Народ скандировал. Он, однако, не хотел остаться для истории не замеченным. Зачем тогда ему было появляться на этом заседании. Человек готовился к нему: штудировал книгу, не чужую ― свою. Он написал ее для того, чтобы поразить русский народ новым мироустройством. Шигалев  желал возвыситься над массами. Не дождавшись приглашения, он неожиданно резко выкрикнул: ― Прошу слова! ― Кто-то, с натугой, перекрикивая аудиторию, ответил ему: ― Имеете право! ― Наступила тишина и  персонаж «Бесов» тут же, принялся говорить о созидателях общественных систем с древнейших времен до настоящего времени, называя Платона, Руссо Фурье, обозвав их мечтателями, сказочниками, а затем глупцами, противоречащими себе, он принялся объяснять свою версию. Одну из самых новых-преновых.

―Эта новая форма устройства мира нужна теперь, ― заявил Шигалев, ― мир испытывает в ней необходимость, и я предлагаю ее. Для изложения мне необходимо десять вечеров ― столько глав содержит моя книга.  Отсюда я в отчаянии… Не знаю господа, как это все вам подать!

Зал затих. Вместе с тишиной начал гаснуть свет, будто кто-то медленно поворачивая ручку трансформатора, планомерно снижал напряжение в сети. Еще мгновение и наступил бы кромешный Ад, но нашелся человек желавший Ада, однако не таким образом, ему непременно нужно было продлить агонию. Не единожды звук и свет должны были глохнуть и гаснуть, а много-много  раз.

―А мне понятно отчаяние Шигалева! Выходит все дело в его отчаянии. Я предлагаю вотировать, нужно нам слушать все это или же нет! ― выкрикнул Вергинский и продолжил: ― Тут господа не то-с, не то-с. Господин Шигалев предан своей идее. Мне известна книга Шигалева. Он в ней предлагает разделить человечество на две неравные части. Одна десятая доля ― я тут же все понял: это, например, Чечня, или Татарстан, или северная Осетия… ― применительно к России, а если к СССР, то могла быть Латвия, или Литва, или Эстония, или Грузия, … ― получают свободу личности и безграничное право господства над остальными,  девятью десятыми. Ясно, что другая большая часть ― это русский народ ― должна потерять, обратиться как бы в стадо, достичь первобытной невинности, то есть равного положения, ― сделал ударение Вергинский, затем продолжил: ― работать, однако будут, ― остановился и повторил последнюю фразу, слегка ее изменив: ― работать, однако, будут и должны, ― затем громко напыщенно засмеялся и долго не унимался.

―А вот тебе, накоси-выкуси, ― выставил перед носом Вергинского кукиш, дохлый мужичонка, одетый в обшарпанную телогрейку, на голове у него была шапка с торчащими, во все стороны неуклюже завернутыми ушами. Он хорохорился и не унимался: ― На что мы свободу завоевывали, коммунистов сгоняли, а? На что? Нас теперь уже работать не заставишь ни под каким условием. Не за-ста-вишь! ― по слогам произнес он последнее слово. ― Да и не должон русский человек работать. Гусь, ты лапчатый. Лозунг: «Кто не работает, тот не ест» ― не для нас ― это для Европы. Я уже давно для себя нашел другой: «Кто не работает, тот пьет!». Вот так! ― Неизвестно как долго бы распинался перед барином этот пьяница, однажды замерзший по пути домой из кабака, если бы его своим плечом не отодвинул  Шигалев.

―Я, предлагаю русскому народу Рай, Рай, понимаете, вы это! ― закричал он, широко открывая рот:  ― Рай, этим девяти десятым, за счет их равного положения между собой. Рай, для большей части людей! ― и он поднял вверх указательный палец, чтобы привлечь внимание аудитории, ища приверженцев среди толпы народа.

―Чушь какая-то. Я бы вот этих девять десятых взял бы и взорвал, а оставил бы кучку людей образованных и стал с ними жить поживать! ― раздался голос Ставрогина, а может и не его, я не заметил, так как разглядывал своих сотоварищей писателей: Пельмина, Луканенко, Голвачева, пытался определить их реакцию на происходящее. Кресло, оставленное Достоевским для Льва Николаевича, все еще пустовало. Мне хотелось хотя бы издали посмотреть на этого «человечища». Одного голоса для меня было недостаточно. И то, что он отсутствовал, угнетало меня.

―Вот, это правильно! Вот, правильно! ― задребезжал голос другого оратора. Он имел неприятный акцент.― Я тоже бы взорвал их всех, в их гнилых домах, в самолетах, в метро, в поездах, и все оттого, что они не в состоянии изгнать своих кровопийц, тиранов, готовы на них работать и им покланяться, ― крикнул Черный человек и захохотал громко и пронзительно. На голове у него была шапочка. ― Это они со своим Ециным оттолкнули нас. Мы, видите ли, чучмеки, чурки не обтесанные, черные. Мы и будем для них черным возмездием. Будем, ― выкрикнул Черный человек, и его фигура неожиданно завибрировала, Амплитуда колебаний росла, и скоро я заметил, что он подобно колоде карт вбирает в себя множество лиц. Где-то недалеко от Гадаева Егора Тимуровича мелькнул еще один Черный человек и тоже в шапочке. Он тоже громко смеялся и вибрировал, двоясь, троясь…. Затем еще. Отчего многим присутствующим в этой гостиной стало страшно. Я в упор взглянул на президента. Государь крестился и говорил: ― Свят, свят, свят. ― Черные люди уже не прятались. Их становилось все больше и больше. Они множились. Каждый из них вбирал в себя всех тех людей, которых он однажды послал на смерть и те, совершив теракт, взяли с собой других, оттого он вначале раздвоился затем вместо двух, появлялось три человека, четыре, пять…. Гостиная заполнялась подозрительными личностями. ГИБДДэшник майор Гришулин, тоже присутствовал на второй ступени, так как при проверке документов на дорогах Чечни нарвался на сопротивление и, приняв неравный бой, был расстрелян из автомата. Он хватался за невидимую кобуру и готов был пустить в ход табельное оружие, хотя свою задачу уже выполнил: пристрелил нескольких черных людей. Рядом с ним топтались русские мужики из карельского городка Кондолога. Да и футбольный болельщик не отставал, готов был занять оборону. Назревало что-то непонятное.

Я увидел, как поднялся Игорь Луканенко. Он держал в руках ноутбук и торопливо вносил изменения в свою последнюю книгу о проходах через башни-таможни в новые миры и о людях контролирующих этот проход, добиваясь невозможного. Писатель довольно быстро взял усадьбу Достоевского в кольцо, построив из красного кирпича башню-таможню при этом, заменил одну из стен дома. Я уставился на эту стену и увидел, что на ней проявляются двери. Одна из них вдруг резко с шумом распахнулась настежь. Народ тут же с ужасом отхлынул от нее в стороны.

―Они, ― эти черные люди, здесь, ― на второй ступени существования плещутся, ну, что те рыбы в воде, ― прошептал классик. ― Провокаторы проклятые! ― Затем до меня донеслись слова: ― Да-а-а, история повторяется. ― Оглянулся чтобы увидеть кто это сказал, но тут неожиданно для собрания пронзительно закричала Ирина Павловна Гадай:

―Не виноват, не виноват мой сын! Не трогайте его, не трогайте! Оставьте моего мальчика в покое! ― Голова толстенького, как пончик господинчика мелькнула и исчезла в разбушевавшейся толпе черных людей.

―Мать, что сделаешь? ― прокомментировал я страстный голос женщины. ― Для страны Егор Тимурович Гадай ― это «Павлик Морозов». Правда, этот «Павлик Морозов» ее сын и как сын он ей дорог и, оттого, конечно же, не причем!

―Павлик, Павлик, может Павлов? ― хмыкнул Андрей Пельмин. ― Был еще один такой реформатор… Не забыли!

―Да, знаю я этого Павлова. Масло было три рубля пятьдесят копеек, а вот когда он пришел, то стало стоить, аж пятьдесят рублей, ― сказал Василий  Голвачов, лишь для того, чтобы обратить на себя внимание и не прозевать важный момент. Луканенко заметил его и махнул рукой. Мой земляк тут же подхватился со своего места и принялся наблюдать, за происходящими событиями стоя. У него были готовы к использованию кибернетические пауки и специальная «башня времени» или ствол, не знаю как лучше сказать для перемещения множащейся аудитории черных людей в прошлое, например, к динозаврам в мезозойскую эру или еще куда-нибудь.

Алексей Григорьевич Коколев находился рядом с Оксаной Игоревной Козырь. Они, крепко сцепив руки, препятствовали Черному человеку и его приспешникам из книги Федора Михайловича Достоевского «Бесы», захватить аудиторию. Молодые люди громко скандировали:

―Да-лой,  да-лой,  да-лой!

―Федор Михайлович, это что, никак суд времени? ― шепотом спросил я у классика, наблюдая со стороны представление.

―Да, Семен Владимирович. Правда, запоздалый суд. Я в этом мероприятии ищу объяснений, мне не терпится понять, когда равенство наций, которое пропагандировалось еще русской интеллигенцией, в мои времена, было нарушено до такой степени, что наверх вылезли националисты.

Классик умело расписал роли и сделал несколько прогонов, о чем сам мне до начала этого действа сказал. Заседание должно было проходить гладко, оно вначале и проходило без крика и шума, но вкралась какая-то ошибка. Достоевский вдруг неожиданно это почувствовал. Данное обстоятельство стало заметно и метру литературы, и даже мне ― оно холодило нутро. Словно перед грозой. Ни как не после, когда дышится легко и свободно. Федор Михайлович не зря ерзал на стуле, беспокоился, неожиданно у него в руках появилась железная ручка, та, которой он писал, а тыльной стороной утрамбовывал  папироски. Он крутил ее ― нервничал. Она вдруг вырвалась, упала на пол и покатилась. Пространство гостиной заполнялось тревогой: подобно грому с неба, состояние неуправляемости могло обрушиться в любую минуту и взорвать хрупкий мир усадьбы классика. Это будет крах. Шум в массах нарастал, но пока стрелка не зашкаливала ― децибел шестьдесят, семьдесят, вот сейчас восемьдесят... Нагрузка на уши была терпимой. Рок музыканты и сто двадцать дают своими инструментами ― легкие, ну прямо как жесть дрожат.

―Да-лой,  да-лой,  да-лой! ― скандировал зал. Резкий голос, переходящий на визг, что у того певца Витаса ― неожиданно появившегося на подмостках ― сцене и куда-то вдруг исчезнувшего ― заставил зал на миг приумолкнуть:

―Да здравствует двенадцатого июня ― день независимости России! ― Это как понимать? Мы ― русские люди нашли освобождение от хохлов, белорусов, литовцев, эстонцев, латышей, грузин, армян, узбеков, киргизов, таджиков, да и еще многих других народов. Вот теперь заживем, заживем сами по себе, но не тут то было. Отчего-то все они к нам снова лезут. Одни литовцы, эстонцы, латыши … одним словом, прибалтийцы молодцы  ― не суются, правда, напрягают наши уши «словесной шелухой».

― Не суются оттого, что  давят нас у себя, не выходя за рамки ― границы своих стран! ― раздался чей-то голос.

―Ну, и что, главное не лезут к нам, а эти ведь все здесь, ― и выступающий человек обвел пространство гостиной рукой. ― Выгоняйте их из зала. Гоните в три шеи эту шелупонь! Долой!

―Да-лой,  да-лой,  да-лой! ― с новой силой стал скандировать зал. Тут поднялся Государь. Пригладил на теле мундир, поправил неспешно аксельбант. Зал начал утихать. Воображаемая стрелка прибора спустилась на цифру пятьдесят децибел, не меньше. Благоразумие в настоящее время было просто необходимо. Это понимали все.

―Господа, вы выбрали меня президентом заседания. Я как президент против вашего предложения. Малороссия, Белая Русь, Грузия, Армения, Казахстан, да и другие территории с их народами некогда входили в состав могучей Российской империи. Многие из этих земель на добровольных началах. Наша страна часто претерпевала катастрофы. Одну из них создал я и был ее участником. Да вот Ленин или Сталин ― они могут подтвердить мои слова, ― царь без злобы ― христианские заповеди довлели над ним, и нарушать он их в настоящий момент не собирался, ― показал на Ульянова Владимира Ильича, отчего-то сидевшего в настоящий момент не на стуле, а на броневике и на Иосифа Виссарионовича Джугашвили. Тот смотрел на Ленина, задрав вверх голову. На мгновение, изменив свое положение и оторвав взгляд с Ильича, Сталин  вдруг нервно зыркнул на императора.

―Да, да, я подтверждаю! ― поторопился ответить Ульянов. ― Мы, большевики удержали страну от развала. Народу потребовалась уступка ― раздел страны на национальные сообщества ― республики. Этот раздел тогда был просто необходим. Он позволил сохранить страну в определенных границах.

―Жалко мы потеряли Польшу, Финляндию, Прибалтику и другие территории, ― высказал свое мнение Николай второй. Он не смотрел по сторонам, только на собеседника и оттого ничего опасного не видел: стрелка на моем приборе снова стала дрожать, то, подскакивая вверх, то, падая вниз.

―Да, потеряли, но, что было делать? Такое время. Лучше потерять часть, чем все! ― тут же подхватил Сталин. ― Он намеревался рассказать присутствующим в зале о последующих приобретениях ― расширении границ Советского Союза. Это расширение явилось результатом победы вначале в Великой отечественной, а затем и во второй мировой войне.

Я, наблюдая за всем происходящим в гостиной, не удержался и обратился к Федору Михайловичу:

―Вам, не кажется, что у нас в стране режим интернационалистический, был принципиально наднациональным. Более того, он был основан на сильнейшем ущемлении русского народа, возможно, в нем была необходимость, когда все народы жили бок о бок, но при распаде империи, так сейчас называют Союз советских социалистических республик, ему не место. Однако он пропагандируется и существует даже сейчас, иначе, отчего нас русских не пускают, например, в Чечню?  Хотя Чечня официально входит в состав России. Ну да ладно. Не о том речь. Я хочу сказать о странах отделившихся. Для них равноправие должно быть на уровне посольств, официальных документов, нот, коммюнике и еще каких-то там бумаг. Нам бы в нищей России самим между собой не передраться. Хотя понятно должны жить в дружбе, но не сможем пока не поднимем благосостояние народа до прошлого уровня, а затем необходимо найти слова, чтобы убедить людей в том, что нет ничего страшного: одни нормально живут, другие богато, а есть и такие, которые очень богато. Правда, здесь байка о том, что народ богато живет, оттого что он много работает не пройдет, нужна новая идеология, необходимо убедить людей в том, что богатство не главное, важно в человеке духовное начало. А для этого молодым людям должно быть доступно образование и возможность через него забраться наверх, а еще есть религия. Нормального уровня жизни мы можем достигнуть, обходясь своими силами. Нам нет нужды привлекать гастарбайтеров, ― сказал я, передохнул, затем, вспомнив о недавней статье в Интернет-газете, усмехнувшись, выдавил из себя: ― Они, Федор Михайлович, заполонили всю страну, даже в Графском переулке в подвале дома, где вы жили и писали книгу «Бедные люди», заняли места. Словно тараканы: везде и всюду. Я против того, чтобы их давить, но и жалеть чужих людей не нужно, впору пожалеть своих. В жалости чужих людей есть злой умысел: наши богатеи ― я могу назвать некоторые имена, но не буду, ― отдают им то, что необходимо нашим людям, намеренно, при расчете часть не додавая. Бесправные гастарбайтеры живут в невыносимых условиях ― рабы раньше, наверное, жили лучше. Да и еще они на все согласны. Занимая наши рабочие места, они разжигают в нас национальную ненависть. Наши люди не хотят быть фашистами. Нас к этому принуждают. Давать дорогу необходимо богатым людям из других стран, но не нищим выходцам из бывших наших республик, тем более отделившихся от нас ― нам они не нужны. Отделились, ну и катитесь, у нас своих нищих навалом. Не куда девать! Пруд пруди! Об имперских замашках пора забывать. Накорми вначале свой народ, а затем только можно отдать остатки чужим людям …

―Богатая страна и нищая, ― сухо произнес классик. ―Разве такое возможно? ― задаю я сам себе вопрос и отвечаю: ― возможно. Федор Михайлович еще что-то хотел сказать, но Лямшин неожиданно снова склонился над фортепиано и неистово, что есть мочи «забарабанил». Он почувствовал надвигающуюся грозу. Я тоже поднял голову: «сверкали неистово молнии, и грохотал гром».

―Тьфу ты, ― сказал хозяин дома и наклонился, чтобы найти и поднять свою ручку. Он нервно шарил рукой по полу.

―Где она? ― спросил Федор Михайлович, поднял на минуту голову, обвел своих гостей взглядом, и, заметив, стоящего Луканенко тут же попытался его усадить. Но тот воспротивился:

―Нет-нет Федор Михайлович, только не сейчас. Я должен наблюдать за ситуацией и при необходимости быть готовым выполнить свою миссию, миссию, ради которой вы меня позвали на это действо, ― ответил писатель. Достоевский увидел кирпичную кладку глухой стены, не своей ― обычной с окнами, тут же обо всем догадался и умолк. Стрелка моего невидимого прибора приблизилась к ста децибел, чуть остановилась и снова медленно поползла вверх. Пространство гостиной полнилось людьми. Скоро я потерял из виду всех своих подопечных: Тимура Аркадиевича и Ирину Павловну Гадаевых, Алексея Григорьевича Коколева и Оксану Игоревну Козырь. Долго всматривался в толпу, но ни где не находил их.

―Бесы, бесы, всюду бесы, разбегайтесь господа, разбегайтесь, ― неожиданно громко закричал Государь и народ начало лихорадить. Людские огромные волны, подобно морским, бились о стены гостиной ― более всех бесновались толпы черных людей и их приспешников. Достоевский в это время отчаянно шарил руками по полу, ― он ползал на четвереньках, отдав бразды правления ситуацией Луканенко и Голвачову, искал свою любимую железную ручку, из-за которой однажды пострадал. Мне было страшно: я ожидал момента, что вот-вот он напряжет свои мышцы, лопнет вена и из горла хлынет густая красно-коричневая кровь. Мне нужно было что-то придумать, и я нашелся, тут же присел на пол рядом с классиком, принялся для вида шарить рукой:

―Вот она, ваша ручка, ― что есть мочи гаркнул я на ухо Достоевскому: ― Вот она! ― и, подняв вверх руку с зажатым кулаком, встал с пола, следом за мной встал и Федор Михайлович. Это его спасло. Так мне показалось. Я не знал, возможно ли, повторение ситуации, той, что с ним приключилась на первой ступени, здесь ― на второй и если да, то каковы последствия того, что могло произойти?

Я видел лица: Бурбулкина, Гаврилина, Старовую, Травина, Яколева, да и многих других лукавых приспешников, вначале президента СССР Губачева, а затем правителя России Ецина, рядом крутился его любимец Егор Гадай. Нечетко фосфоресцировали тени предателей страны, нанесших ей непоправимый урон. На глаза попался генерал Калугин, бросивший как-то в народ фразу, что страна там, где «задница в тепле», Резун, так называемый писатель от политики, Литвиненко, расторопный ублюдок Березового отравленный радиоактивным полонием, он толкался, лез, желая приблизиться к Ецину, было много и других людей. Всех не перечислить. У них у всех росли рога. Это они сгубили великую страну, это о них и многих других перестроичниках сказал эмигрант и философ Зиновьев: «Метили в коммунизм, а попали в Россию». Нет им прощения. Они, разрушив страну, зародили в России фашизм, направив его себе во благо ― на личное обогащение за счет эксплуатации людей, отделившихся республик. Русский народ, ненавидя гастарбайтеров, обязан этому Губачеву, Ецину  и другим….

Игорь Луканенко оживлял события своей последней фантастической книги. Я увидел не только кирпичную стену башни таможни в другие миры, придуманные им, но и главного героя Кирилла Максимова. Он держал открытой двери таможни, однажды сотворенной на Алексеевской в Москве. Для назначения его на должность таможенника, Луканенко стер все связи соединяющие парня с родителями, друзьями, знакомыми, дав ему взамен бессмертие.

Писатель Голвачев интенсивно делал пассы обеими руками, отправляя в нее толпы черных людей, словно в пропасть. Государь, во все горло  кричал:

―Люди, люди, смотрите это бесы! Вокруг нас бесы! Бесы! ― При этом он неистово крестился. Рядом возле него кучкой жался, сочувствующий императору народ. Они также осеняли себя крестом. Творилось что-то страшное. Федор Михайлович ничего не мог сделать. Он уповал на коллег-писателей с первой ступени Луканенко и Голвачова. Только они могли справиться с обезумевшей толпой.